AU по вселенной Ведьмака.

Иззи сидел на полу, привалившись спиной к тяжелому дубовому креслу. Тень от огромной ели, которую Эдвард с триумфом приволок из леса пару дней назад, накрывала его целиком, словно тяжелый еловый склеп. Иголки кололи затылок, в воздухе стоял густой, почти удушающий аромат смолы и праздника, который Иззи никак не мог разделить. В гостиной было жарко от камина, но внутри у Хэндса все равно тянуло привычным холодом. Он смотрел на блики огня, танцующие на золоченых шарах и шелковых лентах. Стид называл это «эстетикой». Иззи называл это мусором. Но это был мусор, который Эдвард развешивал лично, забавно высунув кончик языка и то и дело оборачиваясь на Боннета, чтобы получить одобрительный кивок или порцию мягкого, воркующего смеха. Иззи закрыл глаза, но звуки никуда не делись. Из кухни доносились приглушенные голоса. Эдвард о чем-то спорил со Стидом - не по-настоящему, без злобы, это был тот особый вид спора, который больше похож на прелюдию. Флирт аристократа был вежливым и изысканным, флирт Эдварда - шумным и искренним. И в этом новом мире, пахнущем корицей и дорогим вином, Иззи больше не видел своего места. Их тандему пришел конец. Это осознание не обжигало, оно ощущалось как старая рана в дождливый день - ноющая, привычная, тупая боль. Годы, проведенные спина к спине, когда единственным, чему можно было доверять, был свист меча Эда и его же пьяный храп у костра, рассыпались в прах под натиском бархатных жилетов Боннета. Эдвард больше не нуждался в «правой руке», чтобы жить. Ему нужна была рука, которую можно держать за ужином. Иззи не злился. Злость требует энергии, а у него осталась только выжженная пустота. Он давно смирился, приняв это как неизбежную мутацию - еще одну потерю, которую ведьмак должен пережить, не дрогнув лицом. Он просто стал лишней деталью в механизме «Шепчущего ручья». Но сегодня к этой пустоте примешивалось что-то еще. Что-то зудящее и раздражающее, как заноза под кожей. Люциус. Этот невыносимый, наглый бард, который вечно путался под ногами со своими блокнотами, углем и бесконечным потоком едких замечаний, исчез с самого утра. Обычно он возникал рядом именно в те моменты, когда Иззи сильнее всего хотелось провалиться сквозь землю от счастья этой «сладкой парочки». Люциус отвлекал его. Он заставлял Иззи огрызаться, спорить, даже смеяться - он возвращал ему чувство реальности, пускай и в такой извращенной форме. Сейчас, в тишине огромного особняка, прерываемой лишь счастливым воркованием с кухни, отсутствие Люциуса ощущалось почти физически. Иззи ловил себя на том, что прислушивается не к шагам Эда, а к скрипу половиц в коридоре, надеясь услышать шаркающую походку барда или его очередное нытье о холоде. Без Люциуса мысли о собственной ненужности становились невыносимо громкими. Иззи сильнее сжал кулаки, чувствуя, как кожа на костяшках натягивается до белизны. И все же, сидя в тени рождественской ели, он чувствовал себя брошенным не только своим лучшим другом, но и тем единственным человеком, который, казалось, видел в нем кого-то большего, чем тени Черной Бороды. Огонь в камине щелкнул, выбрасывая сноп искр, и Иззи снова остался один на один со своим одиночеством под ветвями срубленного дерева. Иззи уже начал прикидывать, сколько времени ему понадобится, чтобы незаметно собрать вещи и оседлать лошадь. Если он уйдет сейчас, то скорее всего, Эдвард заметит его отсутствие только к утру, когда хмель выветрится, а праздничный пирог будет съеден. Не хотелось быть тем самым темным пятном на их идеально-светлом празднике. Он уже даже оперся ладонью о пол, собираясь подняться, как вдруг тяжелая входная дверь с грохотом распахнулась. В дом ворвался вихрь холодного воздуха, принесший с собой запах мороза и колючий снег. В проеме, тяжело дыша и едва не спотыкаясь о порог, стоял Люциус. Он выглядел совершенно нелепо: его нарядный камзол был залеплен снегом, шарф обмотан вокруг шеи трижды, а кончик носа и щеки пылали ярко-пунцовым цветом. Он был похож на замерзшую птицу, которая слишком долго искала дорогу домой. - Иззи! - воскликнул он, заметив ведьмака в тени ели. В его голосе не было ни капли привычного сарказма - только чистая, неприкрытая радость, от которой у Хэндса странно екнуло сердце. - Ты все еще здесь! Я уж испугался, что ты забаррикадировался в своей комнате. Люциус, не снимая мокрого плаща, на неслушающихся ногах доковылял до камина. Он буквально рухнул на пол рядом с Иззи, не заботясь о том, что от его одежды по дорогому ковру тут же начали растекаться лужи. - О боги, - выдавил он, стуча зубами так громко, что это перекрывало треск поленьев. - Холод... просто собачий. Я думал, у меня пальцы отвалятся прямо в сугроб. Он прижался плечом к плечу Иззи, инстинктивно ища тепла. От него веяло ледяным ветром, но само его присутствие вдруг заполнило ту звенящую пустоту, которая минуту назад едва не вытолкнула Иззи из дома. - Где тебя демоны носили в такую погоду, придурок? - хрипло спросил Иззи, хотя внутри него все кричало о облегчении. - Ты хоть понимаешь, сколько сейчас времени? - Понимаю... - Люциус продолжал дрожать, подтягивая колени к груди и протягивая онемевшие пальцы к огню. - Но оно того стоило. Мне нужно было найти одну вещь. Очень важную. Не мог же я позволить тебе сидеть здесь в одиночестве и тухнуть в депрессии без должного сопровождения. Он бросил на Иззи быстрый, пронзительный взгляд из-под слипшихся ресниц, и Иззи вдруг понял, что бард прекрасно все знал. Знал, о чем он думает, сидя под этой елкой, и знал, что именно сейчас ему меньше всего нужно было оставаться одному. Люциус не сводил с него глаз. В его взгляде было столько неприкрытой, мягкой нежности, что Иззи почувствовал, как по его лицу начинает разливаться жар. Это было невыносимо. Он привык к боли, к ненависти, к страху в глазах окружающих, но к такому - к искреннему теплу, направленному лично на него - у него не было иммунитета. Ему захотелось то ли зарычать, то ли немедленно спрятаться за колючими ветками ели, лишь бы не чувствовать себя таким уязвимым. Заметив его нервозность - то, как Иззи судорожно сжал челюсти и отвел взгляд в сторону огня - Люциус негромко хмыкнул. Он стащил с себя промокший верхний камзол, оставшись в одной рубашке, и протянул Иззи небольшой, аккуратно запакованный сверток. - Держи, - выдохнул он, все еще слегка постукивая зубами. - Пока я не передумал и не оставил это себе для коллекции. Люциус широко и как-то очень светло улыбнулся. - С Рождеством, Израэль. У Иззи по спине пробежали мурашки. Никто и никогда не называл его так. Для всех он был просто «Иззи». Имя, произнесенное голосом Люциуса, прозвучало непривычно красиво, почти торжественно, и в то же время пугающе интимно. Дрожащими пальцами Иззи принял сверток. Развернув плотную бумагу, он замер. Внутри лежала пара перчаток. Но это была не обычная кожа. Темный, чешуйчатый материал отливал матовым блеском в свете костра. Кожа дракона. Легендарный материал, который не пропускал ни лютый холод, ни обжигающее пламя, не рвался о когти чудовищ и служил десятилетиями. В северных королевствах за такую вещь можно было купить небольшое поместье. - Это... - Иззи запнулся, осторожно проводя большим пальцем по безупречному шву. - Это кожа дракона, Люциус. Откуда она у тебя? Как ты вообще ее нашел? Он поднял глаза на барда. Тот сидел совсем близко, отогреваясь, и в его глазах прыгали искорки каминного пламени. - Пришлось немного побегать по связям, - легкомысленно отмахнулся Люциус, хотя по его уставшему виду было ясно, что «немного» - это преуменьшение века. - Один знакомый антиквар в Новиграде задолжал мне за... ну, скажем так, за очень лестную балладу о его сомнительной честности. Плюс пришлось потрясти кошельком. - Ты с ума сошел, - прошептал Иззи, не в силах отвести взгляд от подарка. - Это слишком дорого. Зачем? Люциус подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Запах мокрой шерсти и чего-то сладкого, исходящий от него, внезапно перекрыл для Иззи все остальные запахи дома. - Потому что твои руки вечно в шрамах и вечно мерзнут, - тихо ответил бард, и его голос стал серьезным. - И потому что ты, Иззи, совершенно точно того стоишь. Чего бы мне это ни стоило. Иззи откашлялся, чувствуя, как воротник рубашки внезапно стал слишком тесным. Он смущенно поводил рукой по полу рядом с собой. Какое-то время они просто сидели в тишине, глядя друг на друга под мерцание магических огней на елке, пока Иззи наконец не нащупал что-то за ножкой кресла. Это был еще один сверток. Но если подарок Люциуса выглядел изысканно, то этот был упакован так, будто его заворачивали в темноте, руками ребенка. Бумага была помята, углы торчали в разные стороны, а бечевка была затянута намертво бесформенным узлом. - На, - буркнул Иззи, всучив сверток Люциусу с видом человека, который вручает не подарок, а обвинительный приговор. - И нечего так пялиться. Не забыл я про твой подарок, что бы ты там себе ни навоображал. Люциус удивленно приподнял брови, принимая сверток. На его лице промелькнула тень сомнения, которая тут же сменилась искренним любопытством. Он осторожно, стараясь не порвать и без того многострадальную бумагу, развязал узел. Внутри лежал кинжал. Но это было не просто оружие. Клинок, изящный и опасно острый, переливался под светом камина фантастическими сине-фиолетовыми разводами, словно в сталь была вплавлена сама ночная мгла или чешуя невиданного зверя. Рукоять же была обплетена кожей с такой невероятной сложностью, что у Люциуса, видевшего немало красивых вещей, перехватило дыхание. Узоры плетения напоминали морские узлы, сплетенные с математической точностью и суровой грацией. Бард просто замер, завороженно глядя на то, как огонь играет на цветном металле. - Господи , - выдохнул он через минуту, приходя в себя и нервно облизнув губы. - Иззи... это выглядит... и это ты мне предъявлял за цену?! Я имею в виду, такая сталь... это же метеоритное железо? Или магия? Ты не должен был так тратиться ради меня. Иззи фыркнул, стараясь выглядеть максимально незаинтересованным, хотя его выдавали напряженные плечи и то, как внимательно он следил за реакцией Люциуса. - Не мели чепухи, - отрезал он. - О цене не беспокойся. Я сам его выковал. В кузнице в подвале, пока вы со Стидом обсуждали цвет занавесок. И металл сам нашел, еще когда мы были на синих болотах. Люциус осторожно, почти благоговейно, провел подушечкой большого пальца по гладкой поверхности клинка. Сталь была холодной, но от нее исходила скрытая мощь. Его сердце забилось необыкновенно быстро, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев. Сам. Иззи сделал его сам. Он не просто купил это в лавке, он провел часы у наковальни, вбивая свою силу в этот металл, он лично выплетал каждый сантиметр рукояти, думая о том, как этот кинжал будет лежать в руке Люциуса. Бард осторожно отложил кинжал на ковер рядом с перчатками, словно боялся повредить драгоценный металл, но его взгляд все еще был прикован к синеватым разводам стали. На мгновение в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев и далеким, едва слышным звяканьем посуды на кухне. - У меня... есть еще кое-что, - негромко произнес Люциус. Его голос слегка дрогнул, выдавая крайнюю степень нервозности, которую он обычно так искусно прятал за маской бахвальства. Он быстро запустил руку за пазуху и вытянул небольшую веточку с белыми ягодами. Подняв ее над их головами, он замер. Иззи удивленно вскинул голову. Омела. Омела часто считалась лишь ингредиентом для эликсиров или оберегом от злых духов, но Люциус, будучи бардом и знатоком традиций, вкладывал в этот жест совсем иной посыл. Иззи замер, чувствуя, как сердце вдруг пропустило удар. Сглотнув застрявший в горле ком, он медленно перевел взгляд с веточки на Люциуса. Тот сидел уже совсем близко. Иззи чувствовал исходящее от него тепло. Свободной рукой Люциус медленно, почти невесомо коснулся скулы Иззи. Его пальцы, все еще немного прохладные, мягко погладили грубую, обветренную кожу, словно спрашивая немого разрешения. Иззи молчал. Его тело, привыкшее реагировать на малейшую угрозу мгновенным ударом, сейчас было парализовано совершенно иным чувством. В его жизни не было места для таких нежных, тягучих моментов, его мир состоял из острых углов и боли. Но рука Люциуса была такой осторожной, такой правильной. Бард начал медленно приближаться. Его дыхание коснулось губ Иззи, а взгляд теперь был прикован только к одной цели. Он давал Иззи время. Время, чтобы оттолкнуть, чтобы уйти, чтобы превратить все в шутку. Но Иззи не шелохнулся. Он лишь смотрел в глаза барда, чувствуя, как рушится последняя стена, отделявшая его от этого невыносимого, яркого и пугающе необходимого человека. Расстояние между ними сократилось до ничтожного, и в полумраке под ветвями ели весь остальной мир - со Стидом, Эдвардом и их праздничным ужином - перестал существовать. Не встретив сопротивления, Люциус понял: это тот самый момент. Секунда, когда реальность замирает, и либо все меняется навсегда, либо он совершает самую красивую ошибку в своей жизни. Он решительно подался вперед и накрыл губы Иззи своими. Иззи резко, рвано выдохнул - этот звук был похож на то, как затухает пламя под порывом ветра. Его тело на мгновение одеревенело. Ведьмак, прошедший через сотни битв, сейчас казался совершенно безоружным. Он до последнего не верил, что этот невыносимый бард действительно захочет коснуться его - старого, израненного пса, который привык только кусаться. Чувствуя, как Иззи медленно начинает расслабляться, Люциус переместил руку со скулы в его волосы. Жесткие, тронутые сединой пряди защекотали пальцы, и Люциус мягко потянул его на себя, массируя кожу головы и заставляя Иззи издать какой-то тихий, почти неразличимый горловой звук. Ветка омелы, которая послужила лишь предлогом, была успешно отброшена в сторону - она упала куда-то в тени, на ковер, больше не нужная. Теперь все было по-настоящему. Люциус несмело углубил поцелуй, пробуя на вкус горечь табака. Иззи наконец ответил. Сначала неумело, почти грубо, словно не зная, что делать с этой внезапной нежностью, но затем его руки обрели собственную волю. Он подался навстречу, сокращая любое пространство между ними, и в этом поцелуе было все то, что Иззи не мог сказать словами: страх одиночества, его благодарность и робкая, глубоко запрятанная надежда на то, что в этом нарядном, пахнущем хвоей особняке он все-таки нашел свой причал. Огонь в камине вспыхнул ярче, освещая два силуэта под ветвями огромной ели, и в этот момент Иззи понял, что больше не хочет никуда уходить. Потеряв счет времени, Люциус самозабвенно целовал того, на кого когда-то боялся даже смотреть, не то что касаться. Он давно раскусил Иззи. За этой колючей броней, за вечным ворчанием и острыми, как бритва, замечаниями, скрывался человек, который всю жизнь отдавал себя другим, ничего не прося взамен. Люциус смотрел сквозь его маску и не понимал, как кто-то настолько преданный и заботливый может быть настолько пугающе одинок. Бард хотел заполнить эту пустоту собой. Он хотел заполучить этот взгляд - тот самый, верный, который Иззи годами дарил Эдварду, себе. В глубине души Люциус чувствовал себя эгоистом, забирая Иззи себе в момент его величайшей уязвимости, но сейчас, когда ведьмак под ним мелко дрожал, его это не волновало. Иззи зажмурился так сильно, что у него задрожали ресницы. Он пытался подавить стон, вырывающийся из самой груди, и инстинктивно отворачивал голову, словно боясь, что если он сдастся полностью, то рассыплется в прах. Но Люциус не давал ему закрыться. Он спустился поцелуями ниже, по челюсти, к самому горлу. Когда губы барда наконец нашли заветную татуировку ласточки на шее ведьмака, Иззи судорожно вцепился пальцами в рубашку Люциуса, сминая дорогую ткань. - Посмотри на меня, - прошептал Люциус в самую кожу, чувствуя, как бешено бьется пульс под его губами. - Израэль, посмотри. Ему было плевать, на сколько это эгоистично - хотеть владеть вниманием самого опасного человека в этом доме. Он чувствовал, как Иззи поддается, как его сопротивление ломается под натиском простой человеческой ласки. Ласточка на шее, символ верности и возвращения домой, теперь горела под поцелуями Люциуса. Иззи попытался сделать последнее усилие, чтобы спастись от этой лавины чувств, которая грозила похоронить под собой остатки его привычного мира. Он уперся ладонями в грудь Люциуса, слегка отстраняясь, хотя его пальцы все еще судорожно сжимали ткань рубашки барда. - Остановись... - хрипло выдохнул Иззи, его голос дрожал. - Люциус, посмотри на меня. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Я... я же чертов старик. На мне живого места нет. Ты молод, у тебя впереди вся жизнь, а я просто кусок старого железа, который скоро заржавеет окончательно. Тебе не нужен кто-то вроде меня. Люциус замер на секунду, глядя прямо в глаза Иззи. В этом взгляде не было жалости - только бесконечное, искрящееся обожание, которое было острее любого меча. Не говоря ни слова, он снова подался вперед, перехватывая запястья Иззи и прижимая их к ковру, но не грубо, а властно. - Старик? - прошептал Люциус, прижимаясь губами к уголку его рта. - Иззи, ты - лучшее, что я видел в этой дыре под названием мир. Он поцеловал его в шрам над бровью. - Эти морщинки у глаз - они значат, что ты видел больше, чем я когда-либо смогу вообразить. И это делает тебя невероятным. Поцелуй в соленую от пота щеку. - Эта седина в твоих волосах... в свете камина она похожа на серебро, которое ты носишь на спине. Это чертовски красиво, Израэль. Люциус перешел к его рукам, целуя огрубевшие костяшки, которые он так хотел защитить своими перчатками. - Ты думаешь, мне нужен кто-то «молодой»? Мне нужен тот, кто знает цену жизни. Мне нужен ты - со всеми твоими шрамами, твоим ворчанием и твоей преданностью. Ты не старое железо, ты - сталь, которую ковали слишком долго, чтобы она когда-нибудь сломалась. Ты прекрасен, и если ты сам этого не видишь, я буду повторять это тебе каждый день, пока ты не поверишь. Иззи почувствовал, как последняя преграда внутри него рухнула с оглушительным грохотом. Он больше не мог бороться - ни с Люциусом, ни с самим собой. Все аргументы, все его хладнокровие и горький опыт разбились о теплоту этих слов. Он окончательно сдался. С тихим, ломаным вздохом Иззи притянул Люциуса за шею, утыкаясь лицом в его плечо и позволяя себе просто быть. Быть любимым, быть нужным, быть просто Израэлем, для которого этот бард готов был достать даже кожу дракона. В гостиной «Шепчущего ручья» под огромной нарядной елью двое людей сидели в тени, согретые огнем камина и друг другом. Эдвард и Стид могли праздновать свой идеальный праздник на кухне, но здесь, в полумраке, Иззи наконец нашел свое собственное Рождество. И оно пахло снегом, чернилами и надеждой, которую он уже не чаял обрести.