The Star Splitter

Гарри машинально поглядывает на часы, отмечая время, затем снова переводит взгляд на кровать. Они редко ночуют в квартире в Косом переулке — в основном потому, что встретились в «Midnight Matcha» и так было удобнее. И хотя он согласен с Драко, что поместье выигрывает у квартиры почти во всем, Гарри не может сдержать сладкой дрожи удовольствия, видя Драко, уютно устроившегося в его, Гарри, постели. Особенно такого: перепачканного спермой, с тяжелыми веками, томного и удовлетворенного. Он лежит на спине, уперевшись ступнями в матрас; колени разведены так, как того хотел Гарри, а между бедер отдыхает мягчеющий член. Гарри позволяет себе мгновение полюбоваться — он давно перестал стесняться того, как сильно ему нравится пялиться на Драко, когда тот такой расслабленный. В этом есть особая уязвимость, думает он с приливом тепла и нежности, которая гонит его обратно к кровати — подгоняемого, впрочем, и собственной эрекцией. Дело в том, что Драко решился показать ему всё, всего себя без остатка, доверив Гарри беречь это откровение. С этой мыслью Гарри мягко обхватывает ладонью спокойный член Драко, наслаждаясь его бархатистостью и тем, как легкая дрожь пробегает по телу любовника. — Эй, радость моя, — шепчет Гарри, осторожно поглаживая, пока Драко вздрагивает и приоткрывает глаза. — Который час? Драко часто моргает, ерзая на горе подушек, на которую Гарри его уложил. До этого он трахал Драко, перегнув через подлокотник дивана, и всё время поглядывал на кресло-мешок — прислушиваясь (с виной, но не с ожиданием) к стоп-слову, просто на всякий случай, — и наслаждаясь его жалобными стонами. Он кончил в Драко первым, больно ущипнув за соски и прохрипев: «Еще нет», когда тот попросил разрешения разрядиться. А потом, вняв его всхлипам, мольбам и жалобам, перенес его сюда, на кровать. Раскинувшийся на ворохе подушек, число которых с начала их отношений неуклонно росло, Драко представлял собой отчаянное, прекрасное зрелище: он умолял, извивался и смотрел огромными влажными глазами. Гарри иногда переживает, что он слишком мягкотел, чтобы по-настоящему доминировать над Драко так, как тому нужно; но вскоре он обнаружил себя с тремя пальцами внутри Драко, вминаясь в его простату и растягивая еще шире. Он легко поддался на мольбы, давая разрешение голосом таким же отчаянным, как у самого Драко, так же жаждая увидеть, как тот красиво кончит, пачкая себя. — Ну и вид у тебя, — сказал тогда Гарри, накрыв ладонью бедро Драко и осторожно отодвигая его, чтобы увидеть, как зияет растянутое нутро. Драко в ответ только тяжело дышал, мышцы живота всё еще подрагивали, а сперма блестела на груди в свете ламп. Гарри встал за полотенцем, оглянулся и понял, что на этом всё не закончилось. — Восемь тридцать шесть, — говорит Драко сейчас, и это то самое подтверждение, которое нужно Гарри, чтобы продолжить; конечно же, Драко абсолютно точен. Гарри ухмыляется и крепче сжимает руку, наслаждаясь тем, как член Драко дергается и наливается в его ладони. Сейчас он идеально ложится в руку, и когда Гарри поглаживает его увереннее, липкая розовая головка начинает выглядывать из кольца пальцев. — Хороший мальчик, — говорит Гарри, обращаясь не столько к члену, сколько к самому Драко. — Давай посмотрим, сможем ли мы заставить тебя забыть об этом. — Блять… Поттер… — Да, я тоже об этом думал, — с тихим смешком отзывается Гарри. Он раздумывает, как зафиксировать Драко, призвать ли веревки, но вспоминает, что их любимые остались в поместье, и отбрасывает эту идею. Он смотрит вниз на чудесный член, который приятно твердеет, смазывая ладонь, и решает, что хочет не спускать с него глаз. — Тебя кто-нибудь до меня трахал на спине так часто? — спрашивает Гарри, оставляя вопрос открытым и легким, хотя, похоже, Драко слишком пьян от удовольствия, чтобы воспользоваться случаем и помянуть добрым словом Целителя-Мудака, лишь бы позлить Гарри. — Это всё потому, что ты безумно красивый. Я люблю на тебя смотреть. Гарри устраивается между разведенных бедер Драко, выпуская его член, чтобы ухватиться за самые округлые, мягкие части его задницы, и сжимает их в ладонях, тихо стона при виде этой влажной, развороченной дырочки. Драко тоже стонет, глядя на него снизу вверх. — Ты собираешься… — Черт возьми, да, — выдыхает Гарри. — Я хочу видеть, как ты кончишь снова. На этот раз без рук — только от моего члена и моего разрешения. Он бесцеремонно сдвигает длинные ноги Драко так, чтобы они обвили его талию, и гладит их с осторожной любовью. — Я… ты… думаешь, я смогу… — Конечно сможешь, — говорит ему Гарри, задыхаясь от смеха. И он действительно так думает — по лицу Драко видно, что тот уже на грани. Он даже не думает, что Драко попытается тронуть себя. Он не думает, что Драко даже попросит об этом. Скажи ему кто-нибудь пару месяцев назад, что он будет знать Драко так хорошо, он был бы в восторге. Скажи ему кто-нибудь, что именно это скрывал за своей маской тот холодный, отстраненный тип, который предлагал игнорировать друг друга и, очевидно, даже представить не мог, что интересен Гарри, — что ж, Гарри вряд ли бы поверил. Впрочем, он был бы рад ошибиться. И пока он смазывает свой член, пристраивается и входит в Драко одним плавным движением — достаточно жестко и быстро, чтобы выбить из него воздух вместе с задушенным всхлипом, — Гарри чувствует абсолютный восторг. — Вот так, — вздыхает Гарри, качнувшись вперед-назад для верности, совершенно очарованный тем, насколько Драко открыт. — Блять, ты все еще зияешь, детка. Сожмись немного для меня, а? Прекрасный румянец заливает лицо Драко, спускается на грудь, и вот почему Гарри так нравится трахать его на спине. Ему особенно нравится наблюдать за лицом Драко, когда он говорит подобные вещи, чтобы убедиться, что не сделал больно. Драко ясно дал понять, что не любит физическую боль, смог твердо это озвучить, но Гарри потребовалось время, дедукция и интуиция, чтобы понять: когда они в таком состоянии, причинить ему эмоциональную боль так же легко. Неверный тон, злая шутка, давление на больное место — поэтому Гарри осторожен, возможно, даже слишком. Драко больше не поднимал эту тему, но Гарри невыносима мысль о том, что Драко был с кем-то, кто не был осторожен, кто регулярно делал ему больно. Осторожность оправдана, если вспомнить альтернативу, и она стоит того ради этого момента: Драко стонет и сжимается вокруг него, лишь отчасти преуспевая в том, чтобы обхватить его член. Это все равно чертовски приятно, и, конечно, именно от этих его стараний член Гарри начинает подтекать. — Хороший мальчик, вот так, — хрипит Гарри и награждает Драко несколькими более жесткими толчками, упрямо не закрывая глаза, чтобы смотреть, как подпрыгивает член Драко, шлепая по напряженному животу. Гарри приподнимает бедра Драко выше, наваливаясь весом на его плечи, и вдалбливается жестче. Как он и ожидал, руки Драко не блуждают — они сжимают подушки у головы, пока он хватает ртом воздух, тяжело вздымая грудь. Гарри ждет, пока дыхание станет быстрее, отчаяннее — он коллекционировал эти признаки еще до того, как всё это стало реальностью. Ему кажется, что он собирал эти маленькие детали образа Драко целую вечность, складывая их в картину, которую он любит каждой частичкой души. Он ждет, когда Драко приблизится к краю, откроет рот, начнет спрашивать: «Можно я…» Гарри замирает, войдя почти до упора, и качает головой. — Нет. Еще нет. Драко дрожит, пальцы комкают подушки, глаза расширяются. Его член — липкий, жадный до ласки — дергается под любящим взглядом Гарри. Это самая трудная часть; отказ Драко в чем-либо идет вразрез с инстинктами Гарри. Он всегда был невероятно чутким любовником, получая огромное удовольствие от того, что дарит его другим. Его собственная нужда пульсирует внутри, резонирует в Драко, заставляя бедра дрожать. Но Гарри держится, потому что есть то, чего Драко хочет, и есть то, что Драко нужно, и Гарри наслаждается правом дать Драко именно то, что ему необходимо. Ничто не сравнится с этим чувством. Драко всегда говорит, что хочет быть хорошим, заботиться о Гарри, угождать ему. У Гарри никогда не закончатся слова, чтобы сказать, как хорошо он справляется, как он угождает ему просто фактом своего существования — и своими стараниями, конечно. Гарри знает, как сильно Драко старается. Это так горячо, это заводит и пьянит. Поэтому Гарри тоже старается: замирает, пока не чувствует, что Драко немного успокоился, отошел от края — а затем снова начинает трахать его в жестком, хлюпающем ритме. — Сожми, пожалуйста, — просит он сладко и нежно — в полной противоположности с тем, как его палец давит на вход, прямо там, где член растянул его до предела. Драко дергается, запрокинув голову, его кадык пляшет от крика. — О… о, пожалуйста, — лепечет он, пытаясь снова сжаться, и Гарри любит его так сильно, что кажется, сейчас разорвется. Гарри проводит тыльной стороной ладони по теплой, раскрасневшейся щеке Драко, наполняя их зрительный контакт теплом и любовью. А затем безжалостно проходится по простате, пока Драко снова не начинает сходить с ума, мечась под ним и умоляя снова и снова. — Можно… можно мне, пожалуйста… — И ты еще сомневался в себе, — смеется Гарри сквозь сбившееся дыхание. — Думал, что не сможешь, а теперь умоляешь. Я знал, что получится. — Поттер, я… пожалуйста… — Это все, что тебе нужно, да? — говорит ему Гарри, подкрепляя слова еще несколькими грубыми толчками, ускоряясь, потому что знает — долго не продержится. — Толстый член в твоей хлюпающей дырке… — О… — …и кто-то, кто скажет, что все в порядке, даст тебе разрешение… — Ты, — выдыхает Драко, и Гарри требуется секунда, чтобы уловить смысл; он вздрагивает, когда понимает, и сжимает бедра Драко крепче. — Это ты… ты мне нужен… о… ты… — Который час, Драко? — требует Гарри, не скрывая безумия в голосе; он едва сдерживается, чтобы не кончить прямо сейчас. Грудь ходит ходуном, сердце колотится от мысли, которая не должна быть откровением, но определенно им является. Драко качает головой, его глаза сияют, прекрасные и влажные. — Я не… знаю… — Кончай. Кончай, прямо сейчас, прямо… — Гарри вбивается до упора и замирает, оставляя Драко заполненным так, как тот любит больше всего, и хрипло стонет, когда Драко ахает и кончает, выплескивая новые порции спермы на липкую грудь. Гарри трясется, зажатый между его ног, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, жадно впитывая каждую деталь — расслабленную мягкость рта Драко, сперму, скапливающуюся в складках живота, то, как его член почти сразу возвращается в любимое Гарри полумягкое состояние. Он обхватывает его, прежде чем успевает остановиться, заставляя Драко дернуться и всхлипнуть — выжимая последние капли, просачивающиеся сквозь пальцы. Гарри кончает именно так: чувствуя, как член Драко обмякает в его руке, ощущая липкую влагу на пальцах и утонув в нем до самого упора. На мгновение Гарри хочет остаться так навсегда, не в силах пошевелиться или впустить в этот момент хоть какие-то перемены; он закрывает глаза и проваливается вместе с Драко в счастливое безвременье. Именно мысль о том, что будет дальше, заставляет его с шумным выдохом обмякнуть и опустить голову на согнутое колено Драко. — Так, так хорошо, — бормочет Гарри, целуя коленку, а затем осторожно разводит ноги Драко и с шипением выходит из него. Растянутое, влажное нутро Драко встречает его голодный взгляд как лучшее и худшее искушение разом. Он смотрит на лицо любовника и улыбается, видя, с какой нежностью тот глядит на него в ответ — словно читает мысли. — Давай, — говорит Драко, лениво махнув рукой и откидываясь на подушки. — Сделай это. Ничего страшного не случ… ах… Язык Гарри касается входа, глотая окончание фразы, и Драко покоряется, как и всему остальному в этой постели, расслабляясь под ласками. — Не удержался, — говорит Гарри, когда почти заканчивает, облизывая губы и с довольным присвистом втягивая воздух. — Ты чертовски вкусный. — Это всё твои старания. — Мм, — тянет Гарри, вызывая у Драко низкий, ленивый смешок. Он ползет вверх по кровати, чтобы поцеловать его, и чувствует, как внутри разливается тепло: Драко тянется губами навстречу еще до того, как открывает глаза. Какое-то время они грязно целуются, пальцы Драко зарываются во влажные от пота волосы Гарри. Наконец он вздыхает, отстраняется и говорит привычное: — Можешь попросить. Но на этот раз Гарри просто ухмыляется: — Не думаю, что мне это еще нужно. — Блять, — стонет Драко, распахивая глаза, в которых сейчас сплошной зрачок. — Это так чертовски горячо. Гарри самодовольно улыбается, прежде чем уткнуться лицом в шею Драко, пряча там широкую улыбку. Затем наступает время одной из его любимых частей: ритуала возвращения Драко в реальность. Снять случайную боль, напоить водой, устроить поудобнее. Гарри считает, что у него к этому талант, и верит, что любой целитель должен быть таким. Он хмурится при мысли, что Джек, вероятно, таким не был — да и не мог быть, раз изначально не принимал потребности Драко всерьез. Всё это успокаивает и самого Гарри, заглушая тревоги, до которых заверения Драко не всегда дотягиваются. У Гарри никогда не было ничего подобного в отношениях, он никогда не представлял такую динамику чем-то большим, чем «быстро, грязно и горячо». Но так, разбавляя страсть заботой и комфортом, он чувствует, что действительно строит что-то настоящее. Когда они лежат в обнимку — голова Драко у Гарри под мыщкой, нога перекинута через его бедра, расслабленные и довольные, — Гарри чувствует абсолютный покой. Тишину нарушает лишь слабое урчание, исходящее от… Гарри понимает, что это живот Драко, когда тот внезапно заливается краской. — Проклятье, — бормочет Драко, а Гарри тихо хихикает и счастливо поглаживает его живот, очерчивая ладонью мягкий изгиб. — О, — бодро говорит Гарри; он уже решил проблему, просто вспомнил как. Он выбирается из-под Драко, игнорируя его недовольную гримасу, и снова устраивает его на подушках. — Я рад, что мы здесь ради этого — позволь мне сообразить тебе перекусить. Драко, уже придя в себя достаточно, чтобы изобразить возмущение таким бесцеремонным обращением, скрещивает руки на груди и лодыжки тоже. Он выглядит восхитительно, решает Гарри и роняет быстрый поцелуй, чтобы смягчить команду «Лежи здесь!». Он дергает Драко за пятку, спеша к двери, затем притормаживает и оборачивается, потому что — да, Драко всё еще раскрасневшийся и теперь явно пялится на его задницу. Гарри ухмыляется, поворачивается к двери и виляет бедрами, смеясь над тихим стоном, который издает Драко. Он влетает на кухню голым, наслаждаясь этим — Драко не упустил случая прокомментировать его привычку «скакать по этой ужасной квартире в чем мать родила», но Гарри знает: Драко это нравится. Он торопится, подстегиваемый восхитительным румянцем Драко и урчанием его живота. И возвращается в спальню с тарелкой, нагруженной с горкой, объясняя на ходу: — Так, я взял этот хлеб в пекарне Гойлов — Патриция говорила, что они пекут всего несколько буханок в неделю, и он разлетается вмиг, и неудивительно, он великолепен; я даже не стал его поджаривать. Джем с фермерского рынка, о котором я тебе рассказывал. Я искал ежевичный, но еще не сезон, так что взял малиновый, и я совсем не расстроен… Драко? Пока Гарри произносил речь, Драко закрыл лицо руками. Гарри не понимает почему, пока Драко не издает звук, подозрительно похожий на… — Ты плачешь? Драко яростно мотает головой, но предательский всхлип — и тяжелые, мокрые ресницы — выдают его с головой. Следом вырывается звук, который уже безошибочно является рыданием. — Что случилось? — спрашивает Гарри настойчиво, ставя тарелку на тумбочку и бросаясь к нему. Он отрывает руки Драко от лица, внимательно изучая его. В груди трепещет паника — он купил книгу во «Флориш и Блоттс», потея и оглядываясь в поисках репортеров, прятал её под курткой... В этой книге описывались признаки так называемого саб-дропа, и он не думал, что они зашли так далеко сегодня, но… — Я… ох, все в порядке, я… — Драко срывается в новое рыдание, утыкаясь лбом в колени. Его волосы щекочут подбородок Гарри, пока тот гладит его по спине, разрываясь между желанием потребовать объяснений и утешить. — Просто… просто скажи мне, если я… я сделал тебе больно? Ты… — Нет, — говорит Драко и отважно шмыгает носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Это не… не то. Просто… я так сильно тебя люблю. — Он прижимается к Гарри, сворачиваясь в его объятиях, и сбитый с толку Гарри крепко его обнимает. — Ладно? Я знаю это, я тоже тебя люблю, но… почему ты плачешь? Драко снова качает головой, тяжело сглатывая. — Прости, — говорит он и торопится перебить протест Гарри. — Нет, это… спасибо за хлеб с джемом. Мы можем поесть сейчас? — О… я взял его для… — Вместе, — настаивает Драко, и хотя слезы теперь кажутся под контролем, Гарри не в силах ему отказать. — Конечно, — кивает Гарри и, хоть и не понимает причин, придвигает тарелку и ставит ее между ними. Спустя пару кусочков Драко наконец рассказывает ему о сцене на Тисовой улице, о той ночи, когда они впервые прибыли в поместье. Его голос дрожит от чувств, и Гарри слушает внимательно, вспоминая слова Драко о том, что иногда он чувствует слишком много всего сразу. Он думает о всей той любви, которая переполняет Драко, и как это прекрасно — видеть её, чувствовать, как она изливается на него, греться в каждом её проявлении. Гарри крепко держит Драко и дает ему выговориться, дает прочувствовать всё; он сцеловывает крошки с его губ. Когда Драко затихает, судорожно вдыхая, Гарри гладит его по плечам, думая, что сейчас нужно Драко больше всего, и предлагает: — Давай поедем домой, к нему, а? Драко смотрит на него, глаза снова ясные, и благодарно кивает. В поместье они сразу идут в спальню; никто не хочет тревожить ночевку в гостиной и рисковать гневом Панси, разбудив детей. Гарри хочет полюбоваться шалашом из одеял, который построил Драко, и знает, что того так и подмывает заглянуть туда, всё еще немного шмыгая носом, но они сдерживаются. Укутавшись в одеяло в постели Драко, они медленно проваливаются в сон. — Надеюсь, мне это приснится сегодня, — шепчет Драко в темноте, мягко и немного тоскливо. — Мм? Что? — спрашивает Гарри, героически разлепляя глаза, хотя они тут же слипаются обратно. — Будущее, — шепчет Драко. Он теплым, надежным весом прижимается к боку, и Гарри нужно мгновение, чтобы вдохнуть его запах, его тепло, его мягкие, убаюкивающие слова. — Мы — ты, я и маленький Гарри, здесь, или в Виктории, или… где угодно. Где бы ни было наше будущее. Я хочу его увидеть. — Звучит неплохо, — бормочет Гарри. Он хочет сказать что-то еще — может быть, о том, что Драко, как путешественник во времени, вполне мог бы слетать и посмотреть сам. Или о том, что ему не нужно мечтать, потому что они проживут это будущее вместе, наяву, и это лучше любого сна. Но он засыпает прежде, чем успевает это озвучить. И снов он не запоминает; лишь смутное ощущение пальцев, перебирающих волосы, может быть, шелест поцелуя в плечо, тихое: «Я люблю тебя, Гарри», — что могло быть сном, и ощущалось как сон. Драко ведь не называет его Гарри. Но просыпается Гарри в одиночестве, так что уверенности нет. В том, чтобы проснуться одному, нет ничего странного: Драко — ранняя пташка, а солнце уже уверенно льется сквозь шторы. Гарри потягивается, поглаживая вмятину на соседней подушке, чувствует себя глупо из-за этого и встает в туалет. Он напевает, моя руки, когда замечает записку на столешнице; он тщательно вытирается, чтобы не накапать на длинный лист пергамента, где скупые слова теряются в пустоте. «Поттер, — гласит записка, хотя там есть подозрительное чернильное пятно зачеркнутого слова, заставляющее Гарри гадать, не привиделось ли ему ночное признание. «Мне нужно выполнить небольшое поручение. Если все пойдет хорошо, я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться. Присмотри за маленьким Гарри, игнорируй Панси и хорошенько позавтракай. Попроси у Лиди ежевичного джема». Дальше несколько каракулей, тоже смазанных; Гарри гадает, уж не в ванной ли Драко это писал. Последние разборчивые слова выведены темнее, словно Драко с силой вдавливал перо в пергамент. Я так сильно тебя люблю. Драко. — Оу, — выдыхает Гарри. Он сентиментально улыбается записке, глупо думая, что уже скучает, и, одеваясь, сует пергамент в карман, прежде чем отправиться на поиски ежевичного джема. /// Всё, что Драко мог себе позволить, — это написать записки, наложить на них чары и нырнуть в одеяльный форт, просто чтобы взглянуть. Он не разбудил маленького Гарри, не обнял его, подавив этот порыв. Он отказался прощаться, потому что твердил себе снова и снова: это не прощание. Он вернется в тот же миг, как ушел; Гарри никогда не узнает, что его не было. Для Драко могут пройти годы после того, как он покинет поместье — и Мерлин, он надеется, что нет, — но он уверен, что они не пройдут для тех, кто спит в доме на рассвете. Это единственный способ заставить себя уйти без долгих прощаний. Если бы пришлось прощаться с Лиди, с Панси, Блейзом, Грегом и Асторией — он бы никогда не ушел. Никогда бы не оказался здесь, скрытый Дезиллюминационными чарами, пробираясь через извилистый сад ко входу в Штаб Ордена Косы. Он гадает, всегда ли этот путь был таким коротким; раньше он этого не замечал. Конечно, в прошлом он позировал для колдокамер, бросал репортерам едкие, загадочные фразы и вообще привлекал к себе как можно больше внимания. Сейчас никто даже не видит, как он идет, да и репортеров здесь нет; раннее утро, тишина, день только начинается, и солнце едва встало. Драко замедляет шаг, хотя продолжает идти упрямо и ровно. Он доходит до решетки, кажется, в мгновение ока, смотрит на нее сверху вниз, затем делает вдох, рывком открывает ее и спрыгивает. По пути он снимает Дезиллюминационные чары и заставляет себя встать перед статуей Сатурна. Раньше он никогда не боялся этого, никогда не колебался, прежде чем протянуть руку и сжать лезвие косы. Это было всем, чем он жил, его предназначением — всей его сутью. Драко слышит, как в прошлом отчитывает Гермиону Грейнджер за то, что она сделала работу в Министерстве смыслом жизни, и только сейчас понимает, каким лицемером был. Теперь он думает о жизни, которую построил вдали от этого места. Обо всем, что ему предстоит сделать, обо всех возможностях, о том «когда-нибудь», которое он себе пообещал. Именно ради этого обещания Драко снова собирается с духом и сжимает пальцы на холодном лезвии косы. Статуя отступает в сторону, тяжелый каменный взгляд сверлит склоненную голову Драко. Он кивает ей — возможно, в последний раз — и шагает внутрь. В Штабе тихо, как и планировала Челси; она посчитала, что не стоит афишировать их действия, учитывая, насколько всё это выходит за рамки правил. Драко подыграл, хотя все два дня после того обеда сгорал от желания втянуть в это Захарию, но сдержался. Абрамс знает и, по-видимому, одобряет; это единственное, что имеет значение. Поэтому его ждет только Челси, маячащая в пустом вестибюле, из которого открывается вид на все кабинеты. Она выглядит так же нервно, как и на днях за обедом: глаза бегают по пустому пространству, и она буквально подпрыгивает на месте, когда Драко появляется в поле зрения. — Привет, — говорит она, затем откашливается. — В смысле — отлично, ты здесь. Пойдем, пока… — Погоди, — останавливает её Драко, снова собираясь с духом. Эту часть плана он разработал сам, чувствуя вину за то, что обрушивает это на Челси, но зная в глубине души: это необходимо для его собственного спокойствия. — Прежде чем мы начнем… — Да, давай просто… — Нет. Я никуда не пойду, пока мы это не сделаем. На лице Челси вспыхивает острое раздражение, она снова оглядывается по сторонам и вздыхает. — Ладно, что там у тебя? — Непреложный обет, — говорит Драко, и это заявление хотя бы отчасти сбивает с Челси спесь и нетерпение. — Мне нужны гарантии, что ты не отправишь Поттера в алую временную линию, если я потерплю неудачу. Только так я соглашусь двигаться дальше. Услышав объяснение, Челси снова начинает выглядеть нетерпеливой. — Ладно, я обещаю тебе… — Нет уж, мне нужен настоящий Обет. Он достает палочку — для Обета, конечно, но также как ясное предупреждение о том, какие проблемы он намерен устроить, если она не оставит Поттера в покое. — Это уже чересчур, не находишь? — спрашивает Челси, но когда Драко, не шелохнувшись, просто смотрит на нее каменным взглядом, она снова вздыхает. — Да, хорошо, если это сдвинет дело с мертвой точки — я дам Обет. — Она неопределенно машет правой рукой, вздрагивая, когда Драко хватает ее и сжимает в своей ладони. — У нас нет Свидетеля… — Не нужно, — говорит Драко, держа палочку левой рукой. — Я могу наложить связывающие чары сам. Ты готова? — Полагаю, да. Давай быстрее. — Клянешься ли ты, Челси, никогда не просить Гарри Поттера отправиться в алую временную линию, не влиять на него и не принуждать — ни к этой, ни к любой другой временной линии? — Клянусь. — Магия связывания обвивает их соединенные руки огненной нитью, щекоча запястье Драко теплом и силой. Он делает вдох и не отпускает. — И клянешься ли ты никогда не делать ничего, что причинит Гарри Поттеру вред? — Драко формулирует эту часть осторожно, и по тому, как сужаются глаза Челси, она, кажется, это понимает, но так торопится, что уже кивает. — Клянусь. — Вторая нить света обвивается вокруг них; Челси дергается, словно хочет отдернуть руку, но Драко держит крепко. — Еще одно. Клянешься ли ты, в меру своих возможностей, препятствовать любому другому отправить Гарри Поттера в алую временную линию или причинить ему вред? Тут она мешкает; челюсть Челси дергается, но наконец она цедит сквозь зубы: — Клянусь. Заканчивай с этим. — Она сжимает руку Драко почти до боли. Они стоят там: Челси нервно ерзает, Драко наслаждается безопасностью магии, гарантией, которая была ему так нужна. Наконец он отпускает ее руку, позволяя Обету впитаться в кожу. — Хорошо, — говорит он. — Давай… Но прежде чем он успевает закончить, Челси хватает его за локоть и тащит по коридору, мимо пустых кабинетов. — Пошли, — бросает она, почти спотыкаясь на своих практичных каблуках и ускоряя шаг. — Введем тебя в курс дела в кабинете Абрамса; я уже настроила зеркало на нужные координаты. — Мерлин, Челс, где пожар? Разве у тебя нет досье для меня? Мы что, совсем наплевали на протокол? — Драко никогда не видел ее такой взвинченной, такой суматошной, и это тревожит. Это не тот тип задания, в которое можно прыгнуть без должной подготовки. — Да, хорошо, мы можем просмотреть досье в кабинете Абрамса, давай просто пойдем… — Почему ты так… — Драко? Драко замирает, услышав свое имя. Сначала он беспокоится о том, как объясниться — Челси побледнела, явно не готовая отвечать за нарушение протокола, — но потом оборачивается и видит Джека, выходящего из смотровой. Глаза у того широко распахнуты, он нервным движением отбрасывает со лба бронзовые волосы. — Пойдем, — бормочет Челси, пытаясь снова потянуть его за собой, но Драко упирается и не двигается с места. Он не видел Джека с той ночи Анны Перенны, и с тех пор произошло так много всего, что он чувствует, будто стоит перед бывшим уже другим человеком. И то, как Джек смотрит на него — потрясенно, напряженно и жадно, — подчеркивает, насколько по-другому Драко чувствует себя сейчас. Драко смотрит в ответ, и он не знает, что читается в его собственном взгляде, но знает точно: их чувства больше не совпадают. Облегчение от этого ошеломляет. Словно он освободился от груза, о тяжести которого даже не подозревал. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Джек. Его взгляд наконец смещается, словно он впервые замечает Челси. Он хмурится, переводя взгляд с одного на другого. — Я объясню позже, Джек, — цедит Челси сквозь зубы, пытаясь еще раз сдвинуть Драко с места. — Драко, пожалуйста. — Драко, — повторяет Джек, игнорируя Челси. — Что происходит? — Все в порядке, — отвечает Драко, слегка пожимая плечами. Он вспоминает, что отправить Поттера в алую временную линию было идеей Джека, и расправляет плечи. — Просто еще одно задание, нужно подчистить хвосты. Твоя идея была действительно неосуществима… — Драко, заткнись! — вскрикивает Челси, дергая его за руку так сильно, что плечо простреливает болью. Драко свирепо хмурится. — Нет, — говорит Джек, и по глазам, в которых горит больше эмоций, чем Драко когда-либо видел у него, пока они были вместе, ясно: он догадался, зачем Драко здесь. — Ты не… нет. — Да, — рычит Драко, в нем поднимается волна собственничества и желания защитить. — Да. Твой безумный план отправить необученного целителя в опасную временную линию никогда не воплотится в жизнь. Я поверить не могу, что ты вообще… — Ни за что, — перебивает Джек. Его властный тон знаком, но реакция самого Драко на этот тон новая — он не вздрагивает и не отступает. — Нет, ты этого не сделаешь. — Сделаю, — говорит Драко так спокойно, как только может. — Нет; я этого не допущу… — У тебя нет права голоса, — отрезает Драко, стараясь не повышать голос и унять дрожь. — Ни как у любовника, ни как у коллеги — мы больше никто друг другу. Между нами все кончено, окончательно, и у тебя нет права… — Имею полное право! — кричит Джек, пугая Драко силой голоса; Челси тоже вздрагивает, хотя и не перестает бормотать о том, что им нужно идти. — Возможно, я тебе больше не дорог, но это не значит, что ты не дорог мне! Я не буду стоять в стороне, пока ты подвергаешь себя опасности… — Джек, честное слово, у нас нет времени! — вклинивается Челси, но только Драко замечает, как ее лицо искажается от ярости, когда Джек продолжает ее игнорировать. — …потому что ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, ты не понимаешь, в какой полнейший, непредсказуемый хаос ты себя бросаешь… — Это не имеет значения! — кричит Драко в ответ, сжимая кулаки. — Насколько это опасно — не твое дело; я больше не твоя забота. Просто отвали, Джек — если бы ты мог успокоиться на минуту, может быть, мы могли бы нормально поставить точку, мы могли бы оставить все… — Мы ничего не оставляем, потому что ты не… — Да пойдем же! — рявкает Челси, снова с силой дергая Драко за руку. На этот раз он налетает на нее, и она пользуется моментом, чтобы увлечь его в нужном направлении. Драко оглядывается на Джека с искренней болью — если у них не будет возможности поговорить снова, это действительно конец. И хотя выяснение отношений с Джеком — последнее, о чем стоит жалеть, это все равно больно. — Если бы ты мог просто… — снова начинает Драко, пока Челси тащит его прочь, но внезапно Джек больше не смотрит на него. Его глаза сужаются, глядя на Челси. — План меняется, значит? — Да, — говорит Драко одновременно с тем, как Челси резко поворачивает голову и бросает на него холодный, яростный взгляд. — Нет. Драко озадаченно смотрит на Челси, но его прерывает сдавленный рык Джека, полный бессильной ярости. — Нет, — говорит он, и, кажется, это все, на что он сейчас способен; его ноздри раздуваются. Он поворачивается к Драко с отчаянием в глазах. — Драко, послушай меня… — Думаю, я наслушался достаточно. — Нет, не наслушался… ты не можешь… не делай этого! — В последний раз… — Нет! — снова кричит Джек, бросаясь следом. В его взгляде сквозит безумие. Челси уверенно тащит Драко по коридору, а тот едва поспевает за ней. — Ты не можешь этого сделать, ты… — Джек! — рявкает Челси. Тот на мгновение осекается, хватая ртом воздух, впервые на памяти Драко не находя слов. Драко замедляет шаг, вглядываясь в него; он не знает, как реагировать на такого Джека — доведенного до крайности, искренне напуганного. Он притормаживает, начиная: «Джек…», но Челси издает досадливый стон и снова рывком тащит его вперед. — Но… — У нас нет времени, — отрезает она, распахивает ближайшую дверь, вталкивает Драко внутрь и захлопывает ее за собой. Драко слышит, как Джек кричит «Нет! Драко!» и колотит в дверь, но это длится лишь секунду — пока Челси не взмахивает палочкой, рассекая воздух. Наступает тишина, сменяемая характерным гудением магических барьеров. — Что ты… — начинает Драко, но его прерывает глубокий голос: — Драко. Он оборачивается и с трудом сдерживает вскрик. Это Абрамс. Он выглядит ужасно — разительный контраст с тем, каким он был всего пару месяцев назад на фестивале. Он осунулся и посерел; глаза ввалились и налились кровью. Несмотря на внушительные габариты, сейчас он кажется маленьким: плечи поникли, спина сгорбилась. — Что случилось? — вырывается у Драко прежде, чем он успевает подумать о вежливости. Он тут же осекается, заметив слабую, кривую усмешку Абрамса, которая исчезает через долю секунды. Драко пытается подобрать другие слова, но, вглядевшись в него снова, лишь качает головой: — Нет, правда. Что с вами стряслось? — Драко! — возмущенно шипит Челси, что звучит довольно лицемерно: уж кому-кому, а не ей, самой нелюдимой особе на свете, учить других такту. — Все в порядке, Челси, — говорит Абрамс. Голос у него надтреснутый, более хриплый, чем обычно. Драко косится на дверь: может, лучше впустить Джека и позволить ему орать, чем смотреть на такого Абрамса? — Драко давно меня не видел, и он… он не знает, что здесь происходит. В голосе Абрамса слышится дрожь, он звучит слабее, чем когда-либо. Это сбивает с толку: Драко не может представить, что могло сотворить такое с этим мощным, похожим на медведя человеком. — Не знаю, — подтверждает Драко. Он оглядывается на закрытую дверь, которая слегка вибрирует — Джек все еще пытается прорваться. — Кто-нибудь объяснит мне? — У нас мало времени, — настаивает Челси, перебивая открывшего было рот Абрамса. Тот со вздохом закрывает его и оседает в кресле; его руки сложены на столе, пальцы переплетены так сильно, что костяшки побелели. Драко отмечает это и бросает жесткий взгляд на Челси. — Что, черт возьми, происходит? Не может быть, чтобы все это — только из-за… — Алая временная линия в худшем состоянии, чем мы думали, — снова перебивает Челси. Ее голос, в отличие от голоса Абрамса, звучит жестко и решительно. Глаза бегают по комнате, она вздрагивает от очередного удара в дверь, но тут же встряхивается и расправляет плечи. — Она крайне нестабильна. Последствия ощущаются уже во всех временных линиях, и мы ждем удара здесь со дня на день. Вот почему нужно спешить; мы и так потеряли драгоценное время. — Ладно, — говорит Драко, делая судорожный вдох. Ничто из сказанного не добавляет ему желания отправляться туда, да и отчаяние Джека это не объясняет — мысль, которая раньше и в голову бы не пришла. Он выжидающе смотрит на Абрамса, но тот лишь сверлит Драко потухшим взглядом. Драко вздыхает. — Потрясающе. Звучит… просто отлично. Не терпится приступить. — Вот и хорошо, потому что уходить нужно прямо сейчас, — говорит Челси, хватая со стола карманные часы. Она сует их Драко в руку и подталкивает к большому ростовому зеркалу, сделанному из того самого песка времени, которым Абрамс любил припугнуть новичков. Стекло слегка светится, и Драко понимает… — Координаты уже настроены. Просто шагни внутрь. — Челси, что… это безумие. Ты же не всерьез? Мы так дела не делаем! — Дверь снова сотрясается, защитные чары прогибаются, и Драко смотрит на нее с тревогой. В животе скручивается тугой узел — чувство, что все идет совершенно неправильно. И на этот раз желание впустить Джека продиктовано не привычкой подчиняться, а чем-то иным. — Может быть, нам стоит… На этот раз его перебивает Абрамс. — Прости, сынок. — Он делает глубокий вдох, словно воздух нужен ему, чтобы вытолкнуть слова, но больше ничего не произносит, лишь лицо искажается гримасой боли. Он смотрит на Драко так беспомощно, как Драко и представить не мог, и в памяти всплывает фраза: «Я не могу любить тебя больше, чем вселенную». Справедливо, думает Драко со вздохом. Он поворачивается к зеркалу, а затем опускает взгляд на часы в своей руке. Это хронометр, понимает он, такой же, как тот, что он разбил больше года назад. От их вида горло сжимает спазм. Он опускает часы в карман, расправляет плечи и снова смотрит в зеркало. — Ладно, — говорит Драко. — Где песок? Полагаю, мне следует… Дверь внезапно поддается и распахивается настежь. Все резко оборачиваются: на пороге стоит Джек с дикими глазами и поднятой палочкой. — Драко! — выдыхает он. — Нет… отойди оттуда! Она… Что-то явно мешает Джеку говорить, хотя Драко не видит что, лишь на миг подозревая невербальную магию. Но его отвлекает Абрамс: он внезапно издает стон, вскакивает, бросаясь из-за стола, и хрипит: «Драко, не…» Драко в тревоге отшатывается от зеркала, но не успевает вымолвить ни слова — Челси вскидывает палочку и кричит: — Импедимента! Она целится не в Абрамса, который почти дотянулся до него. Она целится в Драко. Заклинание ударяет прямо в грудь, отшвыривая его назад, прочь от Абрамса, прочь от Джека, прямо в зеркало — где он проваливается сквозь время. /// После завтрака маленький Гарри, Айрис и Цинния приглашают Гарри в свою крепость из одеял. По кислому виду Айрис ясно, что остальные ее переголосовали, но Гарри расточает столько комплиментов конструкции и декору шалаша, что она смягчается. А когда он осыпает похвалами жутковатый рисунок чего-то под названием «кровавый ирис», сердце девочки тает окончательно. Панси, кажется, только рада спихнуть детей на Гарри, поэтому он удивляется, когда она прерывает их игру в Единорога. Суть игры, насколько понял Гарри, сводилась к тому, чтобы тыкать друг друга палкой, которую маленький Гарри нашел в саду и нарек рогом, но Гарри хватило ума не задавать лишних вопросов. — Тук-тук! — певуче и раздраженно произносит Панси у входа в шалаш. — Один из моих старейших, дражайших друзей здесь и почему-то жаждет поговорить с тобой. Гарри закатывает глаза и выбирается из укрытия на четвереньках, отряхивая ладони. — Драко вернулся? — спрашивает он с надеждой, но получает в ответ очень кислый взгляд. — Нет, и я полагаю, именно поэтому Блейз спрашивает тебя. А мне, видимо, придется работать нянькой. Пф-ф. — Они хорошие дети, — говорит Гарри, морщась от визга Циннии: «Ай! Айрис!» и боевого клича маленького Гарри: «Единорог!» — Ага. Опять играют в «проткни ближнего», да? — Панси складывает руки на груди жестом, доступным только матерям, даже если она наименее материнский человек на свете. — Эм… — Просто иди, — говорит Панси, задрав подбородок, и грациозно опускается на пол, заползая в шалаш. Оттуда доносится её четкий голос: — Если эта палка приблизится ко мне хоть на дюйм, я запру вас всех в зачарованной башне на двадцать лет. Гарри снова морщится, когда в ответ раздается радостный вопль. — Всех вместе? — с восторгом уточняет маленький Гарри. Гарри выходит из гостиной с улыбкой, испытывая к ним всем невыносимую нежность. Но улыбка застывает у него на лице, когда он находит Блейза, нервно расхаживающего по кухне. Чашка дымящегося кофе, которую поставила Лиди, стоит нетронутой. — Эй, — окликает Гарри, и Блейз замирает. — Что случилось? — Ты знаешь, где Драко? — Нет. Он оставил записку утром, написал, что у него есть небольшое дело, но еще не вернулся. Что-то стряслось? — Люциус снова объявился в моем камине, — говорит Блейз, и у Гарри кровь стынет в жилах. — Не знаю, с чего он назначил меня хранителем Драко, но он счел нужным сообщить, что Драко снова в смертельной опасности и я должен это исправить. — О, Мерлин, — выдыхает Гарри, сердце начинает колотиться. — Откуда он вообще… — У него есть часы, которые показывают, где Драко и в безопасности ли он; Драко тоже носит такие. В записке вообще не было намеков, куда он пошел? Он не ответил ни на один мой Патронус, и я даже не знаю, с чего начать… — А я знаю, — перебивает Гарри, стискивая зубы. — В прошлый раз, когда Драко был в смертельной опасности, это было из-за… — Гермионы, — заканчивает Блейз со вздохом. — Ладно. Где нам ее искать? — Сегодня воскресенье, значит, она, скорее всего, в Министерстве, — говорит Гарри. Он пытается успокоить себя мыслью, что если это проблема уровня Гермионы, он справится. Он твердит себе, что все это можно уладить и вытащить Драко из любой беды. Он игнорирует страх, ледяной хваткой сжавший сердце, и сосредотачивается на действии. — Пошли. Переместимся камином. Блейз ворчит, пока Гарри призывает свою медицинскую сумку, и Гарри знает: так друг маскирует страх за раздражением. Блейз следует за ним к камину в кабинете, дыша в затылок, когда они выходят в Атриуме Министерства, и буквально вибрирует от напряжения, пока они шагают по коридорам к отделу Гермионы. В боковом крыле этажа ДМП кабинет Гермионы прячется за лабиринтом пустых рабочих мест. Дверь приоткрыта, свет горит — всё как предсказывал Гарри. Он спешит внутрь, распахивая дверь на ходу и стуча для проформы. Гермиона вздрагивает за столом, выронив книги, которые собирала с полок. Гарри замечает, что стеллажи почти пусты, как и стол, и всё остальное в комнате — повсюду стоят открытые коробки, доверху набитые фолиантами и пергаментами. — Гарри? — хмурится она, оборачиваясь. — Что случилось? — Ты… ты знаешь, где Драко? — спрашивает Гарри, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всего пару минут назад это казалось таким простым решением, готовым ответом на все вопросы. Но сейчас, глядя на одинокую Гермиону, пакующую вещи и удивленную его появлением не меньше, чем он — состоянием её кабинета, — Гарри понимает: чтобы поверить в её причастность, пришлось бы перечеркнуть всё, что было. Забыть недели после рейда на поместье, её искреннее раскаяние, помощь с маленьким Гарри и то, как они с Драко всё уладили на свадьбе Дарнера. — Нет, — медленно произносит Гермиона, переводя хмурый взгляд с Гарри на Блейза. — Он пропал? — Судя по всему, он снова в «смертельной опасности», — говорит Блейз, и Гермиона ахает, роняя книги на стол. — В прошлый раз, когда это случилось… — Но я тут ни при чем… никто больше не ведет дело Драко! — восклицает она. — ДМП переключил все внимание на Лестрейнджа, они считают вопрос закрытым. Я бы знала, если бы что-то изменилось — по крайней мере, до полуночи. — Ты уволилась, — изумленно выдыхает Гарри. На мгновение он так рад за нее, что почти забывает, зачем они здесь. Почти. Страх накатывает снова: если Гермиона не знает… — А Отдел Тайн? Думаешь, Крокер снова охотится за Маховиком? Гермиона выглядит невероятно виноватой, и страх Гарри усиливается, но она вздыхает: — У Крокера была, скажем так, серьезная травма головы. Это вызвало… ну, некоторые проблемы с памятью. Он не помнит, что Драко когда-либо обвиняли в хранении Маховика, как и многое другое. — Черт возьми, — выдыхает Блейз, а Гарри не удерживается и быстро обнимает подругу. — Ты невероятная, — тихо говорит он. Гермиона лишь пожимает плечами. — Я пыталась действовать по правилам, через официальные каналы, но это не сработало. Я не говорю, что поступила правильно, но… слушайте, сейчас это неважно. Главное, что Крокер больше не угроза для Драко. Нужно понять, откуда еще может исходить опасность. — Ну, это очевидно, — хмурится Блейз. — Наверняка то самое суперэлитное общество путешественников во времени, откуда он уволился. Нужно найти Захарию. — Отлично, — цедит Гарри, но его начинает потряхивать. Гермиона утешающе сжимает его локоть, пока они быстрым шагом возвращаются к каминам. — Всё будет хорошо, — мягко говорит она. — У Уизли часы показывали «смертельную опасность» всю войну; это не всегда означает, что угроза настигнет прямо сейчас. — Тогда где он? Гермиона молчит, и это пугает больше всего. — Мы знаем, что Драко очень компетентен и способен за себя постоять, даже если он в опасности. Гарри пытается успокоить себя воспоминанием о том, как Драко уничтожил душу Волан-де-Морта в зеркале, но это помогает слабо. Гермиона права, конечно, но напоминание о душе Темного Лорда — это напоминание о том, что с ним покончено. Больше нет крестражей, нет знакомого зла, с которым понятно, как бороться. Всё, что касается Ордена Косы, — выше понимания Гарри. И необходимость полагаться на кого-то вроде Захарии Смита или — не дай Мерлин — Джека Камфора, почти так же ужасна, как сам страх за Драко. — Да, — говорит Гарри дрожащим голосом, когда они подходят к каминам. — Ты права. Гермиона почти всегда права; сейчас это единственное, за что можно уцепиться. Уверенность дает трещину, когда камин Захарии оказывается заблокирован. Но Блейз лишь закатывает глаза: «Пошли, я знаю адрес», — и хватает Гарри за руку. — Эм, я тоже, — виновато признается Гермиона. У Гарри уже нет сил удивляться, когда она встречает их после аппарации на ступеньках аккуратного таунхауса Смита в Мейфэре и первой стучит в дверь. — Захария, это Гермиона Грейнджер, — кричит она своим самым командным министерским тоном. В ответ — тишина. Гарри со всей силы колотит кулаком в дверь, отчего та содрогается. Снова тишина. Терпение Гарри тает с каждой секундой. — Смит! — рычит он, продолжая долбить в дверь. — А ну выметайся сюда, живо! — Он там, — говорит Блейз, подняв палочку. — Наверное, отсыпается. — Думаешь, это хороший знак? — спрашивает Гермиона. — Как секретарь Абрамса он должен быть в курсе всех дел Ордена. Если он спит дома, может… Договорить она не успевает: дверь внезапно распахивается, и Гарри едва не падает вперед. На пороге стоит Смит — щурится, кудри прилипли ко лбу, на щеке след от подушки. — Чего вам надо? — спрашивает он, протирая глаза. Моргает, фокусируясь на троице, и громко стонет, не дожидаясь ответа. — О, ради всего святого. Что на этот раз стряслось с Драко? — Он пропал и снова в смертельной опасности, — говорит Гарри. Смит тяжело вздыхает и выразительно смотрит на Гермиону. Та всплескивает руками: — Я тут ни при чем! Мы надеялись, что ты знаешь. — С чего бы? Я Драко не нянька. Это по части Блейза. — Я не… — начинает Блейз, но Гарри снова теряет терпение. — Мы теряем время! У тебя правда нет идей? Неужели не можешь вспомнить ничего, что могло бы связать его с вашей шайкой? — Гарри нависает над ним, игнорируя жуткий перегар вчерашнего биттера, и Смит испуганно отшатывается. — Нет, не могу… погодите. Его встреча с Челси была в четверг, так? — спрашивает Смит, потирая переносицу. — Да. Драко сказал, все прошло хорошо, и Челси не злилась из-за, эм, тех вещей про временную линию, о которых он не должен был болтать, — говорит Гарри, косясь на Гермиону. На её лице вспыхивает явная ревность, но она понимает, что сейчас не время. Смит вздыхает. — Да, это наверняка была чертова ложь, но я понятия не имею, что… я… — Он вдруг хмурится и оглядывается на дом. — Кажется, я видел Сэнди вчера вечером, но не могу… Он резко разворачивается и уходит внутрь. Гарри, Гермиона и Блейз спешат следом. Смит останавливается у барного столика в гостиной, берет хрустальный графин с остатками биттера и, игнорируя рык Гарри: «Смит!», нюхает содержимое. Затем сует графин Гермионе: — Что думаешь? Гермиона нюхает и морщится — как нормальный человек. Гарри уже готов заорать, какое, к черту, это имеет отношение к делу, когда она ахает, принюхивается снова и взмахивает палочкой. Жидкость начинает светиться болезненно-зеленым. — Усыпляющее зелье с примесью Обливиэйта, для верности, — говорит Гермиона, округлив глаза. — Зачем Абрамсу тебя опаивать? — Вот это я и хотел бы знать, — щурится Смит. Он выхватывает палочку, застрявшую между диванными подушками, и взмахивает ею. К нему летят туфли и несколько разных часов. Он на ходу влезает в обувь, распихивает часы по карманам, одни застегивает на запястье — и бледнеет, глядя на циферблат. — Нам нужно в Штаб. Джек прислал мне штук пятьдесят неразборчивых сообщений. Не представляю, что еще могло его так напугать, кроме Драко. Идем. Но прежде чем они успевают двинуться, к Блейзу подбегает патронус-пантера и говорит тихим, яростным голосом Панси: — Дорогой, немедленно возвращайтесь в Поместье. Все четверо замирают, скованные одним страхом. — Это, наверное… — начинает Блейз, но осекается. Гарри не винит его; ужас накатывает такой волной, что трудно устоять на ногах. Гермиона, благослови ее Мерлин, первая приходит в себя и хватает Гарри под локоть, поддерживая, хотя взгляд её решительно устремлен на Смита. — Сначала Поместье, потом Штаб, — твердо командует она. Смит кивает и хватает Блейза за руку. Они аппарируют в холл Малфой-мэнора почти одновременно. Едва ноги Гарри касаются пола, из гостиной доносится голос Панси: «Сюда, пожалуйста». В её голосе слышится предательская дрожь. С сердцем в горле Гарри бежит в гостиную, остальные не отстают. Он даже не удивляется, увидев разобранный шалаш из одеял и детей, играющих на полу. Но все трое украдкой косятся на чайный столик — где рядом с Панси сидит Люциус Малфой. Завидев их, Панси тут же вскакивает, дрожащими руками разглаживая мантию. — Идемте, дети. Пообедаем на кухне, — говорит она. Достаточно одного взгляда на её осунувшееся лицо, чтобы понять: случилось что-то страшное, и ей стоит титанических усилий скрывать это от детей. Люциус выглядит не лучше: мертвенно-бледный, он словно постарел на десяток лет с похорон Нарциссы. Дети почти не ворчат — видимо, чувствуют напряжение и страх, висящие в воздухе. Маленький Гарри бросает на Гарри такой тревожный взгляд, что сердце разрывается, но Гарри не может его утешить — дурное предчувствие с каждой минутой становится всё невыносимее. Проходя мимо, Панси сует ему в бок свернутый пергамент. — Это пришло для маленького Поттера пару минут назад, как раз когда явился Люциус, — шипит она, часто моргая. — Я перехватила, сказала, что это, наверное, для тебя, так что он не читал. Прочти первым, ладно? Я бы убила Драко за это, если бы он не был… если бы он… — Панси сжимает губы в тонкую белую линию и спешит увести детей. Гарри стискивает пергамент, дыхание сбивается. Он смотрит на Люциуса Малфоя. Тот словно увядает на глазах: дыхание рваное, руки трясутся. Он поднимает наручные часы, чтобы все могли видеть. Гермиона судорожно вдыхает, Блейз шепчет: «О Мерлин, нет», а Смит со стоном закрывает лицо руками. Гарри не видит циферблат, не может заставить себя посмотреть — но это и не нужно. Тишину разрезает ненавистный, слишком тихий голос Люциуса: — Где мой сын и почему этот… этот прибор показывает, что он мертв?