Пробуждение света Астреи

Так как у меня нет образования психолога ( и я абсолютно не претендую на роль психологини) все диагнозы и термины советую воспринимать лишь как художественный прием необходимый для поддержания образа главной героини XOXOX

***

Надевая одежду мысли вновь забежали далеко вперёд, словно старые тени, которые не исчезают.  В любом случае, моя жизнь продолжилась после той ночи… Эта ночь случилась много лет назад, и, хотя она оставила отпечаток, она никогда не была любовью. Это было мгновение страсти, игра желаний, вспыхнувшая и так же быстро погасшая, оставившая лишь воспоминание о физической гармонии. Я взглянула на себя в зеркало, ловя отблеск солнечного света, и мысленно успокоила себя: это прошлое не влияет на моё настоящее. Я здесь и сейчас. И никакие воспоминания не смогут диктовать, кто я сегодня. Выйдя в коридор, я на секунду остановилась, вслушиваясь в тишину дома. Он казался слишком большим по утрам, почти чужим, до тех пор, пока я не заметила чью-то фигуру. Рафаил стоял у окна, будто сам стал частью тусклого утреннего света. — Доброе утро, — сказала я первой. Он вздрогнул едва заметно, словно выдернутый из своих мыслей, и медленно повернул голову. — Доброе… — ответил он с лёгкой задержкой, будто не был уверен, что правильно услышал меня. Я сделала шаг вперёд, всё ещё пытаясь ориентироваться в бесконечном коридоре. — Дом… достаточно большой. Я всё ещё путаюсь. Не знаю, в какой стороне кухня. Рафаил опустил взгляд, будто раздумывая, стоит ли вмешиваться. Потом тихо сказал: — Я как раз иду туда. Могу… провести. — Спасибо, — улыбнулась я, удивлённая его неожиданной галантностью. Мы пошли рядом, шаги приглушённо тонули в ковре. — Дом правда странный, — сказала я, оглядывая резные стены, слишком массивные двери, узорные канделябры, будто позаимствованные из прошлого. — Иногда кажется, что здесь целые эпохи слоятся друг на друга. — Так и есть, — кивнул он, не повышая голоса. — Особняк очень старый. Он принадлежал одному графу… долгое время. Несколько поколений. — Графу? Настоящему? — я подняла брови, не уверена, шутит он или нет. — Вполне настоящему, — ответил он без малейшей улыбки. — Его предки служили королю. Кажется, ещё во времена, когда власть значила… немного больше, чем сейчас. Мы свернули за угол, и он слегка замедлил шаг. — Стиль из-за них? — спросила я. — Дом выглядит так, словно пытается сохранить их присутствие. — Возможно, — пробормотал он. — Тут многое не меняли. Иные вещи… слишком укоренились. — Ты говоришь так, будто дом тебе… не совсем безразличен, — тихо заметила я. Рафаил чуть пожал плечами. — Я тут давно, — ответил он, будто это объясняло всё. — И иногда кажется, что особняк знает больше, чем мы. Я не успела ответить, впереди показалась кухня, теплый свет, запах свежесваренного кофе. Он остановился у дверей. — Вот, — сказал он, отходя на шаг. — Дальше ты разберёшься. В его голосе было что-то едва уловимое — вежливость, смешанная с осторожностью, будто он боялся сказать лишнее. — Спасибо, Рафаил, — сказала я искренне. Он не улыбнулся, но тихо кивнул и снова растворился в коридоре. Давид стоял у плиты, будто эта кухня была его сценой, а утро лучшим поводом для импровизации. Он действовал резкими, быстрыми движениями, будто энергия сама рвалась из него. Он обернулся, заметив меня. — Кофе хочешь? — спросил он, но это была не просьба, а уже решённый факт. — Хочу, — кивнула я. — Спасибо. — Благодарить будешь, когда проснёшься, — фыркнул он, наливая напиток в кружку. — Ну что… готова к первому заданию? Считай это проверкой на прочность. Я взяла кружку, чувствуя тепло в ладонях. — Мы поедем вдвоём? — Да, — Давид усмехнулся, не скрывая самодовольства. — Тебе очень повезло: сегодня сопровождать тебя буду именно я. Я закатила глаза, но скрыть лёгкой улыбки не получилось. — И что это за задание? Он облокотился о столешницу, мигом посерьёзнев. — Наш клиент переживает за здоровье своей жены. После пропажи их сына… она, кажется, сломалась.  — Что именно происходит? — Она утверждает, что слышит голос сына, — сказал Давид спокойно. — Каждый день. Чётко. Разборчиво. Я медленно кивнула, и профессиональная часть меня включилась автоматически. — Какой ужас… — прошептала я. — Это может быть… психотическое расстройство с аудиальными галлюцинациями. — Или посттравматический психоз. Да, варианты не самые приятные. Именно поэтому ты нам и нужна, — закончил он за меня. — Значит, моя задача — понять, это симптом… или что-то иное? — Именно, — кивнул он. Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается скепсис. — А какая альтернатива её бреду? — спросила я, чуть наклонив голову. — Что пропавший сын связывается с ней телепатически? Слова прозвучали почти издевательски, как будто я сама не верила ни в одно из этих «мистических» предположений. Давид рассмеялся коротко, низко. — Вот увидишь, Одри… — он подошёл ближе, забирая со стола ключи. — Здесь многое окажется не таким смешным, как звучит. Он жестом показал на дверь. — Пора. Клиент ждёт. И поверь… это будет далеко не самое странное, что ты услышишь в нашей работе.

***

Дом оказался именно таким, каким бывают дома на картинках: идеальный фасад, аккуратная изгородь, безупречно подстриженный газон. Тот тип жилища, о котором говорят «идеальная семья живёт здесь». И оттого контраст между внешним образом и тем, что жило внутри этих стен, ощущался ещё сильнее. На пороге нас встретила молодая пара. Мужчина — высокий, жилистый, с глазами, в которых будто погас весь свет за один день. Женщина — бледная, с тонкими пальцами, крепко сжатыми на рукаве кофты, и лицом, на котором скорбь была не эмоцией, а состоянием существования. — Проходите, — тихо сказал мужчина. Нас провели в светлую гостиную. Белые стены, семейные фотографии, мягкий диван — пространство, созданное для покоя. Женщина, извиняющимся движением пригладив волосы, сказала, что принесёт чай, и вышла на кухню. Стоило ей скрыться из виду, Давид сразу наклонился к мужчине — в его голосе исчезла лёгкость, осталась только работа. — Как она? — вопрос прозвучал коротко, почти профессионально. Мужчина провёл руками по лицу, будто пытаясь стереть с себя бессонные ночи. — Она… сходит с ума, — выдохнул он. — Днём ещё держится, как-то, но ночью… апогей. Он сглотнул, взгляд его дрогнул. — Говорит, что наш сын… где-то рядом. Что он стоит за дверью, что зовёт её. Он поднял на нас глаза — отчаянные, сломанные. — Я боюсь, что скоро… скоро её придётся уложить в клинику. В этот момент дверь тихо открылась и вошла женщина с подносом. Чашки слегка дрожали, когда она ставила их на стол. Давид только мельком взглянул на неё, затем скользнул взглядом на меня и едва заметно кивнул. Наблюдай. И я уже видела: напряжение в плечах, навязчивые попытки держать себя в руках, взгляд, который скользил по углам комнаты, будто она не здесь, а между двумя мирами. Да… что-то здесь действительно было неправильно. Давид открыл кожаную папку и привычным, отточенным движением достал аккуратно сложенные документы. Он поднял взгляд на хозяина дома, и голос его прозвучал твёрдо, почти юридически: — Мистер Тэйлор, скажите, пожалуйста, как давно произошёл несчастный случай. И при каких обстоятельствах. Расскажите настолько подробно, насколько вам позволяет память. Мужчина нервно потер ладонью шею, будто пытаясь стереть с кожи ощущение того дня. — Да… конечно, — выдохнул он. — Это было несколько месяцев назад. Мы купили дом, немного привели его в порядок и решили устроить праздник в честь новоселья. Пригласили друзей… всё было так… нормально. Он говорил ровно, но голос время от времени подрагивал, будто напоминая о трещине внутри. — Дети играли во дворе, — продолжил он. — И знаете… как это бывает. Теряешь бдительность на пару минут. Он поднял взгляд, почти виновато: — У вас есть дети? — Нет, мистер Тэйлор, — ответил Давид сухо, сразу возвращая разговор на рельсы дела. — Скажите: вы выпивали в тот вечер? Тэйлор коротко кивнул: — Да, но… всё в пределах разумного. Просто… чтобы расслабиться. Он сглотнул, будто что-то горькое поднялось из горла вместе со словами. — И вот… когда настало время десерта… мы хотели разрезать торт, угостить детей… но Майки нигде не было. Слово Майки прозвучало так тихо и так разбито, будто само по себе было ранением. Миссис Тэйлор стояла чуть позади, слушала, и в тот миг её лицо потеряло последние остатки контроля. Она прижала ладонь к губам, подавляя всхлип… но звук сорвался всё равно — тихий, отчаянный. Я почувствовала, как атмосфера в комнате меняется: лёгкий солнечный свет гостиной перестал казаться мирным, стал жестоким, обнажающим. Давид лишь кратко взглянул в её сторону — без раздражения, но и без той мягкой жалости, которую иногда ждут. Просто зафиксировал факт. Он перелистнул одну из страниц, взгляд его стал ещё более сосредоточенным, словно каждый новый ответ накладывал на внутреннюю карту дела ещё одну отметку. — Скажите, пожалуйста, — произнёс он ровно, чуть наклонив голову, — кто-нибудь из гостей покинул вечеринку до того момента, как вы заметили пропажу? Мистер Тэйлор покачал головой без тени сомнения: — Нет. Наоборот — как только мы поняли, что Майки исчез, все бросились помогать. Он провёл рукой по лицу. — Полиция не нашла никаких следов… ничего. И теперь… — он выдохнул, — теперь Маргарет говорит, что видит его в доме. Его дух. — Я не говорила, что вижу его дух! — резко оборвала она. Голос сорвался, дрожал, словно изнутри его разрывала боль. — Наш сын не мёртв! Его украли! В её глазах была не просто истерика — там горела отчаянная, истязающая надежда, которая отказалась умереть вместе с фактами. — Дорогая… — тихо начал муж, будто опасаясь каждого её слова, — эти люди здесь, чтобы нам помочь. — Помочь? — она вскинула голову. — А ты пытаешься выставить меня сумасшедшей! Давид выпрямился, его реакция была удивительно спокойной — профессиональной, резкой, словно он закрыл внутренние двери, оставив эмоциям ровно ноль доступа. — Мистер Тэйлор, — вмешался он, чётко, но без агрессии, — я бы хотел осмотреть дом. Он перевёл взгляд на меня, едва заметным жестом указывая направление. — А моя коллега тем временем побеседует с вашей женой. Маргарет развернулась ко мне так резко, словно я являлась приговором, а может единственным шансом. А Давид уже отступал к двери, ритмично листая документы, как воин, проверяющий оружие перед боем. Маргарет стояла напротив меня, слишком прямая, слишком напряжённая, будто любое движение могло разрушить хрупкий баланс, который удерживал её от очередного срыва. Я мягко указала ей на кресло: — Вы не против, если мы немного поговорим? Она опустилась в кресло резко, почти вызывающе, и скрестила руки на груди — классический жест незащищённости, но упрямство в нём было тоже. Её взгляд метался по комнате, словно она следила за невидимыми тенями. — Они все думают, что я больна, — сказала она первой, не дав мне даже вдохнуть для вопроса. — Но я знаю, что чувствую. Майки… он где-то здесь. Я слышу его шаги по ночам. Я медленно кивнула. Не подтверждая, не опровергая, создавая пространство, в котором она сможет говорить. — Когда вы слышите шаги, — начала я осторожно, — что вы чувствуете в этот момент? Страх? Уверенность? Может быть… облегчение? Она подняла на меня покрасневшие глаза и впервые в них мелькнуло что-то похожее на доверие. — Облегчение, — прошептала она. — Но только вначале. Потому что потом я вспоминаю… — голос сорвался, — что его никто не нашёл. Что время идёт. Она прижала ладонь к груди. — Что если я единственная, кто его ещё не отпустил? Это было ключевое. Классический симптом пролонгированного горя, осложнённого посттравматическим стрессовым расстройством, когда разум удерживает человека в моменте потери, потому что принять реальность значит разрушиться окончательно. Но я не могла вывалить ей диагноз — слишком рано, слишком опасно. — Маргарет, — сказала я тихо, — иногда, когда мы переживаем тяжёлую утрату, мозг пытается защитить нас. Он создаёт ощущения, звуки, память, которая кажется живой… чтобы мы не утонули в боли. Её взгляд стал стеклянным, но она слушала. — Это не значит, что вы сходите с ума, — продолжила я. — Это значит, что вы слишком долго были с этой болью один на один. Маргарет опустила руки. Плечи дрогнули. Я наклонилась вперёд, удерживая её взгляд: — Маргарет… Когда вы говорите, что чувствуете, что он рядом… — …вы чувствуете это в доме в целом? Или в какой-то определённой комнате? Она сглотнула. На лице промелькнуло что-то почти физическое — страх, узнавание, память. И медленно, словно боялась собственного ответа, она подняла руку и указала в сторону конца коридора: — В его комнате. — И… — её голос стал едва слышным, — на лестнице. — Но я видела силуэт…— её голос стал отчаянным. — У его комнаты. Маргарет резко встала, словно кто-то дернул за невидимую нить. — Извините… мне нужно выпить лекарства. У меня снова начинает болеть голова. Я сейчас вернусь. Она вышла почти бегом и в комнате повисла тягучая тишина. Я поднялась и подошла к комоду, где в серебряных рамках стояли фотографии — такие яркие, солнечные. Улыбки, объятия, праздничные дни. Семья, которая ещё не знала, что скоро её разорвёт изнутри. На одной из фотографий маленький Майки держал в руках мыльный пузырь, и солнце ловило его сияние — чистое, радостное. И вдруг среди этой тишины раздалось: «Позовите маму…» Тонкий детский голос, будто произнесённый прямо у моего уха. Я резко обернулась. Никого. Мой пульс взвился. Что это было? Галлюцинация? Эхо? Психологический перенос от Маргарет? Я вышла в коридор, вслушиваясь. Может, у них есть ещё ребёнок? Но в тот же миг мне в нос ударил запах — резкий, густой, тошнотворный. Металлическая сладость распада, как будто гнилое мясо пролежало на жаре. Я непроизвольно прикрыла рот рукой. «Попросите маму помочь…» Голос снова. Теперь из конца коридора, где тянулся тёмный, плохо освещённый проход. Там же послышался короткий скрип, дверь медленно, мучительно открылась. И на фоне темноты мелькнули маленькие пальцы, цепляющиеся за край, и тут же исчезли. Меня словно кто-то толкнул вперёд. Я рванула к двери, не давая ей захлопнуться. Пальцы скользнули по холодной древесине и в следующий миг я врезалась в чьё-то твёрдое тело. Давид. Он поймал меня за локти, удерживая, чтобы я не потеряла равновесие. — Уже закончила? — спросил он спокойным голосом, но в его глазах мелькнула искорка подозрения. Я пыталась отдышаться. Сердце стучало так сильно, что казалось, весь дом слышит его удары. — Здесь… — выдохнула я, — в коридоре… кто-то был. И стоял запах… ужасный. Он слегка наклонил голову, вслушиваясь не в слова, а в меня — в мой тон, дыхание, реакцию. — Тут ничего нет, — ответил он после паузы. — Я только что проверил весь этаж. Я почувствовала, как холодный пот стекает по спине потому что коридор, который секунду назад был наполнен смрадом, сейчас пах обычным деревом и лаком. Чисто. Спокойно. Тихо. Давид медленно отпустил мои локти, но взгляд не отводил. Мужчина стоял за спиной у Давида, словно тень, тихая и бесконечно уставшая. Его лицо, бледное, осунувшееся, говорило больше, чем любые слова. Он наблюдал за нами широко открытыми глазами, будто боялся упустить хоть мгновение, которое могло бы объяснить происходящее в этом доме. — У вас есть ещё дети? — спросила я, осторожно, но прямо. Мистер Тэйлор слегка вздрогнул, словно вопрос ударил по незаживающей ране. — Нет, — сказал он глухо. — Майки был… единственным. Давид чуть повернул голову, будто отметил для себя ответ, и в следующую секунду обернулся полностью, глядя мужчине прямо в глаза. Тон его был спокойным, но в нём проскользило деловое напряжение — тот тон, который он использовал, когда пазл начал складываться в его голове. — Мистер Тэйлор, — произнёс Давид, — если вы не против, мы вернёмся вечером. Я бы хотел заехать в полицейский участок и ознакомиться кое с какими документами. Словно услышав что-то важное, мужчина поднял взгляд. На мгновение в его глазах мелькнула надежда — крошечная, робкая, почти болезненная. — Да… конечно, — сказал он. — Когда вам будет удобно. Мы будем ждать. На пороге я оглянулась ещё раз и взгляд сам собой упал на лестницу, ведущую наверх. Там, в тени перил, будто что-то шевельнулось. Или показалось? Давид заметил, что я задержалась. — Пойдём, Одри, — сказал он спокойно. Но его рука, когда он коснулся моей спины, была напряжённой.