The Star Splitter

— Здесь дети, — говорит Драко, с трудом удерживаясь от брезгливой гримасы, адресованной Пэнси. Пэнси одаривает его своей самой теплой улыбкой, температура которой примерно соответствует январю в Антарктиде. — Не притворяйся, что тебя это всё еще волнует, — отмахивается она, принимая бутылку вина — единственную причину, по которой он вообще потрудился её разыскать. Он бросает на нее предупреждающий взгляд, и градус улыбки Пэнси слегка повышается — возможно, дотягивает до антарктического июня. — Я же предупреждала: список гостей будет весьма… пестрым. — Я думал, это касается только Поттера, — бормочет Драко, украдкой оглядываясь по сторонам. Поттер явился несколько минут назад, хотя пришли они порознь. Они обсуждали это на прошлом свидании, но Драко попросил не торопить события, и Поттер без проблем согласился. Драко никогда бы не подумал, что слово «без проблем» вообще применимо к чему-либо, связанному с ним и Поттером, но факт остается фактом. Разговаривать с ним, даже обходя острые углы, — легко. «Но поцеловать-то тебя на вечеринке можно? — спрашивал Поттер с глупой ухмылкой. — А за руку взять?» И Драко ответил «да», потому что целовать Поттера, касаться его, льнуть к нему и позволять заключать себя в объятия — всё это тоже оказалось легко. Секса у них еще не было. Поттер вел себя уважительно и терпеливо; единственное, что его действительно злило — это попытки Драко извиниться всякий раз, когда он останавливался. — Не знаю, кто вбил тебе в голову, что ты должен просить прощения, если не хочешь секса... хотя, пожалуй, догадываюсь. Но со мной это работает иначе. Мы не будем спешить. Всё будет только так, как хочешь ты. Поттер повторил это уже в третий раз, когда Драко прервал поцелуи в уединенной кабинке коктейль-бара. Гарри выбрал это место, потому что здесь специализировались на моктейлях — и эта забота одновременно забавляла Драко и заставляла чувствовать бесконечную неловкость. — Я и имела в виду Поттера, — говорит Пэнси с легкой усмешкой; вся эта ситуация, как всегда, ее развлекает. — А также его теней: Уизли и Грейнджер… — Мерлина ради, Пэнс, я не хочу провести весь вечер, уворачиваясь от неё… — …а раз уж я пригласила их, пришлось звать и остальных Уизли. Ты же знаешь, как они плодятся… — Буквально, — мрачно отзывается Драко, косясь на отчетливую рыжину большинства детей, снующих по таунхаусу Пэнси. — Но всё это затевалось ради одной конкретной Уизли. Чтобы помочь нашему дражайшему другу в трудный час. — Что ж, лучше твой дом, чем мой, — замечает Драко. — Потому что Блейз и Джинни, скорее всего, сожгут его дотла. — Давай не будем обсуждать, почему твой дом не рассматривается, — отрезает Пэнси тоном, свежим и колючим, как антарктический воздух. Драко отступает, подняв руки в защитном жесте, спасаясь от ее дьявольского взгляда, пока окончательно не промерз. Драко ныряет в растущую толпу гостей, кивая наименее враждебным Уизли, с которыми встречается взглядом, и слегка улыбаясь их детям, взирающим на него с восхищением. Дети его любят, это неоспоримый факт; он осознал этот феномен еще когда Тедди был крохой. Мальчик тянулся к Драко как мотылек к свету; стоило Драко появиться в поле зрения, как волосы Тедди становились ярче, а черты лица — четче. Они быстро сблизились на фоне ледяного, как ледник, примирения двух бывших сестер Блэк. И главным удовольствием тех времен для Драко была неизменно кислая мина Андромеды, когда отрицать тот факт, что Драко стал любимцем Тедди, стало уже невозможно. Она никогда не стояла у них на пути — «Я не вычеркиваю семью», — процедила она однажды, заставив Мать вздрогнуть так, что Драко прикусил язык, — но и радости не испытывала. Битву за право проводить время в Мэноре вел в основном сам Тедди, особенно когда это быстро стало его любимым занятием. В глубине души Драко с нетерпением ждет момента, когда эти разномастные отпрыски Уизли провозгласят его своим любимцем — и особенно он предвкушает выражения лиц их родителей, когда это неизбежно произойдет. Так что нет, дело вовсе не в том, что он не любит детей или не умеет с ними ладить. Просто, пробираясь сквозь вечеринку с мрачным видом и прихватив стакан виноградной газировки (которая, к его досаде, оказывается невероятно вкусной), Драко думает о другом. Глядя на шумную малышню, он жалеет лишь о том, что Гарри здесь нет. Драко знает, что Гарри, скорее всего, отлично проводит время в Мэноре. Астория там — вместе с Тори, Циннией и Айрис, и до Драко доходили слухи о костюмированной вечеринке: Гарри спрашивал, можно ли ему тоже нарядиться принцессой. Драко, разумеется, заверил его, что он может быть хоть принцессой, хоть кем угодно. Гарри расцветает в любой компании в Мэноре, и Астория нравится ему настолько, что однажды он спросил Драко, не подумывает ли тот на ней жениться. — Она замужем за Тео, — вполне резонно ответил Драко, на что Гарри скорчил рожицу, заставившую Драко подавить смешок. — Я имею в виду, если бы не была, — уточнил Гарри так, словно Драко был беспросветным тугодумом. — Мы с Асторией друзья, но мы не нравимся друг другу в этом смысле. Гарри не совсем понимал, о чем речь, пока Драко, скрепя сердце, не пояснил: — И мне не нравятся женщины в этом смысле. Мне нравятся только мужчины. Это тоже потребовало разъяснений, но прошло куда глаже, чем факт отсутствия романтики между ним и Асторией; в конце концов Гарри, кажется, решил, что это единственная причина, почему они не могут быть вместе. Позже тем же вечером, после многочасовых раздумий, Гарри спросил: — А ты мог бы жениться на Блейзе? Пришлось объяснять, что Блейзу нравятся только женщины, и все это вылилось в целую дискуссию о спектре сексуальности, которую, как он подозревает, не стоило вести с восьмилетним ребенком. Впрочем, Гарри воспринял всё спокойно, и это неплохо отвлекло его от разочарования по поводу того, что Астория никогда не станет женой Драко. В любом случае, Гарри наверняка рад быть с Асторией и своими лучшими друзьями, но Драко все равно скучает. Чем больше времени он проводит вне Малфой-мэнора, крутя роман с Поттером во имя охоты за крестражами, тем сильнее чувство вины — не только за то, что использует Поттера, но и за то, что держит Гарри взаперти в поместье. Он игнорирует доводы Блейза о том, что это ненадежно и не может длиться вечно, решая мелкие проблемы по мере их поступления — наполняя Мэнор доверенными людьми, открывая доступ ко всей территории, организуя обучение. Но он постоянно сталкивается с истиной: это несправедливо по отношению к Гарри. Гарри ни разу не пожаловался, не попросился уйти, даже не спросил, почему ему нельзя. И от этого почему-то только хуже; это слепое доверие, эта уверенность, что Драко — какой-то герой, в то время как он чувствует себя бесконечно далеким от этого звания. Если бы не Поттер, Драко, вероятно, вообще не пришел бы на эту вечеринку. Но Поттер, похоже, одержим идеей их дебюта как пары в компании их довольно разношерстных друзей. Они что-то вроде диковинки; Джинни и Блейзу так и не удалось толком смешать свои круги общения, и Поттер, кажется, считает, что у них с Драко получится то, чего те двое были слишком взрывоопасны, чтобы достичь. Конечно, это делает всё лишь рискованнее и мучительнее. Когда Драко получит от Поттера то, что ему нужно, и сможет отступить в безопасность Мэнора — или пойти дальше, — боли будет еще больше. Люди на этой вечеринке, которые и так его ненавидят, возненавидят его еще сильнее. Драко отводит взгляд от лица Джорджа Уизли, на котором написано абсолютное отвращение, и пытается представить, каково это — когда тебя ненавидят еще сильнее. Он продолжает бесцельно бродить и чуть не спотыкается о рыжеволосую девочку Уизли, которая очень вежливо извиняется, а затем спрашивает, не вампир ли он. — Насколько мне известно, нет, — отвечает Драко и скалит зубы. — Тебе виднее. Есть клыки? Малышка вглядывается в его рот, сузив глаза. — Нет, не вижу. Ой, подожди! Она лезет в маленькую фиолетовую сумочку, идеально подходящую к ее сиреневому платью. Порывшись внутри, она чопорно командует: «Подержи это», — и вкладывает ему в ладонь пакетик с драже. В ее голосе столько властности, что Драко приходится напомнить себе: у Грейнджер точно не было детей. Затем она извлекает маленькое карманное зеркальце в виде пастельно-розовой ракушки, открывает его и подносит к его лицу. — Ты видишь себя? — спрашивает она, и Драко пристально смотрит в маленькое зеркало. Он кивает, затем жестом предлагает ей тоже проверить. — Видишь меня? — Да! Вот ты где. — Вот вы где, — раздается другой голос, и Драко поднимает глаза на Поттера, который расплывается в этой своей фирменной дурацкой улыбке. Драко поднимается с колена — он присел рядом с девочкой, — отряхивает брюки и прижимается к Поттеру, когда тот берет его под руку. — Привет, Роксана, — говорит Поттер совсем другим тоном, мягким настолько, что с сердцем Драко происходит что-то ужасное. — Ты только что познакомилась с Драко? — Она помогла мне подтвердить, что я не вампир, — говорит Драко, с благодарностью кивая Роксане, пока та захлопывает зеркальце и убирает его обратно. Драко возвращает ей драже, сдерживая улыбку, когда она запихивает и их в сумочку, а затем добавляет: — Спасибо, Роксана. Было очень приятно познакомиться. Роксана сияет, глядя на него снизу вверх, так ярко, что Драко уверен: у каждого Уизли поблизости наверняка дергается глаз. Поэтому ее довольно быстро уводят, хотя и не раньше, чем она успевает очаровать и Поттера, спросив, не возражал бы он, если бы Драко был вампиром, встречал ли он других вампиров и не мог бы он ее с ними познакомить. Так Драко узнает, что на самом деле тот факт, что он не вампир — для нее разочарование. — Прости, что немного разрушил ее мечты, — говорит Драко, когда Роксана уходит со своим слегка ворчащим отцом, Джорджем. — Ничего страшного. Когда-нибудь она обязательно встретит вампира. — Поттер выглядит совершенно восхищенным, и Драко понимает, что тот никогда не видел «дядю Драко» в деле. — Удачи этому вампиру, — фыркает Драко, отчего Поттер смеется так громко, что снова привлекает недоуменные взгляды рыжеволосой толпы. Теперь в его ворчливых перемещениях по комнате есть компания — Поттер, который продолжает смешить его сквозь напускное недовольство и с определенным самодовольством замечает косые взгляды. Он, не спрашивая, всовывает Драко в руки вторую виноградную газировку, салютуя своей версией — вишневой (что заставляет Драко задуматься о том, каким на вкус будет их поцелуй позже), — и старательно вовлекает Драко в разговор, когда их перехватывает очередная пара Уизли. Драко не требуется много времени, чтобы понять: это полноценная «демонстрация бойфренда», и у Поттера это хорошо получается. Легко наслаждаться этим какое-то время, греться в ощущении, что ты просто чей-то «плюс один» на такой вечеринке — полной пар, парней и девушек, мужей и жен, как и большинство вечеринок людей их возраста. Драко скучал по этому с тех пор, как был с Джеком; ему нравилось знать, что всегда есть кто-то, кто подержит его мантию, если нужно, займет место, присмотрит за напитком. Драко любит вечеринки, он обычно чувствует себя как рыба в воде, даже если вокруг полно людей, которые его ненавидят. Но ему нравится еще больше, когда у него есть социальная поддержка, и немного пугает то, как органично Поттер вживается в эту роль. Это пугающе, чудесно и вызывает чувство вины. Драко наслаждается моментом, пока не осознает, как это прискорбно, что это не может длиться вечно. Он не должен наслаждаться этим с Поттером — ему нужно разговорить его о крестражах, подвести к решению проблемы Гарри, в котором живет частица души Темного Лорда. Как он может развлекаться, купаясь в этом незаслуженном внимании, когда Гарри сидит дома с душой чудовища внутри? Как он может хорошо проводить время, ведя Поттера по прямой дороге к разбитому сердцу? Желудок сводит от виноградной газировки и стыда. Драко теряет Поттера в группе жен Уизли, болтающих об опасностях драконьей оспы и важности вакцин. Он избегает ликующих взглядов Пэнси через всю комнату и вместо этого ныряет в первую же свободную дверь, тихо прикрывая ее за собой. Драко делает вдох, прежде чем понять, в какой комнате оказался — ему нужно успокоиться. Он начинает опасаться, что вся эта история превратила его в интроверта, и гадает, не станет ли это еще одной частью его жизни, которую придется оплакивать во имя защиты Гарри и решения этого кошмарного дела с Волдемортом. Оглядевшись, он понимает, что находится в кабинете, не слишком отличающемся от того, что на первом этаже Мэнора, хотя, конечно, здесь куда меньше красок и веселья; в этом таунхаусе вообще не так много индивидуальности, как в Мэноре. Комната отделана темными деревянными панелями и оливковыми обоями, единственный свет исходит от тусклых чар в витиеватых настенных бра. Над холодным камином висит семейный портрет, привлекающий внимание Драко: Пэнси, положив руки на плечи Айрис и Циннии, стоит перед своим мужем, Уолтом. Три гладкие черные головки резко контрастируют с его совершенно седой шевелюрой, и хотя Драко, учитывая его собственное положение, не пристало кидать камни в чужой огород по поводу мужчин постарше, он не может удержаться и закатывает глаза с отвращением при виде холодного, высокомерного взгляда Уолта. Уолт не был в Великобритании уже много месяцев, проводя большую часть жизни в деловых поездках в компании любовниц, до которых Пэнси делает вид, что ей нет дела. В последний раз, когда он был дома, он не мог отличить Айрис от Циннии. Драко презирает его за то, что тот ужасный муж и еще более плохой отец, но глядя в эти ледяные голубые глаза, не может не задаваться вопросом: какое право он имеет судить кого-то после того, что натворил сам? Сзади раздается тихий щелчок двери, и Драко оборачивается, ожидая увидеть Пэнси или Поттера. Вместо этого у него все обрывается внутри: входит Джинни, решительно закрывая за собой дверь. Она приподнимает бровь, заметив, должно быть, панику на лице Драко — выражение, которое он быстро стирает, — и складывает руки на груди, останавливаясь перед ним. — Привет, незнакомец, — говорит Джинни совершенно не впечатленным тоном. Драко морщится; он, конечно, ее не винит. — Привет, Джинни, — тихо отвечает он, сдержанно и обреченно улыбаясь. Он избегал ее довольно долго, разумеется, предпочитая переживать факт ее примирения с Блейзом на расстоянии. И, конечно, он не может ей ничего объяснить, а это именно то, чего она от него хочет. Глаза Джинни сверкают, губы сжимаются в тонкую линию. — Серьезно? — спрашивает она, и всё, что Драко может ей предложить — это пожать плечами. — Наслаждаешься вечеринкой? — Не будь идиотом, Драко. Почему ты прячешься здесь? Что, черт возьми, у тебя стряслось? Сердце Драко болезненно сжимается от искреннего недоумения в ее голосе; Блейз действительно ей ничего не сказал. Один взгляд в ее сощуренные, измученные глаза говорит о том, сколько проблем это создало, и это вызывает новый приступ боли. Несмотря на то что Драко наговорил ему, несмотря на их ссору, Блейз хранил его секреты в ущерб собственным отношениям. Он, конечно, не может ничего объяснить, особенно пока продолжается эта история с Поттером. Но, возможно, он сможет хоть немного облегчить вину, если поможет Блейзу. — Знаешь, Пэнси закатила эту вечеринку, чтобы вы с Блейзом во всем разобрались, — легко произносит Драко, откидываясь на большой лакированный деревянный стол и цепляясь пальцами за карманы мантии. Он удобно устраивает задницу на столешнице, опрокидывая рамку с фото, на которое Уолт, вероятно, не смотрел месяцами. — Не понимаю, зачем ты отчитываешь меня здесь, когда Блейз там, снаружи, и его наверняка уже травит твоя родня. Джинни, как обычно, остается невозмутимой. — О, Малфой, давай не будем говорить о том, кто здесь кого травит. Драко издает короткий смешок и качает головой. — Справедливо. И всё же, тебе стоит с ним поговорить. — Он склоняет голову набок. — Под заглушающими чарами, может быть, поставить щит от детей… — Я знаю, что ты делаешь, — говорит Джинни, но уголок ее губ дергается в улыбке. Она всегда ценила его чувство юмора; именно благодаря ему они и подружились, куда крепче, чем удавалось другим. С Пэнси они, напротив, едва выносят друг друга, обмениваясь сквозь зубы вежливыми любезностями и скрытыми колкостями. — Ты не разговаривал со мной целую вечность… — Вы расстались; верность — черта не только хаффлпаффцев, знаешь ли. — …а теперь ты встречаешься с Гарри, из всех, блять, людей… — Ты про своего бывшего? — уточняет Драко и громко, отрывисто хохочет, видя выражение лица Джинни, прижимая подбородок к груди. — …и при этом ты стоишь тут и говоришь мне поговорить с Блейзом, а я должна просто тебя слушать… — Ты ни дня в своей жизни меня не слушала, — говорит Драко. Он допивает остатки виноградной газировки и уничтожает стакан заклинанием, снова пожимая плечами в ответ на ее потрясенный взгляд. — Что? Я отправил его на переработку, не надо… — Драко, — серьезно говорит Джинни. — Что случилось? — И, видя, что Драко снова готовится ответить чем-то легкомысленным и уклончивым, добавляет с легкой дрожью в голосе: — Блейз так за тебя волнуется. Драко замирает, тяжело сглатывая. Он не может смотреть на нее, даже когда она продолжает. — Он не говорит почему, и это нормально — мне не нужно знать всё. Но я никогда не видела его таким расстроенным. Он искренне уверен, что с тобой случится что-то ужасное, или уже случилось и слишком поздно, и это заставляет меня тоже волноваться. Что просто бесит, учитывая, каким мудаком ты был по отношению ко мне. — Я знаю, — тихо говорит Драко, искренне опечаленный болью в ее голосе. — Я знаю, и мне жаль. — Ты его лучший друг, знаешь ли, — говорит Джинни, словно он ничего не сказал. Любовь в ее голосе звучит ясно и бесстрашно, без тени уклонения или легкомыслия. — И я знаю, ты будешь шутить про Грега из-за вашего детства и про то, что выросли с Пэнси, но я думаю, он один из лучших друзей, что у тебя есть сейчас. — Так и есть, — говорит Драко. Нет смысла отрицать. Интересно, можно ли буквально умереть от чувства вины? — Он… он один из лучших людей, которых я знаю. — Он прочищает горло, расправляя плечи. — Я не могу рассказать тебе, что происходит. И не могу сказать вам обоим не волноваться. В основном — и я знаю, что не имею на это права, — всё, о чем я могу просить: будь рядом с ним, когда меня нет. Глаза Джинни расширяются. — Драко, да брось. — Я правда не могу об этом говорить. Но ты будешь ему нужна, я знаю. Он любит заботиться обо мне, но о нем тоже нужно заботиться. — Драко делает вдох, наконец встречаясь с ней взглядом. — Прости, что я такой хреновый друг. — Так и есть, — говорит Джинни, но пересекает комнату и обхватывает его руками, завершая объятие ощутимым тычком в плечо. — Ты такая задница. Конечно, я присмотрю за ним. Я люблю его. — Он сорвал джекпот. — Определенно. — Джинни встряхивает волосами, затем снова сужает глаза. — А твой джекпот… — Не-а, об этом я тоже говорить не буду, — говорит Драко, хотя ему удается придать голосу больше беззаботности, игнорируя всплеск вины. — Это слишком странно. — Мы были вместе минут пять; в этом нет ничего странного. Гарри слишком любит члены, на мой вкус. — Она одаривает его порочной ухмылкой, хотя он видит, как чуть подрагивают ее уголки. — Кстати, об этом… — Нет, мы не… — …а у него симпатичный? — Откуда мне знать! — выдает Драко почти пискляво, отчего она разражается хохотом и трясет его так, что на столе всё звенит. — Ты прелесть. Что ж, придется тебе связаться со мной, когда узнаешь, сверим заметки. — Взгляд Джинни теперь впивается в него довольно жестко, и Драко содроганием вспоминает, что всегда боялся ее куда больше, чем Грейнджер. — И ты его не обидишь. Это звучит как угроза. И вот так просто Джинни становится еще одним человеком, который скоро возненавидит его за то, что он делает. Драко тяжело сглатывает, надеясь, что это выглядит как страх, а не покорность судьбе, и врет ей прямо в лицо: — Не обижу. Драко полагает, что ему стоит быть благодарным за то, что жизнь, полная путешествий во времени, сделала его блестящим лжецом. Джинни отпускает его и даже позволяет еще немного подуться в кабинете в одиночестве, лишь бросив напоследок: — Не задерживайся. Мы по тебе скучали. Когда Драко все же находит в себе силы вернуться, он видит ее сразу — она тихо разговаривает с Блейзом на патио, закатное солнце играет в ее волосах. Блейз встречается с ним взглядом через ее плечо, едва заметно кивает, уголок рта чуть приподнимается, и Драко кивает в ответ, подозревая — или, может быть, надеясь, — что у них всё будет хорошо. Он уходит с патио вглубь таунхауса, не совсем осознавая, что ищет Поттера, пока не находит его. Тот спорит с Грейнджер за куполом приватности; что бы они ни говорили друг другу — а делают они это весьма агрессивно, — звучит как приглушенное радио из соседней комнаты: слов не разобрать. Половина вечеринки наблюдает за ними. Некоторые Уизли выглядят обеспокоенными; один Уизли, в частности, выглядит так, словно предпочел бы покинуть эту планету, лишь бы не оказаться между молотом и наковальней в ссоре лучшего друга и своей давней подруги. Он бросает на Драко панический взгляд, который довольно быстро проясняет предмет спора, и Драко закатывает глаза. Пэнси, Грег, Патриция и Тео наблюдают за сценой с нескрываемым удовольствием; прямо на глазах у Драко Грег призывает миску попкорна, и Патриция шлепает его по руке. Драко как раз размышляет, должен ли он как-то проявить себя взрослым и прекратить ссору, несмотря на то что она явно о нем, но тут Поттер поворачивается и видит его. В его глазах вспыхивает знакомый вызов. Поттер резко рассекает воздух рукой, снимая заклинание с треском магии, который Драко чувствует основанием позвоночника. На мгновение выражение лица Поттера — злое, упрямое, презрительное — так напоминает их юность, что, когда тот начинает решительно шагать к Драко, Драко не может удержаться и делает шаг назад. От этого взгляд Поттера смягчается, а в его прикосновении, когда он заключает Драко в объятия, появляется нежная твердость. За его спиной Грейнджер фыркает и кричит: «Это просто смешно!», но Поттер даже не смотрит в её сторону, кажется, вовсе её игнорируя — он изучает лицо Драко. Его глаза, такие яркие и сосредоточенные только на Драко, словно в комнате больше никого нет, слишком прекрасны, чтобы выдерживать этот взгляд долго. Драко начинает говорить: «Поттер, всё в порядке…», но последний слог тонет в мягких губах Поттера, накрывающих его рот. «О», — проносится в голове у Драко, а потом он чувствует этот вкус: вишня. Вкусный. Драко забывает о зрителях, когда Поттер быстро углубляет поцелуй настойчивым, изучающим движением языка, прижимая пальцы к бедру и ребрам Драко. Он притягивает Драко ближе, поцелуй становится влажным, поглощающим, и голова у Драко кружится так, словно налита той самой виноградной или вишневой шипучкой. Возможно, этот поцелуй продолжался бы и дальше; возможно, они проигнорировали бы волчий свист Тео и окрик Джинни: «Снимите уже номер!», донесшийся с патио вместе с ее хохотом. Но тут в их ноги врезаются две крошечные фигурки, едва не сбивая Драко с ног — колени у него, честно говоря, и так подгибаются. Хватка Поттера удерживает его, и ему приходится моргнуть пару раз, прежде чем он опускает взгляд на Роксану Уизли и чуть менее рыжую девчушку. Они держат каждого из них за ногу и смотрят на Поттера снизу вверх огромными круглыми глазами. — Мы тебя спасаем! — заявляет вторая девочка, вцепляясь в Поттера еще крепче. — От чего? — спрашивает Поттер слегка хриплым голосом; непохоже, чтобы он подыгрывал детям, изображая непонимание. Драко подавляет желание поморщиться, глядя на Роксану и преувеличенно изображая предательство на лице. Это ничуть не мешает ей выкрикнуть: — От вампира! Несколько человек смеются; звук, который издает Джордж Уизли, больше похож на сдавленный хрип, и Драко ждет, что тот в любой момент сшибет его с ног, пока Роксана продолжает цепляться за него. Поттер тоже смеется, его голос теплеет: — Драко не вампир. — Я думал, мы это уже выяснили, — говорит Драко, приподнимая бровь. Роксана тоже поднимает бровь; выглядит это нелепо, и Драко смущенно разглаживает собственный лоб. — Ага, но потом ты применил свой шарм к дяде Гарри, — заявляет она, сжимая его колени с силой, которая могла бы раздробить кости, не будь ей всего лет шесть. Слово «шарм» она произносит с легким французским акцентом. — Что ты знаешь о шарме? — спрашивает Поттер. Он запускает руку в клубничные кудряшки девочки, висящей на нем, и улыбается им так широко, что Драко просто не способен раздражаться. — Доминик мне всё про это рассказала! — Роксана указывает на свою спутницу, которая энергично кивает. — И я слышала, как папа сказал, что ты захочешь поцеловать Малфоя, только если он наложит заклятие. А ты только что его целовал. — Это была гадость, — очень серьезно заявляет Доминик. — Это не было гадостью, — возражает Поттер. Он наклоняется к ним с заговорщицким видом. — Было очень приятно. — Из-за шарма! — Нет, — говорит Поттер. Он обводит взглядом комнату и останавливается на Драко. Его улыбка мягкая, а глаза невозможно зеленые. — И вовсе не из-за шарма. Совсем нет. — Тогда почему? — спрашивает Роксана, задирая голову и вглядываясь в Драко, словно пытаясь разгадать загадку. Драко лишь криво улыбается ей, и его улыбка становится шире, когда Поттер послушно отвечает. — Потому что он не гадкий, — говорит Поттер. — Совсем не гадкий. Пока Роксана и Доминик пытаются переварить эту информацию, Поттер наклоняется и подхватывает обеих, по одной на каждую руку, смеясь под их визг. Он целует их в щеки, не обращая внимания на машущие конечности и крики «Дядя Гарри!», затем опускает их на пол и с улыбкой смотрит, как они убегают. А потом снова притягивает Драко к себе. — Даже ни капельки не гадкий, — тихо произносит Поттер ему прямо на ухо. Драко, с колотящимся сердцем, раскрасневшийся и бесповоротно покоренный этой демонстрацией «дяди Гарри», тоже наклоняется ближе. Он целует Поттера, чувствуя, как горит лицо — теперь он слишком остро осознает наличие публики, — и говорит: — Давай уйдем. — Да? — мягко переспрашивает Поттер. Драко резко кивает, цепляясь волосами за дужку его очков. — Да, — отвечает Драко и добавляет почти шепотом: — К тебе. Поттер буквально сияет и крепко сжимает его руку. Он кричит: «Пока, Пэнси!», заставляя половину комнаты снова рассмеяться. Драко даже не утруждает себя прощанием: Поттер уже тащит его к камину в гостиной, швыряет летучий порох и выкрикивает: «Педиатрическая клиника Поттера!». О том, чтобы разжать руки, не может быть и речи. Они шагают в огонь вместе, оставляя шум вечеринки позади. Они выходят в полумрак гостиной, стряхивая сажу на вязаный коврик, который тут же впитывает её, становясь темно-серым. Это вписывается в интерьер комнаты, выдержанной в основном в синих и черных тонах. Драко внимательно осматривается, оценивая минималистичный декор, который буквально кричит о том, что это запущенная холостяцкая берлога. Первая мысль, от которой внутри всё неприятно сжимается: квартира Поттера довольно маленькая. Эта гостиная поместилась бы в гостиной Драко дважды, и хотя каминная полка из черного мрамора выглядит дорогой, она доминирует в комнате, отчего пространства кажется еще меньше. Драко оглядывается дальше, замечая кухню, спрятанную за открытой узкой аркой, и крошечную ванную, виднеющуюся в еще более крошечном коридоре. Всё выглядит отремонтированным, добротным и продуманным, но таким… маленьким — вот слово, за которое цепляется его мозг, и это его расстраивает. Он представляет Поттера в Мэноре, в его собственной спальне, как бы он смотрелся на фоне солнца и облаков на обоях; и, что еще печальнее, он представляет его в Астрономической комнате или в любом из садов… Он думает о ярких, веселых окнах клиники этажом ниже, о наклейках на стекле… — Эй, — говорит Поттер, и Драко поворачивается к нему, надеясь, что на его лице не написано отчаяние. — Прости, — говорит он, и Драко моргает. Он делает вдох, приводя мысли в порядок, потому что Поттер ни за что не стал бы извиняться за то, что его квартира ужасно депрессивная. А Драко не может упрекнуть его в том, что квартира депрессивная; это было бы грубо. — За что? — спрашивает Драко, издавая короткий смешок, когда до него доходит ирония. Поттер слегка морщится. — Гермиона. Она просто… — Она не одобряет, — заканчивает Драко, чувствуя некоторое облегчение. Это знакомая территория, проблема, к которой он привык. Тот факт, что Гермиона Грейнджер его ненавидит, не слишком его беспокоит — в основном потому, что он мало что может с этим поделать, а также потому, что она, вероятно, права в своей ненависти, даже если пока не знает истинных причин. — Она может быть очень, очень упрямой, когда захочет. — Поттер корчит рожицу. — Ну, то есть, я тоже… — Трудно представить, — замечает Драко, и Поттер выдавливает слабую ухмылку. — И всё же, она… её иногда слишком много. И я хотел бы, чтобы она просто… — Поттер, ты же понимаешь, что она не обязана меня прощать, — тихо говорит Драко, резко обрывая поток слов Поттера. Поттер хмурится, но Драко продолжает спокойно. — Я не обязан ей нравиться; у нее нет обязательств забывать наше прошлое. Я был ужасен по отношению к ней долгое время, и единственное, что я могу сделать — это постараться не быть таким ужасным сейчас, с чем, как мне кажется, я неплохо справлялся все эти годы. Но это не обязывает Грейнджер даже терпеть меня, если она не хочет. Прощение — это не сделка. Поттер смотрит на него, и на мгновение его взгляд становится таким интенсивным, что прогоняет остатки отчаяния Драко по поводу убогости этой квартиры — и как раз вовремя, потому что он замечает черное кожаное кресло-мешок, забитое в угол гостиной, и больше никогда не хочет на него смотреть. Но Поттер, кажется, искренне обдумывает его слова; взгляд Драко пойман в ловушку его глаз, и спустя несколько тихих мгновений легкая улыбка возвращается на лицо Гарри. — От этого мне только сильнее хочется, чтобы ты ей понравился, — говорит Поттер, пожимая плечами. Драко смеется и подходит ближе к Поттеру. Он решает, что если будет смотреть на Поттера и только на Поттера, то сможет перестать расстраиваться из-за квартиры и перестать отчаянно желать лучшего для этого человека. — Всё, что меня волнует — это то, что я нравлюсь тебе, — говорит Драко. Эта фраза была бы жестокой, будь она ложью; она должна была быть ложью, но Драко больше не может притворяться. Он обвивает руками талию Поттера, притягивая его к себе, вдыхая ставший уже знакомым запах. Поттер делает короткий вдох, затем медленно выдыхает, добавляя: — Нравишься. Очень, очень нравишься. — Хорошо, — говорит Драко, прежде чем поцеловать его. То, что они стоят в этой ужасной квартире, то, что Драко сам направил их сюда, придает этому поцелую определенный смысл. Поттер, кажется, понимает это, считывая Драко с легкостью, на развитие которой у Джека ушли годы. Он кладет ладони на спину Драко, бережно обнимая, раздвигает ноги, помещая бедро Драко между своих, и крепко прижимает его к себе. Это всепоглощающе, интенсивно, и колени снова слабеют — Драко не думает, что кто-то когда-либо влиял на него так сильно одними поцелуями, как Поттер. Даже зная, к чему это, скорее всего, идет, игнорируя смесь вины и тоски, давящую на ребра изнутри, Драко всё равно чувствует, что наслаждается поцелуем. Это ощущается не просто как ступенька к сексу, не как остановка на пути к полному обладанию Поттером — это ощущается цельным. Драко чувствует себя целостным в руках Поттера, и это настолько пугающая мысль, что он на мгновение подумывает вырваться, броситься обратно в камин и отменить всё. Но он не может этого сделать, и не только из-за младшего Гарри. Драко знает, что он в объятиях Поттера, потому что хочет там быть; потому что тот ему нравится, очень сильно. Есть какое-то мрачное удовлетворение в осознании того, что сердце Поттера — не единственное, которое будет разбито в конце. Сердце Драко, возможно, уже на полпути к этому. Становится хуже, когда Поттер отстраняется, снова смотрит Драко в глаза и спрашивает: «Ты… ты уверен?..» Открытая доброта на его лице, искренняя забота грозят разорвать Драко надвое; он знает, что мог бы остановить всё прямо сейчас без какого-либо осуждения или недовольства, без необходимости извиняться. Это так свежо и прекрасно, что заставляет Драко ненавидеть себя. — Да, — говорит Драко. Он обхватывает ладонью затылок Поттера, запуская пальцы в короткие волосы, слегка царапая кожу. Поттер издает тихий звук удовольствия, его голова немного откидывается, когда прикосновение Драко превращается в легкий массаж. Его руки блуждают ниже талии Драко — не в первый раз, но в этот раз с самой определенной целью. Драко выгибается навстречу прикосновению, жаждая его, как всегда. Он прижимается в ответ, побуждая руки Поттера хватать смелее, и они хватают — но всё еще кажется, что неуверенно, без того собственничества, с которым к Драко прикасались так долго. Поэтому он сам подается вперед, позволяя своему наполовину твердому члену прижаться к паху Поттера, показывая, что он чувствует. Поттер издает еще один тихий звук, более удивленный, словно Драко уже не сказал «да». Теперь его рука тверже, хватка увереннее, легкая ухмылка касается щеки Драко. — Да, — повторяет Драко, на случай, если выразился недостаточно ясно. Поттер начинает осторожно вести их через комнату, огибая разнообразную, слишком громоздкую мебель. На мгновение они оказываются рядом с креслом-мешком, и Драко напрягается, потому что он не будет… но Поттер заворачивает за угол в короткий коридор, бормоча: «Нормально?», прижимая Драко к стене. — Очень нормально, — бормочет Драко в ответ, потому что жуткий мешок скрылся из виду. А еще потому, что Поттер снова целует его, издавая рокочущие, довольные звуки, словно ест что-то восхитительное. Он сжимает ягодицы Драко, комкая свободную ткань мантии, чуть подтягивая её вверх — а затем вталкивает их в дверь рядом с ванной. Как и мебель в гостиной, кровать Поттера слишком велика для его спальни. Но в этот момент Драко может быть благодарен за это: места достаточно. Они садятся и начинают осторожно раздевать друг друга, тихо смеясь, когда путаются в одежде, и прерываясь на всё более безумные поцелуи. Когда они остаются только в белье и с румянцем, который Драко чувствует на своей груди, они растягиваются на кровати: Драко на спине, Поттер нависает над ним, упираясь руками. Он едва не падает из-за блуждающих рук Драко, которые скользят вверх-вниз по его спине, по округлости ягодиц, пальцы забираются под мягкий хлопок его боксеров. Так далеко они зайти не могут — у Поттера мощные, мускулистые бедра, приятная, ограничивающая тяжесть, которая нравится Драко. Ему также нравится растущее отчаяние в движениях Поттера, короткие толчки, которыми тот прижимается к нему, становясь всё тверже. Поттер приподнимается с шумным выдохом; линия его члена горячо ощущается на животе Драко мгновение, прежде чем исчезнуть, сменяясь руками Поттера, которые уже теребят резинку его белья. Поттер к этому моменту лишился очков, и его глаза теперь… они заставляют Драко судорожно сглатывать. Свет в комнате тусклый, только отсветы Косого переулка просачиваются из единственного окна, но от этого глаза кажутся зеленее, контрастнее; они внимательно смотрят на Драко, ища еще большего позволения. Драко смотрит в них, чувствуя нежность перед лицом непривычной уязвимости открытого лица Поттера, и кивнуть, позволяя Поттеру раздеть его полностью, оказывается самым легким выбором в мире. Драко откидывается назад под голодным взглядом Поттера, наслаждаясь тем, что тот не сводит глаз с его возбуждения. Он опускает руку и делает несколько влажных движений, пока член плотно не прижимается к животу, а Поттер не закусывает губу так сильно, что она белеет. — Ты собираешься только смотреть? — спрашивает Драко, широко распахнув глаза. Поттер тупо кивает секунду, прежде чем тряхнуть головой и издать короткое рычание, заставившее Драко рассмеяться. Смех переходит в судорожный вздох, когда Поттер наклоняется, всем весом наваливаясь на него, такой твердый и теплый, прижимая его к кровати. Поттер снова целует его, сначала жестко в губы, затем переходя к шее — царапает зубами, словно предупреждая, а затем прижимается сильнее, начиная осторожно посасывать кожу, заставляя Драко ахать снова и снова. Поттер, покрывая его поцелуями, спускается ниже, но замирает, стоит Драко сдвинуться так, что свет падает на шрамы на его груди. Поттер вскидывает взгляд: взмокшие виски, расширенные зрачки, растрепанные волосы. Драко легонько тянет его за пряди, чтобы вырвать из пучины вины, и отрицательно качает головой, взглядом умоляя не останавливаться. Решив не оставлять места сомнениям, Драко надавливает Поттеру на затылок, возвращая его вниз. Он шумно выдыхает, когда рот Гарри тут же находит правый сосок и дразнит его зубами. Драко выгибается навстречу; он зажмуривается, чувствуя, как Поттер начинает жадно сосать, а пальцами сжимает второй сосок, вырывая у него очередной стон. Поттер издает довольный смешок, и Драко не может удержаться от ответного стона. Это заставляет Поттера снова поднять голову, изучая лицо Драко уже с большим расчетом, прежде чем он кивает и переключается ртом на сосок, который только что ласкал пальцами. Он сосет его, пока тот не становится таким же твердым и набухшим, как правый, и грудь Драко вздымается, а бедра отчаянно дергаются вверх. Эти движения вызывают еще один смешок, довольную улыбку, пока Поттер продолжает путь вниз по телу Драко. Он подхватывает бедро Драко одной рукой, сжимая его, целуя, а затем издает торжествующий звук. — Нашел, — шепчет он и целует маленькую татуировку косы на внутренней стороне правого бедра Драко. — Молодец, — выдыхает Драко. Его бедра снова дергаются, и он ахает, когда Поттер придавливает их одной рукой, удерживая на месте. — Черт, это… какую награду ты бы хотел? Вместо ответа Поттер перехватывает второе бедро Драко, разводя его ноги, и смотрит вниз. Он недвусмысленно облизывает губы и с порочной ухмылкой снова склоняется, чтобы провести языком по члену Драко снизу вверх, выбивая из него долгий, шумный стон. Жестко, почти до синяков удерживая бедра Драко, Поттер ложится на живот и берет член Драко в рот так, словно умирал от голода. Драко едва сдерживается, чтобы не толкнуться в этот горячий, идеальный рот; ощущение руки Поттера, удерживающей его, выжжено на бедрах, как еще одна татуировка. Он сжимает простыни и стонет, отдаваясь горячим, влажным ласкам; ноги напряжены, ступни с силой упираются в ягодицы Поттера. Учитывая вкусы Драко и его выбор партнеров, сложилось так, что он куда чаще брал в рот сам, чем получал это удовольствие. Джеку это было не по вкусу, хотя он проявлял своего рода снисходительность, приказывая другим ублажать Драко, когда отдавал его им. Во многом эта близость кажется ему откровением после стольких лет прежних отношений. Он убеждает себя: именно поэтому всё ощущается так остро, поэтому жар внутри нарастает так стремительно — и поэтому он до унизительного близок к финишу. Просто от ощущения языка Поттера, дразнящего головку, от влажных движений губ, от того, как его борода колется о волосы в паху. Драко кусает руку, чтобы не стонать слишком громко, а затем стонет слишком громко, когда Поттер тянется вверх, отводит его запястье и вплетает пальцы Драко обратно в свои волосы. Он ничего не говорит, просто скользит взглядом по телу Драко и снова ныряет вниз, чтобы взять его член в рот — Драко вскрикивает; смущение, как обычно, балансирует на лезвии ножа с наслаждением. Слишком скоро, быстрее, чем Драко может припомнить (обычно этому предшествовала долгая игра с множественными оргазмами), мышцы живота сжимаются. Он скулит, бедра дрожат в неумолимой хватке Поттера, пальцы судорожно сжимают густые черные волосы. Движение плеч Поттера, запах его пота и сила его рук — всё это слишком, слишком быстро. — Я… — начинает Драко, вскрикивая, когда Поттер заглатывает глубже, всего на мгновение, втягивая щеки. Чистый инстинкт, привычка заставляет Драко добавить: — Можно мне?.. Это мгновенно вызывает стыд, но стыд не помогает остановиться. Поттер издает удивленный звук с набитым ртом, глядя на него из-под тяжелых век горящими глазами — его следующий кивок безошибочен. В момент оргазма внутри у Драко словно лопается туго натянутая струна. Бедра резко дергаются вверх и тут же опадают, обессиленные, как у марионетки с перерезанными нитями. Он поджимает пальцы ног, цепляя ткань боксеров Поттера, и роняет голову на подушку. Драко судорожно хватает ртом воздух, когда Поттер отстраняется с непристойным влажным звуком, напоследок лизнув липкую головку, а затем на коленях подбирается выше, к его лицу, оставляя ноги Драко широко разведенными. Он мягко целует Драко, бережно обхватив ладонями его лицо, передавая ему его собственный вкус медленными, тягучими движениями языка. Когда он отстраняется, Драко приходится снова ловить ртом воздух; разум где-то в том туманном, чудесном месте, которое он всегда ищет в полном подчинении. То, что Поттер привел его туда, даже не осознавая этого, кажется чудом, и Драко с благодарностью прижимает его к себе. Поттер сворачивается рядом; его член ощутимо и твердо упирается в бок Драко, но, судя по всему, не требует немедленного внимания. Он ласкает Драко осторожно, нежно, слегка пощипывая набухшие соски, заставляя вздрагивать, и улыбается, глядя на, должно быть, совершенно пьяного от оргазма Драко. — Это… — начинает Драко, облизывая губы, пока язык не начинает снова его слушаться. — …не похоже на достойную награду для тебя. С нарочитой, явно не случайной небрежностью рука Поттера скользит вниз, оглаживает татуировку в виде косы, а затем пальцы прочерчивают дорожку вверх, дразняще касаясь сгиба бедра. — Думаю, вполне похоже, — говорит Поттер и настойчивым, наглядным толчком прижимает свой напряженный член сквозь ткань белья к бедру Драко. Драко улыбается, наслаждаясь тем, как это отражается на лице Поттера: длинные темные ресницы трепещут, глаза закрываются. Он толкается снова, тихо стонет и выдыхает: — Я получил удовольствие. — Думаю, ты мог бы получить больше удовольствия, — говорит Драко. Он просовывает руку между их телами, цепляет пальцами резинку боксеров, а затем скользит ниже, обхватывая член прямо через ткань, чем вырывает у Поттера очередной низкий стон. — Ты… удивишься, — выдыхает Поттер; его дыхание сбивается, контрастируя с напускной небрежностью тона. Драко даже впечатлен. Сам он в моменты сильного возбуждения лишается и остроумия, и дара речи — что его любовники обычно считают своей победой, ведь невозможно язвить, когда язык отнимается. Но это лишь укрепляет его решимость: он хочет увидеть, как Поттер потеряет голову от наслаждения. Он сжимает член Поттера, плотно прижимая ладонь к головке, которая упрямо толкается в ткань, где уже расплылось влажное пятно. Драко дразняще проводит по ней большим пальцем, заставляя Поттера выдохнуть ругательство и запрокинуть голову, пока его руки продолжают судорожно сжимать бедро Драко. Драко любуется им: растрепанные волосы, напряжение в плечах, то, как тяжело вздымается его мощная грудь. Он проводит ладонью вниз, пальцами зарываясь в жесткие темные волосы, а затем оглаживая приятную мягкость живота. Глаза Поттера распахиваются — без очков они кажутся до странности уязвимыми, даже пугающими, — и Драко ловит себя на желании сделать всё возможное, лишь бы Поттеру было хорошо. Он хочет, чтобы тому всегда было только хорошо. Драко тянет за резинку боксеров, бормоча заклинание, чтобы те соскользнули, избавив Поттера от необходимости двигаться. Тот тихонько смеется и продолжает ухмыляться, пока Драко наконец не берет его член в руку — на этот раз касаясь голой кожи, с наколдованной смазкой, крепко и ласково. Прошло столько времени с тех пор, как всё, что требовалось от Драко в постели — это нечто столь простое. И всё же момент ощущается глубоко интимным, пьянящим властью: видеть, как Поттер теряет контроль от его прикосновений, как он сжимается в комок. Член Поттера ложится в ладонь чудесной, теплой тяжестью, и Драко с трудом сдерживает истерический смешок, глядя вниз и соглашаясь с Джинни: это и правда отличный член. Толстый, чутко реагирующий на ласку, он торчит из темных завитков, в которые Драко нестерпимо хочется уткнуться лицом. Поттер кончает раньше, чем Драко успевает сделать это, заставая их обоих врасплох. Он резко подается навстречу руке и со всхлипом выдыхает: «Драко, блять», изливаясь ему на пальцы. Драко смягчает прикосновение, постепенно ослабляя хватку, и в конце концов отпускает его, напоследок ласково погладив член, когда тот опадает на бедро Поттера. — Похоже, тебе понравилось, — говорит Драко, вытирая руку о простыню и улыбаясь Поттеру. Мгновение он просто любуется его опьяневшим от удовольствия лицом, с восхищением наблюдая, как тот приходит в себя. А затем смеется, когда Поттер внезапно подается к нему, целуя и смеясь прямо в поцелуй. — Молодец, — говорит Поттер в щеку Драко, явно заметив легкую дрожь, которой тот ответил. Он изучает Драко в ответ, устраиваясь поудобнее рядом, и Драко гадает, что именно он подмечает, что запоминает о Драко и о том, как тот любит заниматься сексом. Драко так долго чувствовал себя открытой книгой, чьи постыдные секреты выставлены на всеобщее обозрение. В клубе все знают, зачем он приходит; до этого был Джек, который сам инструктировал тех, кто к ним присоединялся. Но когда тебя изучают вот так — не как инструмент для получения удовольствия, а стремясь узнать, понять... это совсем другое. Он и не подозревал, что ему это так понравится. Он ловит себя на мысли, что хочет и дальше быть объектом изучения Поттера. Сама идея открыться перед кем-то кажется пугающей, но именно это ему и нравится: чувство опасности, уязвимости… то, чего он так давно жаждал. Драко осознает: он хочет, чтобы его узнали. Так же сильно, как он хочет узнать Поттера. Но тут же вспоминает о разбитом сердце — финале, к которому они несутся на всех парах, ведь он прекрасно помнит: ничего серьезного у них быть не может. Устраиваясь в постели Поттера и принимая свои чувства к нему, Драко знает, что конец у этой истории только один. Кажется, он знал это уже тогда, когда говорил с Джинни, когда переживал за неё и Блейза, когда смотрел на семейный портрет Пэнси и наблюдал за неловкими попытками их друзей найти общий язык. Драко понимает: ему придется сбежать.