The Star Splitter

В спальне Драко совсем темно. Все маленькие солнышки на его обоях проглотили облака, медленно плывущие по стенам единой пушистой массой, не пропуская ни лучика света. Рассвет кажется очень далеким, хотя до него не больше часа или двух. Гарри освещает себе путь к креслу у кровати Драко, обхватив руками крошечный Люмос, ступая тихо, мягкими шагами в носках. Он устраивается в кресле и позволяет свету Люмоса сиять чуть ярче, ровно настолько, чтобы видеть лицо Драко. Тот крепко спит, к счастью, что неудивительно — объяснения о чертовом возвращении Волдеморта, видениях глазами маленького Гарри, Рабастане Лестрейндже и истории о крестражах, которую собрал по кусочкам его отец, совершенно измотали Драко. Они измотали и Гарри тоже: слишком много эмоций навалилось разом, и прежде всего — ужасная, болезненная печаль, от которой он с тех пор не может избавиться. Гарри держался какое-то время, заверял Драко, что, конечно, поможет избавить маленького Гарри от крестража, придумает способ победить Волдеморта (от одной этой мысли в голове засвистело, как от чертового чайника) и убедится, что Лестрейндж не сможет воскресить его снова. Нет, он не злился, что Драко лгал ему и использовал его, начав встречаться только ради помощи маленькому Гарри; он лишь хотел бы, чтобы Драко был с ним честен. Потом Гарри сказал Драко, что ему нужно отдохнуть, правда, ему нужен отдых, и это единственный способ поправиться. Он извинился, своим самым строгим голосом Целителя велел Драко отдыхать, вышел из комнаты, нашел ближайшую ванную, запер дверь, наложил Заглушающее заклинание, сел на закрытую крышку унитаза и проплакал добрых десять минут. После он чувствовал себя немного глупо, убеждая себя, что это просто накопившийся за день стресс — Драко чуть не умер прямо у него на глазах, плюс внезапная уверенность, что он больше не влюбляется, а по-настоящему любит, и что он никогда не оправится, если Драко умрет из-за него; обнаружение маленького Гарри; и теперь это. Но в глубине души Гарри знал, что это за боль, хорошо знал ее источник: Драко никогда ничего к нему не чувствовал. Он не любил его, вероятно, даже представить себе этого не мог, и ничего из того, что было между ними, не было настоящим. Ему потребовались все эти десять минут, чтобы взять себя в руки по этому поводу. Горе, густое и тошнотворное, осело на Гарри туманом, смешавшись со скручивающим спазмом — будто в боку постоянно кололо. Он привел себя в порядок, умылся, пристально посмотрел на себя в зеркало — сказал себе: «Ты справишься с этим; ты переживал и худшее», — хотя и не был уверен, что хоть что-то когда-либо ощущалось хуже. Он вернулся в спальню проведать Драко и нашел там Блейза, Грега и Асторию с маленьким Гарри, желающих ему спокойной ночи. Он нырнул обратно, нашел Рона, Гермиону и Джинни на кухне и сказал им: «Я в порядке, ничего страшного», — когда все они спросили, что случилось. Блейз затем попытался мягко выпроводить большинство из них. Рон был слишком рад уйти, но Гермиона снова взглянула на Гарри и сказала: — Ты остаешься, я полагаю? — Я должен наблюдать за ним, — сказал Гарри, и челюсть Гермионы сжалась. — Тогда мы тоже остаемся. Астория и Грег отправились домой к своим семьям, а Блейз со смиренным вздохом распределил гостевые комнаты, все в том же коридоре, что и спальня Драко. Он спросил, не хочет ли кто-нибудь выпить на ночь — нет, ладно — и, схватив бутылку джина, исчез в самой большой гостевой комнате с Джинни, оставив остальных самим себе. Гарри продержался в своей гостевой комнате недолго, ровно столько, чтобы заметить обои и здесь — павлины с разнообразным оперением и расцветкой разгуливали по стенам, время от времени вытягивая шеи, словно желая его клюнуть. Гарри использовал время, наблюдая за этими птицами, чтобы успокоиться, пробраться сквозь густую, всепроникающую печаль, пока ему не пришлось встать с кровати, прокрасться по коридору и снова появиться у постели Драко. И вот теперь он смотрит на спящего Драко — рука подложена под подбородок, губы слегка выпячены, волосы примяты с одной стороны и торчат виххрами с другой. Тот маленький игрушечный дракон зажат у него под мышкой. Он выглядит умиротворенным так, как Гарри, кажется, никогда его не видел, и это болезненно напоминает Гарри о том, что он никогда не видел, как Драко спит. Он прекрасен в тусклом магическом свете: ресницы длинные и светлые, собирающие в себя свет, пальцы тонкие и неподвижные. Гарри скользит по нему взглядом, сердце колотится, боль пульсирует в такт каждому удару — и если бы только это было единственным, что он мог чувствовать. Гарри всю жизнь знал, что лучшее и худшее в любви — это то, что она задерживается. Он хотел бы смотреть на Драко и чувствовать только боль, ненавидеть его, злиться на него. Он хотел бы просто перестать любить его, перекрыть это чувство, как воду из крана, но не может. Он не может, и от этого больно так, так сильно. Он слегка вздрагивает, свет дрожит в ладони, когда дверь немного скрипит. Гарри оглядывается, напрягаясь и поднимая палочку, готовясь оправдываться перед Блейзом как Целитель Драко. Но это не Блейз крадется по полу спальни Драко, внимательно следя за своими мягкими шагами в носках в тусклом свете из коридора. Маленький Гарри поднимает взгляд, только приблизившись к кровати, затем видит Гарри и отскакивает назад, его глаза широко распахиваются. Мгновение они оба смотрят друг на друга. Гарри пользуется первой возможностью по-настоящему рассмотреть свою младшую версию так, как не мог заставить себя сделать, узнав, кто это. Даже на это ушло время. Поначалу все внимание Гарри было сосредоточено на лечении Драко, выяснении того, что с ним сделали (с Гермионой, буквально кричащей ему в ухо в панике), и к чему это привело. Обнаружение кровоизлияния в мозг, легкое помешательство от чистого, нефильтрованного страха, взятие себя в руки, чтобы исправить и стабилизировать — все это было одним длинным, размытым кошмаром, от которого Гарри не совсем уверен, что проснулся, даже уверяя себя, что Драко идет на поправку. Наконец он взглянул на маленького мальчика, который ни на шаг не отходил от Драко, и опешил. Гермиона, а к тому времени и Рон, уже смотрели на него, и когда прибыл Блейз, он подхватил мальчика на руки, держал его, извивающегося и протестующего, обещая ему, что с Драко все будет в порядке, закрывая Гарри обзор — а затем он оглянулся, смирившись, когда Гермиона спросила: «Это…» Гарри внимательно смотрит на младшего Гарри, отмечая неоспоримо знакомые черты и все те явные отличия, которые заставили его мозг сказать «нет, это не…», когда Блейз тихо ответил Гермионе. Даже его краткое объяснение дошло не сразу. Очевидно, маленький Гарри похож на него: те же беспорядочные черные волосы, хотя они выглядят мягче и блестят больше, чем у Гарри когда-либо были; те же ярко-зеленые глаза, хотя без очков они кажутся гораздо зеленее — не голыми и беззащитными, как всегда чувствует себя без них Гарри, а более живыми; та же смуглая кожа, чистая и мягкая в этом возрасте, словно она едва помнит неистовое, грубое оттирание тети Петунии; тот же шрам, выглядывающий из-под волос, вечно присутствующий. Его щеки круглее, чем Гарри помнит у себя в любом возрасте, и хотя он выглядит таким маленьким, он стоит прямее, чем Гарри может вспомнить. Сейчас он расправил плечи, вздернул подбородок — точно так же, как стоит Драко, понимает Гарри, и от этого у него щиплет глаза. Он выглядит как Гарри, а держится как Драко. Они продолжают смотреть друг на друга, и Гарри понимает, что ни один из них понятия не имеет, что сказать. Это, вероятно, простительно для восьмилетки, но давит на тридцатипятилетнего необходимостью придумать что-то уместное, а он не может представить, что бы это могло быть. Тем не менее Гарри прочищает горло, бросив нервный взгляд на Драко, затем поднимает руку в маленьком, неловком приветствии. — Эй, — шепчет он, на мгновение чувствуя себя так, словно никогда раньше не разговаривал с ребенком, словно он не разговаривает с детьми по долгу службы. Маленький Гарри внимательно наблюдает за ним. Он подходит достаточно близко, чтобы аккуратно опуститься на банкетку в изножье кровати, лениво болтая ногами, не достающими до пола. Гарри мельком задумывается, станет ли эта версия его самого выше ростом, и чувствует легкую истерику по этому поводу. — Привет, — говорит маленький Гарри; затем он смотрит на Драко на кровати. — Драко в порядке? — Да, — говорит Гарри с тихим вздохом облегчения; это, по крайней мере, более комфортная гавань для разговора как Целителя. — Он будет в порядке. Ему просто нужно много отдыхать и вести себя спокойно какое-то время. Это приносит ему ответный вздох облегчения, прямые плечи теряют часть напряжения. — Ладно. Хорошо. Я помогу ему отдыхать, знаешь. Я могу почитать ему, если нужно; я становлюсь очень хорош в чтении. — Голос маленького Гарри становится оборонительным, и он смотрит на Гарри так, словно не ожидает, что тот ему поверит. Гарри, однако, улыбается, кивая. — Бьюсь об заклад. Тебе нравится читать? Он не мог вспомнить, чтобы ему когда-либо по-настоящему нравилось читать в детстве; в школе ему это давалось с трудом, и он стеснялся этого, даже когда в руки попали первые книги о магии и он хотел знать все, что только можно. Он несколько раз слышал, как Гермиона говорила о том, что библиотеки всегда были для нее убежищем, где она чувствовала себя комфортно и защищенно от насмешек или чувства инаковости, и он немного завидовал ей в этом. У него никогда не было такого места до Хогвартса, да и тот никогда не был особо безопасным. Но они разные люди, сказал Драко, продукты разделившихся временных линий с разными воспоминаниями. Маленький Гарри кивает ему в ответ, немного настороженно. — Ага. Я заучка. — Он говорит это с такой авторитетностью и уверенностью, что Гарри уверен: он не совсем понимает, что это значит; его улыбка становится шире. — Правда, что ли? — Ага! Блейз так сказал. Как Драко. — А, это имеет смысл. Драко много читает тебе? — Все время, — говорит маленький Гарри, и в голосе снова звучит эта оборонительная нотка. Гарри надеется, что на его лице не отражается, насколько это чудесно и опустошающе одновременно. — Он рассказал мне все о звездах и их историях. Ты знаешь о них? — Я… да, немного, но, наверное, не так много, как Драко. Или… как ты, на самом деле. — Драко тебя тоже не учил? Гарри тяжело сглатывает, качая головой. — Нет, мы… мы говорили о других вещах. Взрослых вещах? Он сразу понимает, что сказал не то — и черт возьми, он знает, как лучше, он точно знает, как не разговаривать с детьми свысока, — и это подтверждается, когда брови маленького Гарри сходятся в хмурую складку. — «Взрослых вещах», — повторяет он с усмешкой, и это звучит настолько похоже на Драко, что у Гарри сжимается сердце. — Звезды тоже для взрослых, знаешь ли. Они для всех. Так сказал Драко. Затем он пускается в рассказ о своем любимом герое, Персее, который отправился в поход, чтобы спасти маму, и по пути спас Андромеду, прикованную к скале своей семьей и готовую быть съеденной морским чудовищем. — Не было времени разговаривать с морским чудовищем, — говорит ему маленький Гарри, пока Гарри просто сидит и впитывает это, время от времени кивая, но в основном пребывая в слегка ошеломленном молчании, пока его младшая версия болтает без умолку. — Было бы лучше, если бы он мог, но… он должен был спасти Андромеду. А потом он спас ее и от семьи тоже, как Драко сделал для меня, и они стали семьей, и теперь живут вместе на звездах. Маленький Гарри на мгновение замолкает, пока Гарри переваривает все это, борясь с желанием взять спящего Драко на руки и прижать к себе так крепко, как только возможно. Это плохо, понимает он, для цели разлюбить его, пройти через это, не отдав еще больше своего сердца. — Я мог бы показать тебе, — говорит наконец маленький Гарри, снова переводя взгляд на Драко. — Я имею в виду, если Драко скажет, что можно. Я могу показать тебе Андромеду и Персея в небе. В моей комнате есть телескоп. В том, как он говорит «моя комната», есть толика гордости, лишь намек на хвастовство телескопом, что поначалу шокирует Гарри — он пытается вспомнить, когда впервые почувствовал хоть какую-то гордость. То, что это дается с трудом, что большинство воспоминаний так переплетены с опасностью для жизни, на самом деле очень удручает. Гарри провел так много времени в Хогвартсе, колеблясь между благодарностью и страхом, уверенный, что любая доброта или достижение могут быть отняты, если он не заслужит и не оценит их должным образом. У этого мальчика, однако, похоже, нет этого страха, по крайней мере, больше нет, и причина этому может быть только одна. — Да, — тихо говорит Гарри и смотрит на спящего Драко. — Мне бы этого хотелось. Он задается вопросом, нормально ли чувствовать, что любишь кого-то сильнее с каждой минутой своей жизни. Теперь они погружаются в гораздо более комфортную тишину, оба глядя на Драко. Маленький Гарри зевает, немного обмякнув на банкетке, и Гарри бросает на него косой взгляд. — Тебе бы поспать, — говорит Гарри, сдерживая улыбку, когда маленький Гарри бросает на него дерзкий, недовольный взгляд. — Я не устал. — Я же сказал, с Драко все в порядке. Я наложил чары, чтобы узнать, если ему снова станет плохо, и я побуду с ним еще немного. Я обещаю присмотреть за ним. Маленький Гарри прячет очередной зевок в кулак, все еще выглядя недовольным. — А что, если ему приснятся плохие сны? У него нет миски, как у меня. Я лучше останусь. — Какую миску ты имеешь в виду? — Драко сделал ее. Она ловит мои плохие сны, чтобы мне не было страшно, когда я сплю. Но он не сделал такую для себя, и я не знаю, сработает ли моя миска на нем. Гарри на минуту прикрывает рот ладонью, делая вдохи, пока не может говорить ровно. — Все… все хорошо. Я могу наложить чары и для этого тоже. Обещаю, я разбужу его, если ему приснятся плохие сны. — Но… — Ему понадобится твоя помощь завтра, помнишь? — Когда маленький Гарри осторожно, серьезно кивает, Гарри кивает в ответ. — Верно. Тебе нужно отдохнуть, чтобы быть в хорошей форме для него. Маленький Гарри долго размышляет над этим, даже немного потирая подбородок; Гарри сглатывает смешок, ощущая бесконечную нежность к нему. Он задается вопросом, не является ли эта мгновенная привязанность к мальчику проявлением нарциссизма, не говоря уже об ужасающей правде: он ему еще и немного завидует. — Ладно, — говорит наконец маленький Гарри. Он спрыгивает с банкетки, крадясь вокруг кровати, туда, где лежит маленький дракон. Гарри наблюдает, как он расправляет одеяло на стороне Драко, наклоняется и шепчет что-то дракону, что Гарри, как он знает, не должен слышать, затем выпрямляется и начинает двигаться к двери спальни медленными, осторожными шагами. Он замирает в дверях, в свете из коридора, и оглядывается на Гарри. — Спокойной ночи, — говорит маленький Гарри. — Спасибо, что присматриваешь за Драко. Гарри кивает, тяжело сглатывая, прежде чем сказать: — Конечно. Всегда пожалуйста. Когда маленький Гарри уходит, забирая с собой большую часть света, Гарри устраивается в кресле, глядя на Люмос в своей ладони, ослабевший и мерцающий от недостатка внимания. Он заставляет его разгореться чуть ярче, ровно настолько, чтобы снова видеть его отблеск в волосах Драко. Он смотрит на Драко и пытается разозлиться на него, уже не в первый раз за сегодня, и снова терпит неудачу — теперь все хуже, он знает. Он не только все еще любит Драко, но и понимает его немного лучше. Гарри думает, что он тоже сделал бы абсолютно все для этого маленького мальчика. А значит, это большая удача, что он педиатрический Целитель с особым, тайным интересом к крестражам и методам борьбы с ними. Так Гарри оказывается за кухонным столом Драко несколько часов спустя, обхватив руками кружку с остывающим кофе, который он был слишком напуган просить со льдом. Уже позднее утро, и прекрасная кухня Мэнора залита солнечным светом. Несколько окон открыты — Гарри с опаской поглядывал на них, когда спустился к завтраку, но пока ни из одного не вылетел — и деревенский воздух приносит свежий, чистый аромат, пробивающийся сквозь запах их завтрака, который к этому времени уже почти убрали. Драко, Рон и Гермиона все еще сидят за столом вместе с ним. У них был оживленный, хоть и неловкий завтрак в компании Блейза, Джинни и маленького Гарри; Джинни ушла на работу, а Блейз окинул взглядом напряженные, слегка несчастные лица друзей Драко и Гарри и сказал: — Гарри, давай сегодня после завтрака погуляем по территории, м? Можем навестить Дарнера — он работает над курткой для меня, знаешь, надеюсь урвать предварительный показ — и ты сможешь познакомить меня со своим, эм, другом, который… — Гидра! — выкрикнул маленький Гарри, а затем рассказал всем за столом о своей знакомой гадюке, которая живет у пруда, прежде чем Блейз успел утащить его. — Я буду на расстоянии Патронуса, — пробормотал Блейз Драко, уходя; он бросил предупреждающие взгляды на Гарри, Рона и Гермиону, чему Гарри сначала возмутился, а потом признал, что после вчерашнего это, вероятно, справедливо. — Не расстраивайся, и если что-то пойдет не так… — Я знаю, — сказал Драко, но на мгновение прислонился к Блейзу, выглядя усталым, благодарным и обеспокоенным одновременно. — Спасибо. Блейз лишь легонько хлопнул его по затылку, затем погладил то же место и увел маленького Гарри. И вот теперь они вчетвером сидят за пустым столом, пытаясь придумать, что сказать. Гермиона, которая на самом деле не лучшая в этом деле, но всегда готова попробовать, прочищает горло первой. — Я полагаю, речь пойдет о том, что делать с маленьким Гарри? Гарри и Рон одновременно закрывают глаза и стонут, а Драко издает возмущенный звук и выпрямляется на стуле. Раздается еще один звук, более писклявый, когда внезапно влетает Лиди. Лиди провела большую часть утра, сверля Гермиону убийственным взглядом, и подала ей завтрак только по настоянию Драко. — Как вы смеете! — говорит эльфийка, сжав руки в трясущиеся кулаки. — Вы гостья, и вы смеете говорить о… — Лиди, все в порядке, — говорит Драко, уже не в первый раз за утро, хотя и смотрит на Гермиону так же свирепо. — Мисс Грейнджер явно оговорилась. Она знает, что если она сделает это снова, ее попросят уйти. Рот Гермионы немедленно открывается, ничуть не смущенно, и Рон, к счастью, вмешивается. — Любимая, да ладно; перестань на минуту. Он просто маленький ребенок, а не какая-то большая проблема, которую тебе нужно решить. Гарри слегка морщится, потому что они еще не знают о настоящей проблеме, и рассказывать им об этом будет невесело. — Он не проблема сам по себе, но само его существование здесь нарушает столько законов времени, судьбы и мироздания, что я с трудом могу поверить, что эта ситуация поддерживалась так долго, — спешит сказать Гермиона, отшатываясь от Лиди, которая наступает, пока Драко не удается убедить ее уйти. — Это я нарушаю эти законы, — говорит Драко, как только Лиди уходит. — Последствия за это — мои, а не Гарри. И сейчас ими занимается мой бывший работодатель, так что я правда не понимаю, какое вам до этого дело. — Он переводит свирепый взгляд на Гарри. — Я не понимаю, какое до этого дело хоть кому-то из вас. Гарри вздыхает. — Нам понадобятся они оба для… ты должен понять, что никто, кроме нас, ничего об этом не знает. Мне жаль. — Мы понадобимся для чего именно? — спрашивает Рон, но Гермиона спешит добавить: — Но вы должны признать, что это… — Гермиона, — говорит Гарри очень ровно. Пока слова собираются на языке, он понимает, что, возможно, именно здесь и прятался его гнев все это время. — Заткнись, я серьезно. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать… черт возьми, его существование. Это не твоя забота. Смирись с этим. — Но… правила есть правила… — О, ради любви Мерлина, Гермиона, хватит, — неожиданно вмешивается Рон, и Гермиона выглядит настолько шокированной, что ее рот захлопывается, глаза широко распахиваются. Гарри и Драко тоже смотрят на него с удивлением. — У него на окнах были решетки. Тебя там не было, ты не… ты никогда не понимала. Лично я рад, что он выбрался оттуда, и не думаю, что когда-нибудь скажу это снова, Малфой, так что цени момент, но ты молодец. — Спасибо, — коротко отвечает Драко. Его ноздри слегка раздуваются, и он делает глубокий вдох, который затем выпускает сквозь стиснутые зубы. — Они поставили… там были решетки… — Эй, все нормально, — говорит Гарри, прежде чем Драко решит снова рвануть в прошлое и устроить Дурслям дополнительную месть. Он игнорирует ту часть себя, которая виновато трепещет от пылкого, защитного взгляда, которым награждает его Драко; он знает, что это на самом деле не для него, а для другой его версии, о которой Драко действительно заботится. — Это не… это не то, о чем нам нужно поговорить. Но Драко качает головой. Он достает что-то из кармана своего халата — упомянутый халат надет нараспашку поверх синей шелковой пижамы с вышитыми серебряными звездами, его единственная уступка тому, чтобы провести день спокойно, когда Гарри пытался убедить его остаться в постели, — и кладет это на стол. Это тетрадь, и Гарри вспоминает, как Грег и Астория упоминали ее прошлым вечером, хотя он не удосужился задуматься о контексте. Она выглядит старой и немного изъеденной молью, в черном кожаном переплете без надписей или опознавательных знаков, и пока Гарри разглядывает ее, Драко с силой опускает на нее самопишущее перо. — Прежде чем мы будем говорить о чем-либо, мне нужно, чтобы вы все расписались в этой тетради, — говорит Драко очень твердо. — Ваша подпись здесь означает, что вы не сможете никому рассказать о присутствии Гарри здесь — если только они уже не знают, разумеется. Магия отведет ваши мысли в сторону, если вы когда-нибудь подумаете раскрыть секрет. Все, кто знает о нем, подписали ее, включая избранных членов Общества Косы. Рот Гермионы неоднократно открывался во время речи Драко, и Гарри клянется, что видел, как дернулась ее рука, словно готовая взметнуться в воздух, как в классе. Это повторяется, когда Драко замолкает и внимательно смотрит на нее, и она вздыхает, сжимая чашку чая. — Это звучит как довольно сложная магия. Не объяснишь подробнее о механике заклинания, стоящего за этим? Рон со вздохом потирает лоб, и Гарри знает, что он ожидает битвы умов — он не признается, что с нетерпением ждет этого, — но Драко удивляет его, качая головой. — Нет, не объясню. Вы подпишете, или на этом все закончится. — Я уже жалею, что хоть на секунду подумал о тебе хорошо, Малфой, — говорит Рон низким голосом. — Не разговаривай с ней так. — И как, по-твоему, все это закончится здесь? — спрашивает Гермиона. Ее голос обманчиво спокоен, достаточно, чтобы заставить Гарри выпрямиться на стуле, понимая, что ему, возможно, придется разнимать настоящую магическую драку через несколько мгновений. Драко не отвечает, но в следующую секунду его палочка оказывается у него в руке, и хотя она не направлена на Гермиону — пока — Гарри все же встает. — Хватит, — резко говорит Гарри им всем. — Просто… прекратите. Мы все на одной гребаной стороне, нет причин для этого. Дайте мне чертову тетрадь. — Гарри, — говорит Гермиона со вздохом, но не спорит дальше, когда Гарри открывает тетрадь и перелистывает до первого списка имен, под которым есть место. Он нацарапывает свою подпись под неаккуратным почерком Айрис Бланшар, который находится на той же строчке, что и у ее сестры Циннии, под именами других детей, которых он узнает как детей бывших одноклассников Драко. У маленького Гарри есть друзья, понимает Гарри с уколом острого облегчения, еще одной волной эмоций, которую он хотел бы сдержать. Та же эмоция нарастает, когда, не в силах сдержаться, он просматривает остальные имена и видит там Тедди, хотя Андромеды нет. Совсем другая эмоция возникает, когда он обнаруживает, что имени Джека Камфора там нет, и это снова то самое виноватое трепетание. — Вот, — говорит наконец Гарри, понимая, что смотрит слишком долго. Он толкает тетрадь через стол Рону. — Давай. Вы двое тоже подпишите. Рон смотрит на Гермиону, челюсть которой все еще упрямо сжата. Следуют несколько напряженных мгновений молчаливого противостояния, и как раз когда Гарри собирается по-настоящему взорваться и сказать им всем, что это слишком важно для упрямства, Драко вздыхает. — Грейнджер, мне нужно, чтобы ты кое-что поняла. Я тебе не враг. Будь моя воля, я бы никогда больше не пересекся с тобой, и счел бы это чудесным подарком — для тебя. Тебе не пришлось бы иметь со мной ничего общего, если ты не хочешь. Тебе не нужно любить меня или… или, Мерлин упаси, прощать меня. Я никогда не просил об этом. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это заслужить. Драко делает паузу, внимательно наблюдая за Гермионой, прежде чем слегка кивнуть, словно самому себе. — Но этот маленький мальчик там — он не сделал ничего плохого. Ничего. Он не заслуживает ничего из того, что с ним случилось до того, как я его нашел, и он не заслуживает, чтобы с ним случилось что-то плохое сейчас. Я ушел из Ордена, чтобы посвятить свою жизнь его защите, и теперь мне говорят, что мне понадобится ваша помощь для этого. Так что, пожалуйста, просто… отложи в сторону свою неприязнь ко мне, свое недоверие ко мне и все правила, которые, как ты знаешь, я нарушил, и просто… помоги нам. Помоги ему, пожалуйста. Гермиона изучает лицо Драко, покусывая нижнюю губу. Она смотрит на Гарри, который все еще стоит рядом со столом, нависая над ними, а затем издает долгий, смиренный вздох. Не говоря ни слова, она придвигает тетрадь ближе и аккуратно расписывается, заканчивая последнюю букву своего имени громким, решительным росчерком пера. Затем она толкает тетрадь Рону, который берет ее, но злобно смотрит на Драко. — Надеюсь, меня не покроет фурункулами, если я случайно пролью на нее что-нибудь? — Фурункулами? — переспрашивает Драко с изумленным видом, но Гермиона едва сдерживает улыбку, прикрывая рот ладонью. Гарри тоже фыркает, и Драко переводит взгляд с одного на другого, прежде чем закатить глаза. — Ладно, суперсекретная гриффиндорская внутренняя шутка, понял. Подпиши чертову тетрадь, Уизли, или я прокляну тебя фурункулами прямо сейчас. Рон ворчит, но подписывает, швыряя тетрадь обратно Драко так сильно, что страницы хлопают в воздухе. Драко ловко ловит ее, захлопывает и снова прячет в карман. Затем он смотрит на Гарри. — Садись и посвяти меня в другую вашу суперсекретную гриффиндорскую шутку. Ту, что гораздо менее смешная. Гарри садится с усталым вздохом и обнаруживает, что ему довольно трудно смотреть на Гермиону. — Мне просто… — Гарри останется в этой временной линии, в зеленой линии — позже, Грейнджер, просто подожди, — быстро говорит Драко. Рука Гермионы действительно почти взлетела вверх в этот момент. — Это не обсуждается. Обжалованию не подлежит. Есть другие… препятствия, скажем так, с которыми мне придется разбираться в долгосрочной перспективе, но ничто не угрожает его месту в зеленой линии или здесь, в Мэноре. Он делает долгий, глубокий вдох. — Однако… он — крестраж, и это вызвало некоторые… непредвиденные последствия. Гарри не хочет слышать это снова, и он не особо хочет видеть реакцию Рона и Гермионы — Рон становится белым как мел и выглядит так, словно его сейчас стошнит, а на лице Гермионы борется знакомая смесь опустошения и триумфа от того, что она, в некотором смысле, была права. Гарри позволяет Драко говорить и просто следит за тем, чтобы они тоже позволяли, вмешиваясь только тогда, когда кажется, что кто-то из них может вставить что-то обвинительное или гневное. Он не может остановить их, когда Драко наконец замолкает, выглядя маленьким и опустошенным в своем кресле, хотя часть его — та ужасная, влюбленная часть — очень этого хочет. — Малфой, — начинает Рон прежде, чем Гермиона успевает даже открыть рот, чтобы заговорить. — Ты чертов идиот. Драко открывает рот, предположительно, чтобы защититься, но Рон продолжает. — Почему ты не поговорил с нами? Гребаный Мерлин, как ты мог быть таким тупым? С довольно паническими жестами в сторону Гермионы Драко говорит: — Да, конечно, это имело бы полнейший смысл — компрометировать себя перед Грейнджер, которая жаждала моей крови еще до того, как я случайно воскресил Темного Лорда. Абсолютно. Вчерашний день доказал, какая это была бы отличная идея. — О, прекрати, Малфой, я пыталась поговорить с тобой об этом цивилизованно целую вечность, — говорит Гермиона. Она слегка краснеет, глядя в свой чай, прежде чем яростно мотнуть головой. — Вчерашнего дня никогда бы не случилось, если бы ты просто был честен с нами с самого начала. И у тебя было множество шансов… — Это не значит, что я заслужил то, что произошло вчера! И это лишь подтвердило мою правоту. — В чем именно? — спрашивает Гермиона. — В том, что мне не стоило доверять вам. Никому из вас. Кроме… — Драко бросает на Гарри извиняющийся взгляд; в нем читается настоящая вина, и это выглядит болезненно. Гарри, как всегда, разрывается между желанием, чтобы Драко никогда не чувствовал боли, и мыслью о том, как сильно ему самому больно, думая: «Так тебе и надо». — Ну, я начал доверять тебе. Я даже не думаю, что осознавал это, но я… должно быть, начал, раз проболтался про Маховик Времени. — Верно, — говорит Гарри, опуская взгляд. — Это… просто замечательно, правда, что ты начал доверять мне после того, как встречался со мной, спал со мной и подделывал все это только ради того, чтобы… победить Волдеморта? В одиночку? Черт возьми, Драко, мне жаль, но в этом я с Роном. — Он качает головой. — Ты должен был довериться нам с самого начала. — С чего бы? — спрашивает Драко. Это не звучит агрессивно или обвиняюще, просто прямой вопрос. — Почему я должен был доверять вам? Мы не друзья. Мы не были… вы всегда давали понять, что не одобряете Блейза, почему я должен был ожидать, что ваше мнение обо мне будет выше? Особенно учитывая, что Грейнджер и Уизли всегда высказывали свое совершенно ясно, а ты… откуда мне было знать, что ты все еще не ненавидишь меня? — Я спас тебе жизнь! — кричит Гарри, начиная выходить из себя. — Я… я флиртовал с тобой все чертово время! — Мы только что обсудили, почему ты меня спас — это не считается. И ты делал мне пьяные намеки, когда думал, что я кто-то другой. Ты никогда… мы даже не знали друг друга. Мы вращались в совершенно разных кругах, которые никогда не смешивались, потому что вы так и не смирились с тем, что мы — склизкие змеи… — О, будто вы не считали себя слишком хорошими для всех нас, — говорит Рон, как всегда подхваченный гневом Гарри. — Полагаю, мы должны были быть благодарны Забини за то, что он снизошел до свиданий с Джинни… — Вот, именно это я и имею в виду; вы настолько низкого мнения о Блейзе, что готовы притворяться, будто ваша сестра не может сама делать выбор, словно ее дружба с нами делает ее суждения сомнительными! — Щеки и нос Драко покрываются румянцем, дыхание становится немного тяжелее, что срабатывает как выключатель для всего разочарования Гарри, когда его инстинкты Целителя берут верх. — Эй, подожди, — говорит Гарри, теперь мягче, но это заставляет Драко лишь свирепо взглянуть на него. — О, не надо, я не чертов инвалид. — Но мы должны… Гермиона внезапно прерывает их фырканьем, переходящим в смех, что ошеломляет всех и заставляет замолчать. Драко, Рон и Гарри уставляются на нее, пока фырканье перерастает в полноценный хохот, и она откидывается на спинку стула, качая головой. — Вы себя слышите? — спрашивает она, хлопая ладонью по столу. Гарри не может вспомнить, когда в последний раз слышал, чтобы она так смеялась, что само по себе, вероятно, проблема. — Вы слышите… это мы, все мы, на самом деле, но… мы ссоримся как школьники! Разве это не смешно? Гарри быстро улавливает юмор, особенно учитывая всю нелепость ситуации. Он чувствует себя немного истерично — слышать, особенно сейчас, как сильно Драко неверно истолковал чувства Гарри, как он, по-видимому, действительно понятия не имел, насколько Гарри был одержим, как долго Гарри сох по нему, действительно расставляет все по местам. Это похоже на недопонимания из школьного романа, а не на проблемы взрослых людей с работой и хоть какой-то эмоциональной осознанностью. Полагаю, он не может винить Драко за то, что тот не истолковал пьяные слова Гарри о том, что он запомнил бы, если бы учился с кем-то таким горячим, как признание в любви. И все же… Гарри издает дрожащий смешок, заставляя Рона и Драко тоже уставиться на него. — Ты назвал нас гриффиндорцами, — говорит Гарри; смех нарастает, слова вырываются толчками. — Словно… словно мы боремся за очки факультета. — Он на секунду подавляет смех, пытаясь обрести равновесие, но снова взрывается, добавляя: — Мы… мы все, соответственно, переспали друг с другом… — а затем окончательно теряет контроль, когда Рон и Драко смотрят друг на друга с ужасом. Гермиона буквально визжит от смеха, и Гарри падает на стол, полностью присоединяясь к ней. Это хороший, освобождающий смех, и, наконец, он, кажется, становится заразительным, когда Рон говорит: «Вы оба чертовы психи, вы в курсе?», но в конце концов тоже начинает смеяться. Когда Гарри заставляет себя прищуриться сквозь слезящиеся, затуманенные глаза, он видит на лице Драко, низко опустившего голову, легкую улыбку. И после того, как Гарри, Рон и Гермиона еще немного посмеялись вокруг него, он наконец закрывает лицо руками и издает отчаянный смешок, от которого Гарри хочется прижать его к себе. — Вы правы, — говорит Драко, когда все они немного отдышались (а Рон даже вспотел) и расслабились за столом впервые за все утро. — Это… это глупо так спорить. И кажется, что большей части этой глупости можно было избежать много лет назад просто… просто одним или двумя разговорами. — Он оглядывает их всех, останавливая взгляд на Гарри с чем-то тоскливым и грустным во взоре. — Мы сделали много предположений друг о друге, и… мне жаль. — Мне тоже жаль, — немедленно говорит Гермиона. Рон кивает рядом с ней, хотя и морщится. — Мы не должны были… ты прав, мы разделяем вину за то, что никто из нас не наладил контакт во взрослой жизни. И мы должны были… ну, мы знали о чувствах Гарри. — Она бросает на Гарри искренне извиняющуюся гримасу. — По крайней мере, ради него… — Ну, я не знал о его чувствах, — говорит Драко, и ему хватает ума не выглядеть слишком виноватым, что было бы чересчур для Гарри. Он все еще выглядит просто грустным. — Если бы я знал, может быть… ну, я не уверен, что поверил бы, но… — Но, вероятно, мы можем перестать говорить об этом сейчас, да, раз уж у нас есть гораздо более важные вещи для обсуждения? — умоляюще вставляет Гарри. Драко дарит ему мрачную улыбку. — Конечно, Шрамоголовый. Давай поговорим о… ну, о гораздо более неприятном деле. — Давай, — говорит Гарри, а затем выпаливает: — Я почти уверен, что мы можем удалить крестраж, не причинив вреда маленькому Гарри. Это должно быть легко. Это вызывает фырканье Рона, что вполне справедливо; Гарри посылает ему извиняющуюся улыбку. — Ну, легко с моей стороны — я могу усыпить его, по сути, под мягкой седацией и постоянным мониторингом, пока вы разбираетесь со снятием проклятия. Я не могу помочь с этой частью, но Гермиона… — Я могу подменить, если это затянется или станет слишком истощающим, — говорит Гермиона, твердо кивая. — Ты прав в том, что это будет… легко — неправильное слово, но просто, возможно… — Ой! Просто? — говорит Рон, качая головой. — Я еще не набросал матрицу чар, но она будет огромной. Я смогу это сделать, имейте в виду, — говорит Рон Драко. — Но это будет одна из моих самых масштабных работ. И… ну, я помню, как неприятно иметь дело с этими штуками. Мне не очень хочется, чтобы Сам-Знаешь-Кто снова тявкал на меня о новых комплексах. «Рональд Уизли… ты больше не можешь есть мамин пирог со звездочетами… не уничтожив туалет». Да, не могу дождаться. Хриплый голос Рона, имитирующего Волдеморта, снова доводит Гарри и Гермиону до истерики, хотя Драко хмурится. — Уизли… я понимаю, что мы пытаемся вступить в новую эру мира и дружбы, но я знаю слишком много о твоих туалетных проблемах. — Я открытая книга, Малфой. Ты не можешь меня пристыдить. — Кто-то должен! — Мы должны быть в состоянии нейтрализовать эту часть, — задумчиво говорит Гермиона. — Комитет по экспериментальным чарам разработал новое заклинание, чтобы — пока временно — затыкать полтергейстов. Оно все еще в стадии тестирования, но держу пари, мы сможем подстроить его здесь. Никакого туалетного шейминга от Волдеморта. — Она дарит Рону довольно любящую улыбку. — Хотя я не думаю, что ты осознаешь, насколько эмоционально здоровым является то, что это единственные комплексы, которые ты можешь придумать для его использования. Рон просто пожимает плечами. — Чего мне стесняться в наши дни? Я живу довольно неплохо. Гарри опускает голову, чтобы скрыть выражение лица, на котором, без сомнения, читается болезненная зависть. Драко тоже фыркает и машет рукой. — Да, да, живешь мечтой, Уизли — за исключением случаев, когда дело доходит до рыбного пирога… — Кто теперь поднимает туалетную тему? Я же говорил, ты не можешь… — …но мне кажется, вы все говорите, что можете… вы можете сделать это, не причинив вреда Гарри, и… и он будет… — Драко заметно сглатывает, и Гарри видит, что он дрожит от тревоги, возможно, той самой тревоги, что жила в нем с тех пор, как все это началось. — Да, — говорит Гарри. Он сохраняет голос твердым и спокойным, отработанный голос Целителя, призванный только успокаивать. — Мы абсолютно точно можем. Нам понадобится время, чтобы разработать полный план, но… мы можем безопасно избавиться от части души Волдеморта, которая живет в нем. Драко быстро моргает и, кажется, оседает в кресле; Гарри понимает тогда, что он активно, яростно беспокоился об этом. — Это… это хорошо, — говорит Драко, его голос слегка ломается. — Мой отец сказал мне, что ты… он видел тебя… Волдеморт действительно… — Да, — быстро говорит Гарри, прочищая горло, пока следит за сбивчивой мыслью Драко. — Он действительно… сделал это. Тогда не было другого способа. — Гермиона издает недовольный звук, и Гарри вздыхает и добавляет: — О котором мы знали, по крайней мере. — Гребаный Дамблдор, — мрачно бормочет Рон. Гарри игнорирует его, хотя не пропускает очень твердый кивок Драко в знак согласия. — Теперь мы знаем больше. Так что да, мы можем это сделать. Драко шмыгает носом. Он смотрит в окно, предположительно в том направлении, где маленький Гарри играет с Блейзом. Затем он бросает нервный взгляд на Гермиону, вздыхает, достает что-то еще из кармана и бросает на стол перед собой. Это фиолетовый бархатный мешочек, довольно маленький, и Драко играет с завязками, пока говорит. — Ладно, что ж… по моим расчетам, в этом мешочке достаточно песка времени, чтобы дать вам четыре шанса сделать все правильно. — Он морщится, снова взглянув на Гермиону, прежде чем выпрямиться на стуле. — Может быть, больше, но без песка времени. Гермиона ахает, ее глаза расширяются. — Ты… — Я не говорю, что это гарантировано… — …но это значит, что ты можешь… — …и мои прыжки были относительно короткими по сравнению с тем, как далеко меня занесет песок… — Но ты Повелитель Времени! — почти кричит Гермиона, выглядя такой возбужденной, какой Гарри ее еще не видел. Драко смотрит на нее мгновение, явно размышляя. Затем он вскидывает подбородок и говорит: — Да. Я Повелитель Времени. Гермиона вскакивает со своего места и пересаживается ближе к Драко, подтаскивая стул к углу стола так, чтобы они оба сидели во главе. — Ты должен рассказать мне все, — говорит Гермиона. — В Отделе Тайн куча файлов по теории, но никаких практических инструкций — и это, вероятно, потому, что все Повелители Времени, которые у них были, забрали знания с собой, когда произошел раскол и Общество ушло. В мире осталось всего три задокументированных Повелителя Времени, знаешь ли; ты, должно быть, тренировался с Абрамсом, этим абсолютным ублюдком, ты обязан мне рассказать… Пока она продолжает болтать с настороженным Драко — который, по крайней мере, привык, что с ним болтают, хотя, вероятно, не многие люди возраста Гермионы, — Рон тоже пересаживается, чтобы сесть ближе к Гарри. — Есть идеи, о чем они? — спрашивает он, пока они наблюдают, как Драко неуверенно вставляет свои комментарии. — Ни малейшей, — говорит Гарри, но не может сдержать улыбку, когда разговор набирает обороты, и их пикировка становится живее и оживленнее, руки Драко взлетают в воздух между ними, когда он все больше втягивается в дискуссию. Он также незаметно прячет мешочек с песком времени в карман, отмечает Гарри, и его улыбка становится шире. — Но это мило. — Полагаю, что так, — говорит Рон со вздохом. Он толкает Гарри плечом и понижает голос: — Ты как? Гарри наблюдает, как Драко и Гермиона разговаривают друг с другом, скользя взглядом по сияющим глазам Драко, румянцу на его щеках, его дурацкой шикарной пижаме. Он наблюдает, как тот встает, продолжая говорить с Гермионой, и ставит еще один чайник, возясь в шкафчиках, пока Гермиона буквально следует за ним по комнате, затем наливает всем любителям чая добавки с помощью палочки, стоя спиной к кипящему чайнику, пока работает у столешницы. — Вот, — рассеянно говорит он, возвращаясь к столу; он ставит перед Гарри высокий стакан ледяного кофе, одаривая его крошечной, понимающей улыбкой, прежде чем снова повернуться к Гермионе. Гарри смотрит на стакан, сердце сжимается, и он очень слабо, очень грустно качает головой Рону.