Пробуждение света Астреи

Была бы очень благодарна за отзывы и комментарии о том, что именно вас привлекает (или наоборот отталкивает) в развитии сюжета и раскрытии личностей персонажей. События описанные в этой главе происходят за долго до ее приезда в Астрею.

***

На душе было тяжело, почти физически больно. Я шла, не разбирая дороги, и снова и снова прокручивала в голове картину, мелькнувш в стекле кафе: Кристиан — слишком близко, слишком нежно — его пальцы, скользнувшие по чужой руке. Жест, такой простой и такой убийственный. За все годы рядом со мной он ни разу не был таким мягким, внимательным. Мы знали друг друга с приюта. Два ребенка, оставшиеся без выбора, слишком рано понявшие, что значит быть ненужными. Мы выросли бок о бок, лучшие друзья по несчастью, связавшие одиночество в общий узел. И когда спустя время после выпуска он снова появился в моей жизни и предложил быть вместе, это показалось… безопасным. Старый друг не может предать. Так я думала. Так я себя убеждала. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки, и я даже не пыталась их остановить. В голове билась одна мысль, глухая и паническая: как я сейчас буду защищать своё эссе? Нет. Я не смогу. Не сегодня. Я просто… не пойду. И именно в этот момент из-за угла коридора вышел профессор. Он заметил меня сразу и окликнул спокойным, почти обыденным тоном, будто мир не рушился у меня внутри: — Мисс Роуэн, а я уже думал, вы не придёте. Я вздрогнула и растерянно посмотрела на часы. Чёрт. Пятнадцать минут. Я опоздала. — Простите… — голос дрогнул. — Возможно ли перенести защиту на другой день? Он смотрел на меня внимательнее, чем того требовала формальность. Красные глаза, влажные ресницы — он всё это увидел, я знала. Но не задал ни одного лишнего вопроса. — Отчего же? — произнёс он спокойно, уже поворачиваясь в сторону его кабинета. — Проходите за мной. И я пошла. Сама не понимая почему, не найдя в себе сил возразить или настоять на своём, я двинулась следом, чувствуя, как каждая ступенька даётся с усилием. Профессор Синнер был тайной симпатией почти каждой студентки — об этом шептались в коридорах, переглядывались на лекциях, смеялись слишком громко его шуткам. Его внешность была безупречной, почти показательной: выверенные черты лица, спокойная уверенность в движениях, голос, к которому невольно прислушиваешься. Объективно красив. Безупречно собран. Но меня он почему-то пугал. И дело было не в слухах и не в этой всеобщей влюблённости. Было что-то иное — необъяснимое, тихое чувство тревоги, которое поднималось где-то под рёбрами каждый раз, когда он оказывался слишком близко. Словно инстинкт шептал: держись подальше. Я не могла подобрать слов, чтобы объяснить это даже себе, но именно поэтому всегда старалась держать дистанцию. Мы прошли в его кабинет. Пространство было выверенным до мелочей: книжные полки, аккуратный стол, мягкий свет, в котором всё казалось спокойным и безопасным. Почти уютным. — Присаживайтесь, — сказал он. Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение не отпускает, а лишь меняет форму. Он смотрел на меня с лёгким, едва уловимым лукавым огоньком в глазах. Он не спешил говорить. Вместо этого обошёл стол, не вторгаясь в моё личное пространство, но сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы я это почувствовала. Взял папку, открыл её, пролистал пару страниц — жест скорее формальный, чем действительно необходимый. — Вы опоздали, — произнёс он наконец спокойно, без упрёка. — И при этом выглядите так, будто это сейчас волнует вас меньше всего. Я подняла на него взгляд и тут же пожалела об этом. Его внимание было слишком точным, слишком собранным. — Всё в порядке, — сказала я автоматически. — Просто… не лучшее утро. — Если вы захотите рассказать, — произнёс он, откладывая папку в сторону, — я готов выслушать. А если нет… мы можем вернуться к вашему эссе. Я сглотнула и кивнула, опуская взгляд на стол. — Думаю, эссе будет безопаснее, — тихо сказала я. Он усмехнулся едва заметно. — Безопаснее — не всегда значит полезнее, мисс Роуэн. Я подняла глаза. — Я не уверена, что вы должны… вникать в мои личные проблемы. — Должен — нет, — согласился он легко. — Хотеть — вполне. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался чуть дольше, чем требовала вежливость. — Вы плакали, — сказал он без обвинения, скорее как констатацию факта. — И это никак не связано с качеством вашей работы. Я напряглась. — Это не имеет отношения к учебе. — Наоборот, — мягко возразил он. — Имеет самое прямое. Человек, который переживает предательство, пишет совсем иначе. Я почувствовала, как щеки предательски теплеют. — Вы делаете слишком смелые выводы. — Я делаю профессиональные, — поправил он, наклоняясь вперёд. — И, возможно, немного личные. Я резко выдохнула. — Даже если так… это не тема для обсуждения. — Конечно, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то опасно понимающее. — Но раз уж мы всё равно здесь… позвольте одно наблюдение. Я молчала, уже понимая, что он всё равно продолжит. — Я всегда считал, что в любви безопасных вариантов не существует, — сказал он спокойно. — Есть только честные и лживые. — И вы, разумеется, сторонник честности? — спросила я, стараясь придать голосу иронии. — Я сторонник страсти, — ответил он без паузы. Моё сердце дернулось. — Страсть — это не всегда разумно. — Зато всегда честно, — его взгляд стал внимательнее. — В ней не притворяются, что не хотят. Не строят иллюзий вечности. Не обещают того, что не смогут выполнить. Я отвела глаза. — Это звучит… удобно. — Это звучит пугающе для тех, кто привык прятаться, — мягко возразил он. — Но для тех, кто однажды был предан, страсть — единственное, чему можно верить. Я сжала пальцы на коленях. — Вы говорите так, будто знаете. — Я говорю так, потому что знаю, — он чуть наклонил голову. — И потому что вижу перед собой человека, который слишком долго выбирал безопасность. Я посмотрела на него резко. — Вы меня совсем не знаете. — Пока нет, — согласился он. Он откинулся на спинку кресла, оставляя между нами пространство — иллюзию дистанции. — Не волнуйтесь, мисс Роуэн, — добавил он мягко. — Я не прошу откровений. Иногда достаточно просто признать, что боль — это тоже форма желания. Желания быть увиденной. Он был пугающе привлекателен — не внешностью одной, хотя и ею тоже, а тем, как держался, как говорил, как умел наполнять обычные слова скрытым напряжением. Он рассуждал о страсти так, будто знал её изнутри, будто не просто верил в неё, а жил ею, позволял ей вести себя и не видел в этом слабости. И в этот момент я вдруг ясно поняла, почему по нему сходили с ума почти все девчонки на курсе. Я сидела напротив, стараясь сохранить видимость спокойствия, и одновременно ловила себя на том, что слушаю его слишком внимательно. Что каждое его слово отзывается где-то под рёбрами, вызывая раздражение, интерес и странное притяжение одновременно. Это злило — прежде всего на саму себя. Он замечал. Конечно, замечал. Но не спешил пользоваться этим, словно наслаждался самим процессом — тем, как я сопротивляюсь, как стараюсь держать дистанцию, которая с каждой минутой становилась всё более условной. Он поднялся с кресла, не торопясь, и, держа в руках листы с моим эссе, подошёл ближе. Остановился рядом, опершись бедром о край стола — слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью, и достаточно естественно, чтобы не дать мне повода возмутиться. Я невольно развернулась вполоборота, ощущая его присутствие почти физически, как тепло, которое невозможно игнорировать. — Вы чувствовали себя желанной рядом со своим молодым человеком? — спросил он спокойно, будто интересовался погодой. — Это… личный вопрос, — ответила я, с трудом удерживая ровный голос. — Личные вопросы чаще всего и оказываются самыми точными, — мягко заметил он. — Но если вам так проще, считайте его теоретическим. Я скрестила руки, словно это могло защитить меня. — Думаю, да, — неуверенно сказала я. — По-своему. — «По-своему», — повторил он, чуть наклонив голову. — Люблю это выражение. Обычно оно означает «не совсем». — Вы делаете выводы слишком быстро, профессор. — Я делаю выводы из того, что вижу, — ответил он, задержав взгляд на моём лице чуть дольше. — А вижу я человека, который привык соглашаться на меньшее, чем заслуживает. — Вы меня плохо знаете, — возразила я. — Именно, — тихо сказал он, и в этом слове прозвучало что-то двусмысленное. — Потому и интересно. Я почувствовала, как сердце стучит быстрее — от раздражения или от его близости, я не могла понять. — И что, по-вашему, значит «чувствовать себя желанной»? — спросила я, скорее бросая вызов, чем из любопытства. Он не ответил сразу. Вместо этого профессор сделал едва заметный шаг ближе — настолько медленный и выверенный, что я не успела ни отстраниться, ни возмутиться. Его пальцы коснулись моего подбородка — легко, почти невесомо, будто он лишь проверял реальность прикосновения, — и мягко приподняли моё лицо. Я задержала дыхание. — Это вот так, — тихо произнёс он. — Когда на вас смотрят так, словно мир в этот момент сузился до одного-единственного лица. Его большой палец скользнул по линии моей челюсти, затем по щеке — медленно, уверенно, без спешки. От этого простого жеста по коже побежали мурашки, предательски выдавая меня с головой. — Когда к вам прикасаются не потому, что можно, — продолжал он почти шёпотом, — а потому что невозможно не прикоснуться. Я чувствовала себя странно неподвижной, словно тело перестало подчиняться разуму. Мысли путались, растворялись, оставляя после себя только тепло от его руки и этот взгляд — внимательный, изучающий, слишком осознанный. — И когда вы не сомневаетесь, — добавил он, наклоняясь чуть ближе, — что вас хотят именно такой, какая вы есть. Без оговорок. Без условий. Он наклонился ещё ближе и осторожно коснулся моих губ — поцелуй был медленным, почти пробным, словно он прислушивался к моему ответу. Его пальцы мягко сомкнулись на моём подбородке, и я послушно поднялась навстречу, будто и правда была марионеткой в его руках, но нитями служило не принуждение, а желание. Я и не заметила в какой миг оказалась между его рук. Он опёрся ладонями о стол, по обе стороны от меня, заключая в тихое, почти неразрывное кольцо. В воздухе витала напряжённая тишина, и только наши дыхания нарушали её. Поцелуй становился дерзким, глубже, требовательнее. Одна его рука зарылась мне в волосы, удерживая, не позволяя отстраниться, и в этом жесте было столько уверенности, что по телу прошла дрожь. Я ответила инстинктивно, забыв о времени и месте, растворяясь в этом движении навстречу. Второй рукой он медленно провел по моему бедру задирая юбку. Его руки продолжали исследовать меня, будто рисуя невидимую карту по моему телу. Я чувствовала тепло его ладоней на своей коже, каждое прикосновение вызывало волны наслаждения. Он прижимался ко мне всё сильнее, и я ощущала его дыхание, полное желания и страсти. Я не знаю, когда и как он расстегнул мою кофту, все будто было покрыто какой-то дымкой. Его губы коснулись моего соска нежно лаская его языком и я застонала. Я понимала, что не хочу спать с ним, но не могла остановиться, словно какая-то неведомая мне сила держала меня в его руках. Его движения становились резкими и даже немного грубыми, но они возбуждали меня до безумия. Я закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Руки тем временем медленно, но очень уверенно стягивали с меня трусы. Я ощутила, как ткань медленно скользит по коже, оставляя за собой лёгкий холодок. В этот момент мир вокруг исчез — остались только мы двое, и его страсть, которая заполняла пространство между нами. Одним движением он закинул меня на стол, и я ахнула от неожиданности, ощущая твёрдую поверхность под собой, а затем я почувствовала как стол резко намок. Он медленно раздвинул мои бедра, и я ощутила, как его сильные пальцы коснулись меня, проникая в глубину, вызывая волны тепла и трепета. Он не двигался аккуратно, скорее нарочито медленно, будто дразня. И у него получалось. — Знаешь как сделать этот момент слаще? — прошептал он мне на ухо. — Нет — едва слышно произнесла я. — Представь, что он смотрит на нас. Месть все делает слаще — его голос отдавал хрипотцой. Он осторожно поддержал меня, и я мягко опустилась спиной на стол. Лучи закатного солнца играли на стенах и в хрустальной люстре, окрашивая комнату в огненные оттенки. Его взгляд был не мягким — в нём читалось желание, напряжение, которое будто сжимало пространство между нами. Пальцы продолжали ленивые движения и мои тихие стоны заполняли комнату. Так продолжалось еще несколько секунд. Левой рукой он плотно обвил мою шею, держа меня так, что я чувствовала каждый свой вдох. Сердце колотилось, дыхание сбилось, а в груди заиграла странная смесь страха и предвкушения. Он наклонился ближе и тепло его тела сразу стало неотделимой частью моего собственного и я почувствовала как он резко вошёл в меня, заполняя собой все пространство. Захватывающий шок, за которым последовал громкий, непроизвольный стон, сорвавшийся с моих губ — звук, полный одновременно капитуляции и дикой, внезапной радости. Ритм изменился. Он начал двигаться быстрее, и плавность первых мгновений сменилась жёстким, требовательным напором. Это уже не было нежное слияние — это было владение, ускоряющееся и неумолимое. Его движения становились жестче, пригвождая меня к реальности, выбивая воздух из лёгких с каждым толчком. Я пыталась вдохнуть, но обнаружила, что рука, обвивавшая мою шею, теперь не просто удерживала, а постепенно сжималась. Давление на горле росло, напоминая об опасности, которая всегда таилась в его силе. Жесткость его движений и сдавливающий захват на шее парадоксально вызывали не только страх, но и дикий прилив адреналина. Мой разум, сначала пытавшийся сопротивляться, теперь утонул в бушующем хаосе ощущений. Я чувствовала, как напряжение в мышцах нарастает, и каждый резкий вдох становился борьбой. Я перестала пытаться дышать правильно, сосредоточившись только на ритме, который нас объединял. В эту секунду я не знала, хочу ли я, чтобы он остановился, или чтобы этот момент, наполненный удушающим напряжением, длился вечно. Ритм достиг невыносимой, дрожащей частоты. Он склонился ещё ниже, и я почувствовала его горячее, прерывистое дыхание. Кислородный голод смешался с лихорадочной энергией момента, доводя чувства до предела, граничащего с потерей контроля. Я чувствовала, как нарастающее напряжение внутри достигает своего критического пика. Его вес, его близость, остаточная властность его руки на моей шее — всё это стало последним толчком. Дойдя до предела, когда моё сознание было готово разорваться от перегрузки, я закричала. Тело задрожало, а затем рухнуло, наконец, в ошеломляющее, счастливое истощение. Он не стал откладывать. Хриплым, почти грубым голосом произнёс: — Вот что значит чувствовать себя желанной. Его пальцы снова коснулись подбородка, мягко, но решительно, поднимая моё лицо к его взгляду. Рука провела по голой груди, оставляя после себя странное, почти болезненное тепло, которое пробежало по всему телу. — Неважно, кто ты, неважно, что думаешь, — продолжал он, его дыхание слегка касалось кожи. — В этот момент ты существуешь только для меня. — Это… — я попыталась вставить слово, но оно застряло где-то в горле. Он усмехнулся, чуть наклонившись ближе, и в его хриплом голосе прозвучала циничная уверенность: — Это всего лишь момент страсти. Ничего больше. Но именно в нём ты чувствуешь себя живой. Желанной. Невозможно не почувствовать. Он отстранился, оставив меня дрожащей, с сердцем, которое, казалось, забилось в такт его циничной откровенности. Я медленно поднялась со стола, волосы растрепаны, тело всё ещё помнило каждое прикосновение, каждое движение. Он спокойно обошел стол и сел на свое место, как будто ничего не произошло, а в комнате осталась только тишина и собственное учащенное дыхание. Мои мысли метались: как может человек быть одновременно таким циничным и притягательным? Я чувствовала, как каждое движение дается с трудом, как мысли путаются в голове. — Мне нужно идти… — произнесла я, едва слышно, растерянно, словно сама себе старалась придать уверенность. — Конечно, — сказал он ровно, с лёгкой усмешкой, которая казалась одновременно холодной и обаятельной. — Надеюсь в скором времени увидеть тебя снова, Одри.