Пробуждение света Астреи

Стоило машине плавно откатиться от дома, как Давид, обычно расслабленный, почти лениво-ироничный, изменился на глазах. Он сидел за рулём неподвижно, будто его позвоночник превратился в стальной стержень. Повернулся ко мне, и в его взгляде не осталось ни тени привычной усмешки. Только сосредоточенность. И настороженность. — Что ты увидела в доме? — спросил он тихо, как-то слишком тихо. Я нервно провела пальцами по колену, пытаясь понять, что именно он хочет услышать. Голос ещё дрожал, но мысли начинали выстраиваться в логическую цепочку. — Меня… наверное, впечатлила миссис Тэйлор, — осторожно сказала я. Он посмотрел на меня так, будто я только что призналась, что думаю Земля плоская. — Звучит не очень профессионально для специалиста с твоим резюме, — отрезал он. Эта фраза задела сильнее, чем я ожидала. Слишком резко. Слишком по делу. — Что, прости? — я повернулась к нему, чувствуя, как раздражение вспыхивает мгновенно. — Отбрось свой скептицизм и просто ответь на мой вопрос, — произнёс он ровно, но жёстко. — У меня нет времени выуживать из тебя информацию. Мы должны закрыть дело до вечера. — Во-первых, мой профессионализм здесь ни при чём, — начала я, чувствуя, как голос становится холоднее. — И ты не можешь… — Да что же ты там, чёрт возьми, увидела?! — перебил он, повышая голос. Не крича, но ударяя каждым словом, как плетью. Я сжала зубы. Всё, что я пыталась оставить внутри как нечто… личное, внезапно прорвалось наружу. — Я услышала детский голос, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Потом, выйдя в коридор, услышала снова. И заметила, как кто-то открывает дверь. А уже потом… ты всё знаешь. Ты почти сбил меня с ног своим эффектным появлением. Теперь доволен? Он на секунду замер, будто проверяя, не лгу ли я. Не преувеличиваю. Не путаю панику с впечатлительностью. — И это всё? — спросил он после короткой паузы. — Больше никаких странностей не заметила? Я почти рассмеялась — нервно, зло, неуместно. — Запах, Давид. — Я выдохнула. — В коридоре пахло так, будто под половицами разлагается мёртвое животное. И… свет. Он нахмурился. — Что ещё за свет? Я попыталась подобрать слова. Воспоминание само по себе казалось нелепым, но слишком ярким, чтобы игнорировать. — Как будто солнце внезапно заслонили тучи, — тихо сказала я. — На секунду всё посинело. Резко. Зловеще. Неестественно. Он кивнул. Медленно. Слишком медленно. — Ясно, — произнёс он наконец. Мне совершенно не нравилось то, как он это сказал. Ни тон, ни выражение лица. — Я не понимаю, — проговорила я, чувствуя, что раздражение сменяется тревогой, — какое всё это имеет отношение к психическим проблемам этой семьи. — К ним никакого, — коротко бросил Давид, снова глядя на дорогу. Его пальцы чуть крепче сжали руль. — Сейчас заедем в полицейский участок и поймём. Тон был таким уверенным, что спорить расхотелось. Словно он уже заранее знал, что найдёт, и моя реакция лишь подтвердила его собственные догадки. — Ты что-то скрываешь, — заметила я, наблюдая, как его профиль заостряется в отражении стекла. Он на секунду усмехнулся — быстро, почти незаметно. — Если бы я всё скрывал, — тихо ответил он, — ты бы даже не знала, что мы едем в участок. Это было похоже на Давида: ответ, который звучит как шутка, но на самом деле только сильнее запутывает. — Тогда скажи прямо: что ты ищешь? — Несостыковки, — сказал он. — И то, что не вписывается в бытовую драму. Я замолчала. В машине стало почти так же тихо, как в том коридоре, где раздался детский голос. — И полицейский участок нам в этом поможет? — наконец спросила я. — Если повезёт, — сказал он, включив поворотник. — Там могут быть ответы. А могут быть новые вопросы. Он взглянул на меня коротко, но пристально: — Главное — ты сегодня увидела больше, чем думаешь. И мне нужно, чтобы ты это не скрывала. Даже от самой себя.

***

Полицейский участок встречал нас привычной смесью холода и шума: запах дешёвого кофе, шелест бумаг, редкие короткие переговоры раций. Давид шёл уверенно, будто знал это место так же хорошо, как собственную кухню. Он остановился у стойки. — Инспектор Сато на месте? — спросил он у дежурного. Тот кивнул и жестом указал на коридор. Нас проводили в небольшой кабинет на втором этаже. За столом сидела молодая женщина с тёмными, слишком внимательными глазами и выражением лица, от которого сразу становилось ясно: эту девушку невозможно обмануть, но очень легко разозлить. — Это Фелония, — сказал Давид, входя без стука. — Наш информатор. А это Одри, наш новый сотрудник. Фелония подняла взгляд, скользнула им по мне сверху вниз — не грубо, но холодно — и угол её губ едва заметно дёрнулся. — С каких это пор у вас открыты вакансии? — спросила она, откидываясь в кресле. — Я не в курсе, — пожал плечами Давид. Голос был лёгким, но в глазах блеснуло раздражение. — Повод задуматься, — тихо отметила она, будто ставя галочку в каком-то внутреннем списке. Давид выдохнул, накрыв ладонью лицо на секунду — жест человека, который держал себя весь день, и именно сейчас силы закончились. — Фел, я уже и так заебался. Не усложняй. Она хмыкнула. — Возможно, стоило принять предложение отца. И заёбываться бы не пришлось. Её слова прозвучали без намёка на жалость как констатация факта, который ни ему, ни ей не доставлял удовольствия. Давид посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты приняла, — сказал он спокойно, почти чересчур ровно. — Результат тебя устроил? Фелония слегка склонила голову, будто соглашаясь, будто признавая, что тему лучше закрыть. — Что тебе нужно? — спросила она наконец, возвращаясь к делу. Давид резко выпрямился, будто его переключили. — Дело семьи Тэйлор. Дай всё, что у вас есть: протоколы осмотра, показания соседей, фотоматериалы. И всё, что не попало в официальные отчёты. Фелония пролистала папку, достала несколько фотографий, бросила их на стол перед Давидом и мной. На снимках улыбающийся мальчик с вечно растрёпанными светлыми волосами, тот самый Майки. — Дело мутное, — сказала она, поджав губы. — Очень мутное. С самого начала. Прошло три месяца, но тела никто так и не нашёл. Она коснулась фотографий кончиком ногтя, словно опасалась прикоснуться полностью. — По показаниям свидетелей, — продолжила она, — ребёнок из дома не выходил. Соседи видели его в последний раз во время игр. А потом… Она подняла на нас глаза. — Он просто растворился в воздухе. Давид сжал челюсть, коротко выдохнул. — А неофициальная версия? — спросил он, осторожно. — Неофициально… — начала она, подбирая слова. — Есть основания считать, что ребёнка могли похитить. Давид склонил голову: — То есть? Фелония постучала по толстой папке: — Семья Тэйлоров — не такие уж простые «новые жители». У мистера Тэйлора были финансовые проблемы. Существенные. Долги, которые он прятал даже от жены. Пара кредиторов — не самые дружелюбные люди. Полиция изучала эту линию, но доказательств, как обычно, ноль. Я почувствовала, как что-то невидимое проваливается в живот. Такой поворот казался одновременно ужасным и пугающе логичным. — Вы думаете, что ребёнка могли похитить, чтобы надавить на отца? — уточнил Давид. Фелония кивнула: — Это один из вариантов, да. Если нужно заставить человека заплатить — нет ничего действеннее угрозы его ребёнку. Но с Тэйлором всё страннее. Он выплатил часть задолженности после исчезновения мальчика, но не всю. И если это действительно было похищение — почему не было никаких требований? Ни звонка, ни записки? Она пожала плечами: — Поэтому дело и кажется мутным. Слишком много вопросов, ни одного прямого ответа. Ребёнок пропал, но никто не взял на себя ответственность. Никто ничего не требовал. И… — она тихо постучала длинным ногтем по столешнице — никто не появился за оставшимися деньгами. — И, конечно, мы не можем исключать… семейный фактор. В таких делах это, увы, самая вероятная линия. — Вы считаете, что кто-то из родителей… — начала я, но осеклась. — Я считаю, что мы не имеем права исключать ничего, пока у нас нет тела, мотива и хотя бы минимальной зацепки, — ровно сказала Фелония. — А у нас нет ничего. Она пододвинула папку ближе к нам. — Вот это — все, что мы смогли собрать. Это дело меня бесит именно своей пустотой. — Спасибо, Фел, — тихо сказал Давид. Фелония уже собиралась вернуться к ноутбуку, когда Давид будто вспомнил что-то важное. — Фел, — сказал он спокойно, но под кожей голоса что-то дрогнуло. — Есть ещё один момент. Одри… слышала кое-что в доме. Фелония замерла. Она очень медленно подняла взгляд на меня, затем на Давида. Её зрачки едва заметно сузились. — «Кое-что»? — переспросила она, приподняв бровь. — Голоса? Я напряглась, почувствовав себя немного неловко. — Да, — ответила я. — Детский голос. Дважды. И… — хотела добавить про запах, но почему-то осеклась. — Мне показалось. — Интересно, — произнесла она слишком лёгким тоном, который казался фальшивым, как театр для слепых. — Новичок, а уже такие… наблюдения. — Да. Заметно, — сказал Давид, не сводя с неё взгляда. Никаких прямых слов. Только подступающий холод между строк. Фелония выпрямилась мягко, изящно, но взгляд её стал резче. — И как ты думаешь, — произнесла она уже обращаясь к Давиду, хотя формально ко мне, — что это значит? У всех новичков… разная чувствительность. Некоторые воспринимают… тонкие детали окружающей среды. — Она уловила не детали, — тихо сказал Давид. — Она услышала голос. Фелония нахмурилась настолько едва заметно, что обычный человек принял бы это за реакцию на слишком крепкий кофе. — Ты уверен? — спросила она. Он кивнул, тоже ничем не выдавая смысла их слов. — Слишком уверен, — пробормотал он. Я смотрела на них обоих, словно стояла перед витриной, за стеклом которой разворачивался диалог на другом языке. — Есть проблемы? — спросила я, пытаясь не звучать раздражённо. — Нет, Одри. Совсем нет. Давид просто переутомлён. — Она взглянула на него с тем ледяным теплом, которое бывает только у тех, кто знает друг друга сто лет… или больше. — Дав, не драматизируй. — Я не драматизирую, — спокойно ответил он. — Я предупреждаю. — Одри, — мягко произнесла она, — если услышишь там что-то ещё… обязательно скажи Давиду. Не стесняйся. Это может быть важно. — Хорошо, — сказала я, чувствуя, что ничего не понимаю, но разговор явно касается чего-то большего, чем психика несчастной матери. Давид поднялся: — Мы поехали. Фелония задержала его взглядом. — Дав, — тихо сказала она, — будь осторожен. — Всегда, — бросил он, даже не оборачиваясь. И только когда дверь за нами закрылась, я поняла, что разговор был вовсе не о голосах в доме. Но о голосах, которые, по их мнению, не должны быть услышаны человеком вроде меня.

***

Мы изучали документы несколько часов, потом ещё сорок минут ехали обратно, и дорога казалась бесконечной. Когда мы наконец свернули к знакомому дому, часы на панели показали почти десять вечера. Темнота вокруг была вязкой, тихой, как будто весь район погрузился в неподвижное ожидание. Мистер Тэйлор открыл дверь мгновенно, будто стоял за ней всё это время. — Вы вернулись… — сказал он так, словно это само по себе уже обещало спасение. Давид вошёл первым, уверенным шагом, который вечно внушал людям иллюзию контроля. Он слегка кивнул в ответ профессионально, нейтрально, не обещая лишнего. Я же, переступив порог, почувствовала, как внутри поднимается то неприятное ощущение, которое весь вечер пыталась подавить. Фелония. Её слова крутились в голове, как песчинки под веком. Если в доме происходило что-то ужасное не после пропажи мальчика, а до… и это имело отношение к родителям? Я поймала себя на том, что невольно всматриваюсь в движение рук мистера Тэйлора, в его нервный жест как будто он вытирает невидимую пыль с ладоней. В каждый звук его дыхания. В паузы. Давид начал что-то спрашивать — ровно, официально, его голос звучал как инструмент. Но я не могла сосредоточиться на словах. Тяжесть дома снова давила на виски. — Простите… — тихо сказала я. — Можно воспользоваться уборной? Мистер Тэйлор слегка вздрогнул, будто мой голос прорезал слишком хрупкую тишину. — Да, конечно. В конце коридора, направо, — ответил он поспешно. — Если миссис Тэйлор… если она вам помешает, просто позовите меня. У неё бывают… трудные минуты вечером. Давид мельком взглянул на меня. В его взгляде было предупреждение, почти приказ не лезь туда, куда не нужно. Я сделала вид, что не заметила. Я направилась по коридору. Свет казался слишком тусклым, будто лампы гасили сами себя. Воздух — густым, насыщенным чем-то невидимым. Дом словно слушал мои шаги. А я ловила себя на мысли: Если здесь и правда есть нечто… я не уверена, что хочу услышать это ещё раз. Но всё равно шла дальше. Мне хотелось умыться — даже не хотелось, а была острая, почти телесная необходимость очиститься. Я наклонилась над раковиной. Холодная вода коснулась кожи, и на мгновение внутри стало тише. Ровно одно короткое, хрупкое мгновение. Я вытерла лицо полотенцем и открыла глаза и почти сразу поняла: освещение изменилось. Не яркость, нет… оттенок. Как будто на лампу легла тонкая пленка, и свет стал пепельным, тускло-синим, лишённым тепла. В этот момент раздалось: — Мама… когда ты придёшь? Я замерла. Воздух вылетел из груди, и я только прошептала: — …нет… Потом крик сорвался сам: — Давид!!! Я распахнула дверь и выскочила в коридор, но там не было никого. Пустота. Только тишина, слишком густая, будто в неё кто-то вмешал чёрную воду. И вонь. Резкая, убийственная, как от гниющего мяса. Я зажала рот рукой, желудок скрутило. Дом будто стал другим. Тот же коридор. Те же стены. Но… не тот дом. Как будто я провалилась в его ночную версию, где стены помнят всё, что скрывали днём. Вдруг — топот. Быстрые маленькие шаги. Кто-то бежит. Я обернулась и увидела мальчика. Он мчался прямо на меня, взгляд панический, рот приоткрыт… И прежде чем я успела отступить, он пробежал сквозь меня. Лёд прошёл по позвоночнику. — Что здесь… блять… происходит… — сорвалось у меня. Мальчик остановился метрах в трёх. Повернулся ко мне. И его крик пронзил дом: — ПОЗОВИ МОЮ МАМУ! После этого он распахнул маленькую дверь сбоку от лестницы и нырнул внутрь. Я рванула за ним, сердце колотилось в горле, руки дрожали, я не думала, просто шла за ним, чтобы понять, чтобы… чтобы что? Узкий чулан встретил меня темнотой, но я увидела его сразу. Не мальчика. Тело. Стоящее. Сутулое. Гниющее. Ноги, будто приросшие к полу. Лицо… или то, что от него осталось… как будто оно повернулось ко мне. Меня будто парализовало. Воздух исчез. Воздух вообще пропал в мире. — Давид… — голос сорвался. — Давид!!! Ты оглох?! Крик был отчаянным, рваным. И тут шаги. Быстрые, тяжёлые. Давид выскочил из гостиной, глаза расширены — не просто беспокойство, а настоящий шок. — Одри?! Что происходит? Я, едва дыша, отступила от тёмной дверцы, слова путались, голос дрожал: — Он… мальчик… он был здесь… он стоял… он… — я показывала на чулан, но уже не была уверена, что хочу, чтобы он заглядывал туда. Давид смотрел на меня как на человека, которого пытается ухватить за край, пока тот падает в пропасть. А я не была уверена, что не падаю. — Что у вас в этом чулане? — голос Давида был холодным, отрезанным, как будто любое лишнее слово могло сорвать ему остатки терпения. Мистер Тэйлор, выбежавший следом, остановился, тяжело дыша. Вид у него был потрясённый. Он оглядел меня — сидящую на полу, дрожащую, прижавшую руки к груди — и лицо его побледнело. — Я… я толком не знаю, — пробормотал он. — Строители складывали туда ненужные детали… остатки труб, профили, мусор. То, что могло пригодиться позже. А после… после пропажи Майки… нам было… не до ремонта. Давид опустился рядом, положил пиджак на мои плечи — движение было резким, но странно заботливым — и тут же поднялся. Подсветив телефоном, он начал отбрасывать в сторону железные трубы, которые с лязгом катились по полу. — Здесь вход в подвал? — спросил он, и в голосе уже слышалось первое напряжённое подозрение. — Нет… — мужчина заморгал, кажется, впервые заметив саму дверь. — В подвал ведёт другая. Большая. На кухне. — Тогда что это за лилипутская дверца за трубами? — в голосе Давида появилась сталь. — Я… я не знаю. Честно. Я не занимался ремонтом… И вот тут терпение Давида лопнуло. — И что? — он резко обернулся. — Ты хозяин дома или прохожий? Иди сюда и помоги сдвинуть эти хреновы трубы. Я хочу открыть её. Мистер Тэйлор вздрогнул и послушно подошёл. Он взялся за трубу, руки дрожали, пальцы скользили по металлу, но он помогал. Наконец, избавившись от труб, Давид попытался открыть дверь ногой. С последним усилием дверь сдалась, раздав треск старого дерева, и за ней возникла темнота, густая и почти осязаемая. Давид, не теряя ни секунды, подсветил пространство телефоном и, присев на корточки, протиснулся внутрь. Я последовала за ним, ползком приближаясь на коленях, сердце бешено колотилось, дыхание становилось прерывистым. Внутри пахло гнилью, резким, тягучим запахом, который цеплялся за ноздри и вызывал тошноту. Я вжалась в пол, стараясь заглянуть в темноту, где телефон Давида создавал узкий конус света. Он замер, присев на корточки, и я увидела, как его рука медленно опускается к полу. В тусклом свете фонаря что-то безжизненно лежало, форма была бесчеловечной, размытой в тенях. Сердце сжалось от страха, я не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд. Давид поднёс телефон к уху, голос его был сдержан, но напряжён: — Фел, пришли кого-нибудь. Мы нашли его. И в тот момент я поняла. Безформенная кучка на полу… это был Майки. Я не знала, что делать, кроме как замереть, наблюдая, как он бережно наклоняется к телу ребёнка. Каждое мгновение тянулось бесконечно, и в этом тесном, гниющем чулане, среди запаха разложения и теней, страх сжимал моё сердце до боли.

***

Я сидела в машине, молчаливая и погружённая в собственные мысли. Слова казались излишними, ненужными после того ужаса, который мы только что пережили. Давид остановил машину у магазина всего на пару минут, вышел и положил пакет в багажник. Я с трудом скрывала раздражение: после всего увиденного он ещё и за покупками заезжает? Мы снова тронулись, и дорога тянулась бесконечно, пока не выехали на холм, возвышенность, откуда открывался ночной город, будто рассыпанный огнями алмазов на тёмном бархате. Он остановился, вышел из машины и направился к багажнику. Когда подошёл к моей дверце, сказал лишь: — Выходи. Я с трудом выдохнула, открывая дверь, и взглянула на него. — Что происходит? — Хотел сменить обстановку, — ответил он спокойно, почти не отводя взгляда. В его руках я заметила бутылку вина. Моя бровь невольно подпрыгнула, и взглядом я дала понять: «А это что?» — Успокоительное, — коротко сказал он. Он ловко открыл бутылку, облокотился о бампер машины и сделал глоток, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух. Затем протянул мне бутылку, не спеша, будто предлагая не просто напиток, а возможность на мгновение отпустить страх, дать себе передышку. Я колебалась, но взгляд на его сосредоточенное лицо, на то спокойствие, которое он излучал даже после всего, что произошло, заставил меня осторожно принять бутылку. — Как он туда попал? — спросила я, голос дрожал, хотя старалась держать себя в руках. — Играл в прятки и спрятался слишком хорошо, — ответил Давид ровно, но с едва заметным напряжением. — Трубы упали, заблокировав выход. Я почувствовала, как комок застрял в горле. — Это просто ужасно… — прошептала я, стараясь не дать слезам выплеснуться наружу. — Получается, мать действительно чувствовала его? Он покачал головой. — Не думаю, что у неё открылись какие-то… паранормальные способности. Скорее всего, она действительно сошла с ума. Мальчик кричал как минимум первые несколько дней, звук разносился по трубам, а дальше психика сделала своё. Слезы непроизвольно выступили на моих глазах. Я опустила взгляд, но заметила его тёплый взгляд, полон понимания, и сделала ещё один глоток из бутылки, прежде чем протянуть её ему. Он взял бутылку, медленно подошёл ко мне и обнял. Теплое, уверенное прикосновение разлилось по телу, словно смывая усталость и страх. Одна его рука зарылась в мои волосы, пальцы мягко касались кожи головы, другая крепко обнимала меня за плечи. Он коснулся губами макушки, и в этот момент я не удержалась. Уткнувшись ему в грудь, я заплакала на взрыд, позволяя всем страхам и переживаниям вырваться наружу.