The Star Splitter

— А этот откуда? — тихо спрашивает Драко, и Гарри с трудом сдерживается, чтобы не напрячься под ним. Он наслаждается необычно долгой негой после секса — они чудом всё ещё лежат в постели вместе. Такое случалось уже несколько раз, став новой и желанной частью их свиданий. Гарри не думал, что можно увлечься Драко Малфоем еще сильнее, стать еще более одержимым, еще более влюбленным, — а потом у них начался секс. Секс с Драко напоминает головоломку, которую, как чувствует Гарри, он обязательно решит. Кусочки мозаики всегда встают на свои места, даже если ему приходится тратить время, чтобы собрать их воедино и понять Драко. Что значит то, что Драко нравится, когда его удерживают силой? Что он часто забывается и просит разрешения кончить? Что он, кажется, наслаждается этим позволением, похвалой, любым намёком на одобрение Гарри едва ли не больше, чем самим процессом? Гарри кажется, он знает ответ, и у него складывается картина того, какие отношения были у Драко раньше. Честно говоря, это его не отталкивает: Гарри всегда подходил к сексу с готовностью подстраиваться, быть тем, кто нужен партнеру, и если Драко нужно подчинение, Гарри может это дать. Но он хочет обсудить это, а Драко явно не горит желанием — он вообще много о чем молчит, — и это заставляет Гарри гадать, какое чувство стыда ему внушили. А еще это вызывает желание найти Джека Камфора и выбить ему хотя бы половину его идеальных зубов, но это желание не то чтобы новое. Так что они особо об этом не говорят. Это не портит секс — тот неизменно оказывается потрясающим. Гарри думает: может, именно таким и должен быть секс с тем, в кого ты, возможно, влюбляешься? Эта мысль немного удручает, ведь выходит, что он никогда раньше не любил по-настоящему — не так, как сейчас, — потому что подобного секса у него еще не было. Конечно, всё не идеально. Драко никогда не остается на ночь, даже если они спят в квартире Гарри. Он лежит какое-то время, разговаривает — такой мягкий и нежный, каким Гарри его никогда не видел; возможно, это его самая любимая версия Драко. Но потом он всегда встает и уходит, говоря, что нужен в Малфой-мэноре, но не уточняя, зачем и кому. Гарри начинает подозревать: дело не только в том, что Драко считает его квартиру убогой — мнения, которое тот не особо скрывал. Сегодня они всё еще в постели. Гарри приготовил ужин, работая быстро и не жалея магии, потому что Драко попросил встретиться пораньше, отшучиваясь, что он теперь старик и ему пора рано в люльку. Гарри не предупредил, что будет готовить, и когда Драко вышел из камина и застал его у плиты, на его лице промелькнуло что-то странное. Почти потрясение — короткая, бессмысленная вспышка, от которой Гарри просто отмахнулся. — Тебе не нужно было этого делать, — сказал Драко первый раз, когда они уже заканчивали... Он тут же закатал рукава, чтобы помочь, и Гарри пришлось мягко оттеснить его от раковины, чтобы тот не остудил под водой свежесваренную пасту. И потом он повторил это, когда они сели есть: спасенная паста, исходящая паром, с креветками, овощами и сливочным соусом — проще некуда. — Я хотел, — ответил Гарри оба раза, посмеиваясь над недоверчивым взглядом Драко. — Это совсем не сложно, да и мы слишком часто ели в ресторанах в последнее время. Гарри легонько похлопал себя по животу, а потом нахмурился, заметив, что Драко продолжает сверлить взглядом тарелку. — Это вкусно, обещаю. Я неплохо готовлю, — добавил он, пытаясь его подбодрить. Драко согласился, что это вкусно, а потом настоял на том, чтобы самому всё убрать, пресекая любые попытки помочь. А затем он толкнул Гарри на диван, отсосал так, что у того искры из глаз посыпались, подрочил ему, пока член снова не встал, и утащил в спальню. И вот теперь они лежат здесь, в большой кровати — единственном месте в квартире, которое, как подозревает Гарри, на самом деле нравится Драко. Разговорить его по поводу жилья тоже не получается; иногда Драко смотрит по сторонам с грустным видом, и Гарри сразу тянет в защиту. Он вложил деньги, чтобы сделать эту квартиру уютной, вычистил кучу старого хлама... Да, она не огромная — всё будет казаться маленьким по сравнению с чертовым мэнором! — но она только для Гарри. Коттедж в Годриковой Впадине был слишком просторным для одного; площадь Гриммо даже не обсуждалась. Эта квартира отлично ему подходит. Гарри даже хочет, чтобы Драко просто взял и открыто её обругал — тогда можно было бы поспорить. Но ссориться Драко, похоже, тоже не желает, теперь, когда они начинают притираться друг к другу. Гарри гадает: странно ли чувствовать из-за этого разочарование? В любом случае, ему не хочется ссориться здесь, в постели, когда голова Драко покоится у него на плече, а его всё еще разгоряченное тело липнет к боку. Затылок Драко лежит на сгибе локтя Гарри, пальцы Гарри перебирают мягкие волосы, наблюдая, как светлые пряди пушатся от прикосновений. Они говорят о шрамах. Разговор начал Драко, как раз в этот мягкий, сладкий момент после секса, когда свет с улицы упал так, что взгляд Гарри снова зацепился за шрамы на груди Драко. Такое случалось периодически с тех пор, как они начали спать вместе, и Гарри хочет перестать зацикливаться на них — он даже оставлял это без внимания, проглатывая всё, что рвалось с языка. Драко проследил за его взглядом и вздохнул, устроился поудобнее и положил руку Гарри — ту, которой он его не обнимал, — себе на грудь. Так шрамы ощущались отчетливее — бледные на вид, но явные под пальцами, под губами... Перед глазами Гарри то и дело встает образ Снейпа, яростно работающего с бадьяном, так сильно старающегося стереть след Гарри с тела Драко. А теперь Гарри здесь — повсюду на теле Драко... — Мы можем поговорить об этом, — сказал Драко. — Но тебе нельзя извиняться. — Но мне очень, очень хочется, — тут же ответил Гарри. — Если ты извинишься, мне тоже придется. Эта мысль была Гарри неприятна. Он посмотрел в глаза Драко, ощущая их близость, чувствуя, как их тела прижимаются друг к другу. — Ладно, — прошептал он и, вместо лишних слов, просто поцеловал Драко. Они поговорили еще немного. Драко рассказал о своем восстановлении, и Гарри рассмешил его, предлагая варианты того, как бы он помогал, случись это сейчас. — Иногда шрамы остаются, что бы ты ни делал, — сказал Драко, и Гарри, крепко прижав его к себе, ответил: — Да, я знаю. Гарри показал некоторые из своих, улыбаясь, когда Драко потянулся вслепую и провел пальцами по молнии на лбу: «Этот я знаю». Он напрягся, когда Драко коснулся шрама «Я не должен лгать» на тыльной стороне ладони, переплел их пальцы, а затем прижал губы к исполосованной коже в поцелуе-извинении. Гарри глубоко вздохнул и принял это — так же, как, он уверен, будет принимать каждый поцелуй Драко. Возможно, вечно. У Драко нашлись и другие отметины. Одна — на сгибе правого локтя; он заявил, что это от Клювокрыла, причем с таким серьезным лицом, что Гарри почти поверил — пока маска не треснула и Драко не рассмеялся. — Я провалился сквозь зеркало на тренировке Агентов, — признался Драко сквозь легкое, затяжное хихиканье, поворачивая руку так и эдак, чтобы розовая полоска поймала свет. — До Джека у нас в штате был один медиколдун-идиот; я бы истек кровью, если бы не Захария. Так мы и подружились. — Это уже два правила, — сказал Гарри, уткнувшись с улыбкой в волосы Драко, пока тот смеялся. — Камфор и Смит. И всё это в постели. Тянет на двойное нарушение. А теперь, что было неизбежно, Драко спросил о впадине в форме медальона на груди Гарри. Он невесомо поглаживает её, выжидая — он наверняка заметил, как Гарри напрягся, как старательно делает вид, что ничего не происходит, — и дает ему время. Гарри начинает неуверенно, не понимая, почему не может расслабиться — прошло столько лет. — Это со времен… ну, войны. Кое-что, оставленное Волдемортом. То, что… в общем, оставило на мне след. Он не может заставить себя произнести здесь слово «крестраж». Сразу после войны они приложили массу усилий, чтобы стереть это знание; Гермиона подчеркивала, как важно держать информацию в тайне, под запретом, чтобы не породить подражателей. Они не доверяли даже обновленному Министерству, и хотя Гермиона сейчас глубоко погружена в политику, он уверен: эту тайну она хранит свято. Это не значит, что они заперли саму идею в ящик и забыли. Он полагает, что понимание природы крестражей стало одной из причин, почему Рон пошел в ликвидаторы проклятий; сам Гарри тоже углубился в эту тему во время учебы на колдомедика, параллельно с педиатрией. Гермиона, вероятно, знает больше их обоих — просто из любви к исследованиям, пусть это и не связано с её работой. Они втроем, не сговариваясь, решили: они больше никогда не позволят себе блуждать вслепую, как в тот год в бегах, следуя за туманными подсказками мертвеца и выживая благодаря тому, что сейчас кажется чистым, дурацким везением. Крестражи — это то, что Гарри хочет сохранить в тишине, в темноте. Не как нечто непостижимое, а как то, о чем никто другой знать не должен. И теперь Драко напрягся так, что Гарри понимает: это правильное решение. — О, — тихо говорит он; движения его пальцев замедляются. — Что… могу я спросить?.. — Не уверен, что ты хочешь это знать, — честно отвечает Гарри, успокаивающе поглаживая Драко по макушке. Он чувствует, как Драко хмурится, уткнувшись ему в кожу, и старается не вздрогнуть. Еще хуже становится, когда Драко поднимает взгляд — глаза широко распахнуты, в них искреннее непонимание и, возможно, легкая обида. — Ты не хочешь, чтобы я знал? — тихо спрашивает он. Гарри делает глубокий вдох. Ответ — «да», но как сказать это, не ранив Драко еще сильнее? — Об этом трудно говорить, — произносит он. Это тоже правда, хотя привкус недосказанности неприятно горчит. Драко изучает его лицо, прежде чем добавить: — Как о лесе? Гарри с трудом подавляет стон. Да — насчет леса он тоже не дал Драко внятных ответов. — Вроде того, — говорит Гарри, страстно желая сменить тему на любую другую. Дело не только в секретности крестражей — погружаться в такие воспоминания просто больно. Он не хочет впускать эту боль сюда, в этот момент, когда в его объятиях лежит этот мужчина. Он хочет держать тьму подальше. — Это всё… связано. И да, говорить об этом правда тяжело. Драко смотрит на него снизу вверх, изучая так пристально, что Гарри с удивлением ловит себя на желании спрятаться. Недели назад он бы всё отдал, чтобы быть здесь, под этим внимательным взглядом — но это не то, что Гарри хочет ему показывать. Спустя несколько мгновений Драко, поджав губы, кивает. Он укладывается обратно и убирает руку со шрама на груди; он наверняка слышит вздох облегчения, который срывается у Гарри. Его пальцы скользят вниз, находят свободную руку Гарри, и он вкладывает свое запястье в его ладонь. Гарри обхватывает самое узкое место запястья Драко и чувствует под пальцами что-то выпуклое — тонкий, почти невидимый шрам, опоясывающий руку. Обычно он скрыт часами, которые Драко снимает, когда они раздеваются. — Это… — начинает он, но осекается: какое он имеет право спрашивать, если сам только что ушел от ответа? Но внутри уже борется яростное, эгоистичное любопытство и гнев на Джека Камфора, пока разум строит дикие догадки о происхождении такого шрама. Драко делает глубокий, успокаивающий вдох, а затем говорит: — Это от темпорального браслета. Челси и Абрамс — мой бывший куратор и босс — надели его на меня после смерти мамы. Снова тяжелый вздох; Драко напрягается, словно перед прыжком. Гарри невесомо проводит кончиками пальцев по шраму. Он такой аккуратный, хирургически точный; ничего общего с рваными следами магии Гарри на коже Драко. В этом шраме чувствуется холодный расчет, который Гарри не нравится. — Он удерживал меня в настоящем времени, — медленно поясняет Драко. — Когда Агент теряет кого-то из близких, ему запрещено перемещаться, потому что… искушение вернуться и спасти слишком велико. Челси и Абрамс считали, что я особенно уязвим, учитывая то, как мама… ну, учитывая, как это случилось. Гарри медленно кивает, с содроганием вспоминая тот день. Это было шоком — ужасным, оглушающим. Не в последнюю очередь из-за личной связи Гарри с Нарциссой Малфой; его скорбь по ней была сложной, но глубокой и настоящей. Но больше всего поражало то, что Убивающим проклятием швырнули средь бела дня, посреди Косого переулка, у всех на виду. Это возвращало к жестокости войны, к темным дням, которые, казалось, должны были остаться позади. Даже тогда, еще не будучи особо близким с Драко и потеряв интерес к сближению после отказа в Ордене, Гарри сочувствовал ему. Он представлял, каково это для Малфоев — пройти через войну, выбраться живыми, только чтобы потерять Нарциссу так внезапно и бессмысленно. Это чувство привело его на похороны, породило желание наладить хоть какую-то связь, передать Драко частичку памяти о матери, о которой тот мог не знать. — Было больно? — спрашивает Гарри, морщась от мысли, что к душевной боли добавилась еще и физическая. Драко качает головой и издает короткий смешок. — Не должно было. Шрама не должно было остаться, и его бы не было, если бы мы не… ну, мы попытались его снять. — Кто «мы»? Гнев вспыхивает с новой силой, и мысли на мгновение буксуют, когда Драко произносит: — Мы с отцом. — Зачем? — спрашивает Гарри, просто чтобы Драко продолжил. Ответ он уже знает. — Потому что я хотел вернуться и спасти её. — Верно, — говорит Гарри. Он прекрасно понимает. Гарри сглатывает ком в горле, думая обо всех людях, к которым он вернулся бы, чтобы спасти, будь у него такая возможность. То, что Драко этого не сделал, что у него был способ все эти годы, и он сопротивлялся искушению... что ж, это доказывает, что он выбрал правильную профессию. И что сам Гарри для неё не годился. — Это было глупо, конечно. Только Абрамс мог снять браслет. И даже если бы мы его сняли… Я никогда раньше не пользовался Маховиком Времени, кто знает, смог бы я… — Драко замолкает, и даже в тусклом свете Гарри видит, как расширяются его глаза. — Что? — спрашивает Гарри, обнимая его чуть крепче. Взгляд Драко метнулся к нему, и на мгновение он выглядит напуганным — настолько, что Гарри порывается сесть. — Что такое, Драко? — Это… ничего, — торопливо бросает Драко и толкает Гарри обратно на подушки, качая головой. — Всё нормально, ты не… забудь. Суть в том, что это была пустая затея; мы не смогли его снять. И в попытках избавиться от него… вот откуда шрам — от борьбы с ним. Джек залечил все раны вокруг, но этот шрам остался даже после того, как браслет сняли. И, полагаю, теперь это… ну, напоминание, которое я обязан носить. Законы времени абсолютны и незыблемы. Ты не можешь спасать людей, если это не ради равновесия вселенной, не ради исправления временной линии или изменения события согласно замыслу судьбы. Вот урок, который я должен был усвоить. Гарри ждет, но Драко снова делает судорожный вдох, теперь уже более дрожащий; его начинает бить легкая дрожь, и Гарри спешит притянуть его ближе, погладить по спине, натянуть одеяло повыше — гадая, сможет ли он укутать его достаточно плотно, чтобы удержать здесь на ночь. И, чувствуя, что Драко это нужно, он спрашивает: — Ты усвоил? — Он проводит рукой по шраму, по гладкой коже спины Драко; такой мягкой, совершенно безупречной. Драко смотрит на Гарри с грустной полуулыбкой. — Нет. Это именно то, что Гарри и ожидал услышать, хотя ответ порождает еще больше вопросов, которые он не уверен, что имеет право задать. Особенно когда Драко добавляет: — И эта… эта история, этот шрам… Я не говорю об этом. Об этом правда трудно говорить. Ты не можешь… ты понимаешь? Гарри кажется, что понимает, и от этого горло перехватывает чувством вины. Драко предлагает ему что-то личное, что-то невероятно сложное, и, конечно, ждет чего-то взамен. Но это не та боль, которой Гарри хочет делиться с Драко. Эту он хочет запереть на замок, чтобы уберечь их обоих. — Я понимаю, — говорит Гарри, а затем добавляет: — Спасибо, что рассказал. Это приносит ему долгий, серьезный взгляд — от этих огромных глаз невозможно оторваться. Они напоминают Гарри то, как Драко смотрит, когда выдыхает просьбу разрешить ему кончить — смущенно, немного умоляюще, словно в этот момент Гарри держит всё его удовольствие и счастье на своей ладони. Это довольно пугающий взгляд, на самом деле, и Гарри чувствует смесь боли и облегчения, когда он исчезает с лица Драко. — Ладно, — говорит Драко, с шумом выдыхая. Он тянется к прикроватной тумбочке, садясь, и берет одни из часов, которые оставил там. Даже не взглянув на циферблат, он бросает: — Почти девять, мне пора. — Тебе не обязательно уходить, — говорит Гарри, окончательно садясь в постели. Он морщится, понимая, что у него нет убедительного аргумента, кроме «я не хочу, чтобы ты уходил», но это не мешает ему попытаться. — Вообще-то, не так уж и поздно. Или ты мог бы… ты мог бы остаться на ночь, если хочешь. Гарри спрашивает об этом не в первый раз. Такое случалось уже достаточно часто, чтобы он начал фантазировать об этом — представлять мягкое, сонное лицо Драко, укутанного в одеяло, голого, теплого со сна и такого милого в утреннем свете. Гарри представляет чай в постель, болтовню, как у них всегда бывает по ночам, а потом завтрак, где он отгоняет Драко от плиты, чтобы тот не вздумал мыть бекон. Он представляет, как опаздывает на работу и слушает бесконечные подколки Герберта о том, как можно опоздать, добираясь тридцать секунд, и ему абсолютно на это плевать. Но все эти фантазии разбиваются вдребезги, когда Драко начинает призывать свою одежду и одеваться, качая головой. — Я не могу, Поттер. Прости, — говорит он. — Гарри, — автоматически поправляет Гарри; это уже входит в привычку. Теперь в его голосе звучит легкая мольба. Он надевает очки, пока Драко застегивает вторые часы, глядя на них, а не на Гарри. — Прости, — снова повторяет Драко. Он бегло проводит пальцами по волосам, затем встает и потягивается. Гарри наблюдает, как длинные, красивые линии его тела движутся в полумраке комнаты, как его изгибы перетекают в пространстве с осторожной, текучей грацией, которой Гарри наверняка позавидовал бы, не будь он так ею заворожен. Больше не в силах просто смотреть — как и всегда в последнее время, — Гарри поспешно выбирается из кровати, игнорируя собственную наготу, и пересекает комнату, чтобы встретить Драко у двери. — Мне жаль, — выдавливает он, хотя на самом деле ему не жаль; он думает, что жалел бы куда больше, если бы вернул себя в мир крестражей, позволив этому отравить то, что есть между ними. Он вспоминает ноющую боль в животе каждый раз, когда пытается заговорить о Рудольфусе Лестрейндже, с каждым разом всё больше злясь на Гермиону и чувствуя себя ужасно со всех сторон, и качает головой. — Тебе не обязательно… — Мне действительно пора, — говорит Драко с упрямо сжатой челюстью. Гарри, должно быть, выглядит достаточно — и, вероятно, постыдно — разочарованным, потому что лицо Драко смягчается, и через мгновение он подается к Гарри, вставая совсем близко. — Не из-за того, что… всё в порядке, — добавляет Драко, оставляя сладкий, долгий поцелуй на щеке Гарри, согревающий его почти насквозь. Он отстраняется, но Гарри хватает его, не в силах сдержаться. Он целует Драко в губы — медленнее, глубже; это настоящее прощание, попытка передать настойчивую мысль: это расставание лишь на время, ненадолго. — Я пришлю тебе сову, — бормочет Гарри в разрыв поцелуя, наслаждаясь тихим звуком согласия, который издает Драко. — Тот матч «Фалконс», помнишь? Мы пойдем. — Хорошо, — говорит Драко, на мгновение прислонившись лбом к лбу Гарри, затем твердо кивает и отступает. Он призывает туфли, прижимая их к груди, и в одних носках подходит к камину, бросая на Гарри последний взгляд, прежде чем схватить летучий порох и швырнуть его в огонь с решительным: — Малфой-мэнор! Он исчезает в вихре зеленого пламени, и Гарри остается стоять в дверях спальни, сжав кулаки, подавляя нелепый порыв последовать за ним. «Наверное, это не лучшая идея — вваливаться к Драко домой голым и без приглашения», — говорит себе Гарри, залезая в душ и смывая следы их ночи. Он может напугать эльфов, о которых столько слышал, а знакомиться с ними он хотел бы не так. Он старается думать об этом, вместо того чтобы позволить мыслям уйти туда, куда они так стремятся: как быстро Драко ушел, когда Гарри отказался говорить о войне. Он не хочет об этом беспокоиться, ведь разве это не то же самое, что позволить войне разрушить всё между ними? Драко всегда уходит, что само по себе тревожно, но с этим легче справиться, чем с тем, что сейчас зреет в груди Гарри, угрюмо отдаваясь в мозгу. Он гадает, не Гермиона ли это пробралась ему в голову, и на мгновение жалеет, что её нет здесь, чтобы поспорить — Гарри никогда не чувствует такой уверенности в своих чувствах к Драко, как когда защищает его перед Гермионой. Но Гермионы здесь нет; Гарри заканчивает душ и одевается ко сну в одиночестве. Он возвращается в постель, с наслаждением забираясь в смятые, использованные простыни, перекатывается на ту сторону, где лежал Драко, и зарывается лицом в его часть одеяла. Он думает лишь о том, как сильно хочет, чтобы Драко снова был в его объятиях, как хорошо ему было с ним, и как Драко пойдет с ним на квиддич всего через два дня. Желание снова увидеть Драко заставляет дни тянуться медленно, в кажущемся бесконечным тумане обычной жизни. Гарри принимает пациентов, шутит с Гербертом, покупает новый комплект мантий с катающимися по ним нюхлерами и размышляет, что надеть на матч. Вдали от интимности тех разговоров в постели голова Гарри очищается от остатков тревоги, наполняясь привычным предвкушением встречи. В утро матча Гарри спит долго, наслаждаясь законным выходным клинического целителя; он ни капли не скучает по хаосу своих дней в Мунго. Он неспешно завтракает в халате, всё еще раздумывая над одеждой — не будет ли чересчур надеть те ботинки, про которые Драко сказал, что они ему нравятся, пару дней назад за ужином? И тут вспыхивает камин, начисто отвлекая его от мыслей. Широко ухмыляясь, Гарри буквально вскакивает с места и идет в гостиную: — Эй, я думал, мы встретимся в… О, твою ж мать, Гермиона! Что теперь? Гермиона, стряхивая с мантии невидимую сажу, одаривает его мрачным, тяжелым взглядом. — Нам надо поговорить, — отрезает она. Гарри с надеждой заглядывает ей за спину, но Рона нет, и он предполагает, что у того тоже выходной. Он качает головой, глядя на рабочую мантию Гермионы. — Только не говори, что ты идешь на службу. Серьезно? — Неважно, — отмахивается Гермиона и плюхается на диван, скрестив руки на груди и упрямо вздернув подбородок. Гарри подумывает рассказать ей, чем они с Драко занимались на этом самом диване буквально пару дней назад, но вздыхает и решает поступить вежливо — снова поставить чайник. — Что стряслось? И давай побыстрее, я встречаюсь с Драко через… — Лавку Олливандера ограбили прошлой ночью, — перебивает она. Гарри отворачивается от чайника и хмуро смотрит на неё из кухни. — Это… печально. Кто-то пострадал? — Нет, но весь магазин разгромлен, палочки вытряхнуты из коробок, всё перевернуто вверх дном. И при этом пропала всего одна палочка. Гарри не понимает, к чему она клонит, но её напряженная, решительная поза настораживает. — Ну, всё могло быть и хуже. Хорошо, что никто не… — Вор запустил над магазином Черную Метку, Гарри. Гарри приходится сделать усилие, чтобы подавить дрожь, пробежавшую по всему телу. Он сжимает кулаки и выдавливает недоверчивый смешок. — Ого. Это… это бред какой-то. Ради дурацкого ограбления? Не знаю, что эти люди пытаются доказать. — Украденная палочка была с сердцевиной из пера феникса. Желание отшутиться умирает мгновенно. Гарри требуется долгая минута, прежде чем он начинает энергично качать головой. — Не от… не от того же феникса. Фоукса не видели много лет, а я дружу с ученицей Олливандера — она бы сказала, если бы что-то изменилось. Так что я не вижу связи… — Это не может быть совпадением! Черная Метка, палочка с пером феникса… — Мы были не единственными в мире, у кого палочки с пером феникса! — Не прикидывайся дураком, Гарри. Всё это складывается в одну картину, и ты прекрасно это понимаешь… — В какую картину, Гермиона? Что это вообще может значить? — Я не знаю! — вскрикивает она. В её голосе слышится отчаяние, скрывающее реальный страх. Это немного гасит раздражение Гарри, пока она не добавляет: — Но единственный человек, который наверняка знает, это… — Гермиона… — …твой чертов бойфренд, а ты игнорируешь факты ради… — Почему?! — голос Гарри срывается почти на крик; терпение, выработанное годами работы с трудными детьми, лопается. — Почему Драко должен быть в этом замешан? С чего ты вообще взяла? — Потому что больше некому! — Гермиона вскакивает и начинает метаться по комнате. Гарри очень жалеет, что Рона нет рядом, и что она загораживает камин — не дотянуться до пороха, чтобы позвать его. — Лестрейндж мертв… хотя я всё еще не убеждена, что Малфой тут ни при чем! Остальные либо мертвы, либо в Азкабане. Все эти молодые подражатели, которых мы ловим — ни у кого нет Метки. Они понятия не имеют, как её вызывать. Остаются только Малфой и его отец — оба с Метками и на свободе… — И невиновные! — настаивает Гарри сквозь зубы. — Драко был оправдан. Он двадцать лет не делал ничего противозаконного. Он изменился, ты знаешь это, ты видела это и верила в это! — Я уже не знаю, во что верю, — говорит Гермиона. — Я верю в логику. В метод исключения. У Драко и Люциуса есть Метки. Они самые вероятные подозреваемые. Либо это делает твой Малфой, либо он покрывает отца. Оба варианта ужасны. И видеть, как ты — именно ты! — стоишь здесь и отрицаешь очевидное… это просто выводит из себя. Это на тебя не похоже. — Это на тебя не похоже! Серьезно, кто сейчас говорит твоими устами — Департамент? Сол гребаный Крокер, который всё еще точит на тебя зуб из-за… — Гарри осекается, не успев сказать «Маховиков Времени»: он вспоминает, что Драко упоминал один из них на днях. Взгляд Гермионы становится острым, и он торопливо продолжает, уводя тему: — Это всё косвенные улики, а честно говоря — просто чушь собачья. Эта работа тебе мозги пудрит, Гермиона. — Это Малфой пудрит тебе мозги, — парирует она, впиваясь в него взглядом. — Дело ведь уже не только в сексе, да? Ты действительно влюбляешься. — Я… так, я не буду это обсуждать. Извини. Только не в таком тоне. — Ладно. Но поговори с ним. Добейся признания… — Ему не в чем признаваться! — …и убеди его, что ты можешь помочь смягчить наказание, если он будет сотрудничать. Гарри фыркает; его начинает трясти от злости. — Фантастика. Именно это я и хочу слышать от Главы Отдела магического правопорядка и этики. Ты просто блестяще справляешься. — А мне вести себя как ты? Ослепнуть от страсти, сунуть голову в песок и ждать, что всё само рассосется? Ты мог бы помочь… — Гермиона, уходи. Сейчас же. — Ты нужен нам, нужен мне! Всё будет только хуже, и магическому миру нужно… — Я сделал достаточно! — рявкает Гарри. Свистит чайник, и он с размаху смахивает его в раковину. Грохот заставляет Гермиону подпрыгнуть; она смотрит на него с ужасом, словно он швырнул чайник в неё. Гарри опирается о столешницу, тяжело дыша, делает судорожный глоток воздуха и говорит: — Уходи. С меня хватит. На этот раз Гермиона не спорит. Её молчание давит тяжестью и кипящей злостью, а стук каблуков звучит как приговор. Гарри смотрит ей вслед, сжав кулаки, оплакивая свой испорченный выходной и пытаясь успокоиться, чтобы вернуть хоть каплю радости от предстоящей встречи с Драко. Он почти приходит в себя, свернувшись на диване и уткнувшись лицом в колени, когда стук в окно заставляет его подняться. Стиснув зубы, он впускает сову — желудок делает кульбит, когда он узнает Элию, птицу Драко. Гарри берет маленькую, наспех сложенную записку, дает сове лакомство и разворачивает пергамент. Он едва замечает, как птица улетает, не дожидаясь ответа. Драко написал всего два предложения: кое-что случилось, на матч он сегодня не придет. На Гарри накатывает оцепенение. Он чувствует себя отрешенным от этой комнаты, от записки в руке. Он бросает пергамент на столик — смотреть на него невыносимо. Он одевается, не глядя натягивая вещи, сует ноги в кроссовки и выходит. Проходит мимо клиники, сунув руки в карманы куртки; пальцы сжимают палочку с пером феникса. Ноги сами несут его к Олливандеру. В ярком свете дня, под пронзительно синим небом — идеальным для квиддича — невозможно представить висящую здесь Черную Метку, заливающую всё болезненно-зеленым светом. Разум отказывается принимать эту картину, не может сопоставить её с реальностью его мирной жизни, которой он наслаждался почти двадцать лет. От одной мысли об этом его пробирает озноб. Гарри заходит внутрь, хмуро глядя на битое стекло и разбросанные коробки. Слова Гермионы «Ты мог бы помочь» всё еще жгут обидой, но он отмахивается от гнева и перегибается через прилавок: — Эй? Есть кто? Ольга, ученица Олливандера, выходит из подсобки с охапкой коробок, неуверенно улыбаясь. — Целитель Поттер? Мы… видите ли, мы сегодня закрыты… — Я слышал, что случилось, — быстро говорит Гарри. Взмахнув палочкой, он перехватывает у неё часть коробок левитацией. — Я хотел узнать… вам нужна помощь? — О! — Ольга расцветает. — Вам не обязательно… — Мы соседи, — перебивает Гарри. — И мне сегодня нечем заняться. Я буду рад помочь. — А я с радостью приму помощь, — выдыхает она, оглядывая разгром. — Авроры сказали, что закончили, но бардака от них осталось не меньше, чем от вора. Время матча проходит, а Гарри занят делом: восстанавливает лавку, болтает с Ольгой, отвлекая её, когда голос девушки начинает дрожать от страха. — Хозяин теперь редко приходит, но иногда засиживается допоздна и ночует в подсобке. Такое счастье, что его не было… — Всё хорошо, — успокаивает её Гарри. Он думает об Олливандере после плена в Малфой-мэноре — месте, где живет Драко, где он сейчас находится, потому что «кое-что случилось». — Он в порядке. Мы всё починим. И они чинят. Помогают другие лавочники, Лана из кафе приносит еду. Это успокаивает, возвращает почву под ноги. К вечеру Гарри чувствует себя не одиноким и потерянным, а частью чего-то целого. Он ужинает в «Дырявом котле», возвращается домой и снова думает о Драко. Обида угасла. Дома он пишет ответ: я понимаю, надеюсь, всё в порядке, увидимся скоро. Кладет записку на стол — придется ждать утра, чтобы отправить её с городской совой. Эта мысль заставляет нервничать. Он смотрит то на письмо, то на камин. Драко никогда не звал его в мэнор. Гарри и сам не горел желанием, но сейчас это молчание кажется подозрительным. А в такие дни он начинает задавать себе вопросы, которые задала бы Гермиона. Гарри трясет головой, прогоняя сомнения. Еще не поздно. Драко наверняка не спит. Скорее всего, камин закрыт, но если нет… может быть, он хочет… Драко никогда его не приглашал, но Гарри встает, берет летучий порох и, пока не передумал, бросает его в огонь: — Малфой-мэнор! Он не ждет, что сработает. Поэтому он слишком сильно наклоняется вперед, ожидая удара о барьер, и вскрикивает, когда не встречает сопротивления. Сеть подхватывает его и выплевывает на персидский ковер. Он едва не спотыкается о зеленую оттоманку, но удерживается на ногах. Комната похожа на пустующий кабинет: уютная зеленая мебель и огромный стол, заваленный деталями часов и непонятными инструментами. Свет здесь теплый, он играет на обоях, заставляя усомниться, что это мрачный Малфой-мэнор. Белые леопарды прыгают по бледно-золотому фону, выглядывая из-за бирюзовых можжевельников. Гарри застывает, разглядывая их, всё еще не веря, что он здесь, и вздрагивает, когда дверь распахивается и входит Драко. Гарри поворачивается с извинением на языке, но слова застревают в горле. Драко бледен как полотно, потрясен, глаза расширены от настоящей паники. — Эй, — начинает Гарри мягко, пытаясь успокоить его, но Драко захлопывает дверь и резко взмахивает палочкой, очерчивая дугу по комнате. С каминной полки и стола с грохотом валится несколько предметов — слишком быстро, чтобы Гарри успел разглядеть, что это (по звуку похоже на фоторамки), — и воздух тут же густеет от знакомого покалывания заглушающих чар. — Какого черта ты здесь делаешь? — шипит Драко, нервно косясь на дверь, даже пока испепеляет Гарри взглядом. Ошарашенный такой реакцией, Гарри примирительно поднимает руки. — Эй, прости, я… я собирался написать тебе, но понял, что сову придется отправлять только утром, а я просто… не хотел ждать. Он хмурится, глядя на Драко — тревога на том лице никуда не делась. — Ты… в порядке? Что происходит, Драко? — Что происходит? Ты просто… заявляешься сюда, без приглашения, потому что тебе, видите ли, не терпелось… — Прости! — повторяет Гарри. Его и правда выбила из колеи эта вспышка. Он знал, что Драко разозлится — это невежливо, понятно, — но реакция слишком уж бурная. Гарри замечает, что кончик палочки Драко мелко дрожит. К тому же он выглядит измотанным: глаза покраснели, волосы в беспорядке, словно он то и дело запускал в них пятерню. Гарри давит в себе инстинктивное желание обнять его, но всё же осторожно делает шаг вперед. — Говори тише, — обрывает его Драко, игнорируя извинения. — Тебе не следовало приходить. — Мне жаль, — снова говорит Гарри, но теперь и он косится на дверь. — Здесь… здесь есть кто-то еще? На лице Драко мелькает настоящий, животный страх, но он тут же маскирует его раздражением. — Разумеется, есть. Я сто раз говорил тебе об эльфах, которые здесь живут. Тебе нужно уйти. Как ты вообще прошел сквозь барьер? — Я… я понятия не имею. Я не ожидал, что меня пропустят. — Не должны были. Тебе не стоило… Блядь. — Драко зажмуривается, на миг закрывая лицо ладонью, затем трясет головой, словно собираясь с духом. — Ладно, уходи… — Я уйду, обещаю, я просто… — Гарри запинается под тяжелым выжидающим взглядом. Драко всё еще трясет, и когда он снова оглядывается на дверь, у Гарри внутри всё обрывается. — Здесь есть кто-то еще, так? Кроме эльфов? — Поттер, пора уходить. Это было невероятно грубо и это грубейшее нарушение моих границ. — Чьи фото ты смахнул с камина? — спрашивает Гарри. Казалось бы, бледнеть уже некуда, но лицо Драко становится совсем белым. — Ничьи, я… просто заклинание приватности вышло слишком мощным. Я запаниковал, понимаешь? Обычно люди не материализуются в моем личном кабинете без приглашения! Драко огрызается, но видно, что он в панике, и внутри у Гарри что-то скручивается: Драко стоит здесь и внаглую ему врет. — Драко… — Я серьезно, тебе нужно… — Почему ты пропустил матч? — Я… я же сказал, кое-что стряслось, я не спал всю ночь… — Что стряслось? Лицо Драко каменеет, и он делает шаг назад, к закрытой двери. Эта защитная стойка не отбивает желания удержать его. И какие бы мысли ни крутились в голове Гарри, какое бы опустошение ни накрывало его при мысли, что Гермиона может быть права, — желание быть рядом пульсирует в нем. Гарри чувствует вину — вспоминая лавку Олливандера, Гермиону, — но, кажется, Драко ему важнее любой вины. Гарри делает шаг вперед, и сердце сжимается, когда Драко снова отступает. — Просто… — начинает Гарри, сглатывая внезапный ком страха. — Если бы ты просто… просто сказал мне, что происходит, Драко. Я могу помочь. — Помочь мне? С чем? — слова вылетают из Драко пулеметной очередью. — Я не знаю! Ты молчишь, но ты явно расстроен, и здесь точно есть кто-то, кого ты прячешь от меня, и не хочешь, чтобы они знали, что я здесь. И учитывая то, что случилось у Олливандера прошлой ночью… — Что? — это вырывается почти криком. Глаза Драко расширяются, в них всё еще плещется страх, но теперь к нему примешивается… боль. Точно, боль. — При чем тут это вообще? — Так ты слышал? — Слышал? Я был… конечно, я слышал. Об этом пишут во всех газетах. — Плечи Драко напрягаются. — Так… поэтому ты здесь? Думаешь, я в этом замешан? — Я… — Отрицание застревает в горле. Несмотря на очевидную ложь Драко, Гарри не может ответить ему тем же. И от того, что это было бы ложью — что да, он хочет помочь, он жаждет помочь, но он не пришел бы, если бы не утренний визит Гермионы, если бы не ограбление, если бы он был на сто процентов уверен, что тайны Драко не связаны с его прошлым Пожирателя, — внутри становится пусто. Это хуже, чем на шестом курсе. Тогда он не отрицал, что следит за Драко и подозревает его. Он отрицал всё остальное. Гарри не может отрицать, как сильно ему дорог Драко, как стремительно он, кажется, влюбляется. Это чувство никуда не делось; оно привело его сюда так же, как и подозрения. — Значит, так, — говорит Драко, прежде чем Гарри успевает подобрать хоть сколько-нибудь правильные слова. Он хрипло, отрывисто смеется, скрещивая руки на груди — точная копия позы Гермионы, что заставило бы Гарри улыбнуться, будь в этом хоть капля юмора. — Чудесно. Полагаю, тебя прислала Грейнджер? — Нет, да брось, я просто… я хотел увидеть тебя, убедиться, что ты знаешь, что я… — Что ты подозреваешь меня в чем? В старых симпатиях к Пожирателям? Или что я покрываю отца, который даже не в стране, и которого сюда не вернет даже апокалипсис? Что я лгу тебе на каждом шагу… — Я знаю, что ты лжешь! — взрывается наконец Гарри. — Это, блядь, очевидно! Я прошу тебя просто… просто поговорить со мной. Я не Гермиона, я не пытаюсь тебя поймать, мне не все равно! Рот Драко захлопывается, губы сжимаются в тонкую, несчастную линию. Он фыркает и снова качает головой. — Это не сработает, — говорит он тихо, словно самому себе. — Ничего бы не вышло. Не могу поверить, что я… ты всё это время так думал? — Нет, конечно нет! Я не… я не обвиняю тебя! Я просто хочу понять. — Я тебе не верю, — говорит Драко. Что-то в его лице становится жестким. — Не могу поверить, что я вообще думал, что из этого может что-то получиться. Я чертов идиот. Блейз — чертов идиот. По крайней мере, я смогу сказать ему: «Я же говорил». — Драко… — К сожалению, ты не сможешь сказать то же самое Грейнджер, — резко бросает Драко. Он расправляет плечи, выпрямляет руку — палочка поднята, и воздух в комнате словно леденеет. — Уходи сейчас же. Или Мэнор заставит тебя. Ты сюда не вернешься. — Нет, давай просто… — Слова застревают в горле: ковер под ногами начинает сворачиваться, оттесняя его к камину. Высокое окно распахивается во всю ширь, впуская прохладный вечерний воздух, стрекот насекомых и птичий гомон, и когда Гарри в панике косится на стены, он видит, что белые леопарды на обоях сбились в рычащую стаю. Они скалят клыки, раздувая ноздри. Гарри вздрагивает и отводит взгляд. — Только этот, — говорит Драко, оглядывая комнату и обращаясь явно не к Гарри. Он говорит с Мэнором, понимает Гарри. Ковер вздымается дыбом, свет гаснет, а в камине за спиной вспыхивает зеленое пламя. — Этому здесь не рады. — Драко, пожалуйста. — Иди через камин, — говорит Драко, наконец снова глядя ему в глаза. Отсвет огня делает их на мгновение серо-зелеными, пугающими; Гарри передергивает от непрошеной ассоциации, но он упирается ногами в пол, слушая сердце. — Нет. Мы можем поговорить. — Не можем. — Голос Драко срывается, и это приносит странное удовлетворение, которое Гарри тут же начинает ненавидеть. — Тогда окно. Пламя в камине гаснет, и глаза Драко снова становятся просто серыми, ясными и любимыми; на мгновение он выглядит таким же убитым горем, как и сам Гарри. Гарри хочет ухватиться за это, вцепиться в этот взгляд, убедить Драко, что они справятся вместе, что даже если тот снова влип в историю с Пожирателями, Гарри слишком сильно любит его, чтобы бросить. Но прежде чем он успевает открыть рот, ковер сворачивается до конца и резко, как катапульта, вышвыривает Гарри в окно. Он приземляется с магической мягкостью на густой клевер. Времени едва хватает, чтобы взглянуть на Мэнор — он почему-то синий, и Гарри готов поклясться, что на похоронах Нарциссы он таким не был. В освещенном окне того же этажа, откуда он только что вылетел, на долю секунды мелькает маленькая фигура до боли знакомых очертаний… а потом магия Мэнора рывком ставит его на ноги. Невидимые руки конвоируют его прочь, насильно отворачивая от необъяснимо синего особняка. Его тащат к главным воротам, те со скрипом открываются, выпуская его, и захлопываются с решительным лязгом. Гарри оборачивается, щурясь в поисках окна, но фигура исчезла, огни погасли — остались лишь смутные светящиеся пятна, похожие на звезды, если сильно приглядеться. Он не пытается вернуться. Плечи опущены; ощущение того, что ему здесь не рады, давит на спину даже за пределами поместья. Он стоит в темноте, слушая звуки ночи, пока внутри кипят боль, обида, вина и отчаяние. Он поднимает палочку, но не сразу может сосредоточиться на цели. Единственное место, где он хочет быть, — там, за воротами, чтобы встряхнуть Драко, заставить его слушать, разобраться во всем этом. Вместо этого Гарри думает о другом человеке в своей жизни, который любит во всем разбираться, и аппарирует туда, где, как он думает, будет Гермиона.