Mirage of Blaze / Призрачное пламя / Honoo no Shinkirou

Глава 24 - ХОЗЯИН ТОСЁГУ

Когда Наоэ на своём «Виндоме» въехал в городские предместья Никко, всё в радиусе трёх километров от храмов было уже оцеплено полицией. Движение по государственному шоссе номер 119 и по дороге, соединявшей Никко с Уцуномией, перекрыли, а жителей близлежащих кварталов – эвакуировали. Вокруг барьера же разбушевался настоящий шторм. Очевидно, сосредоточившаяся в одном месте чрезмерная и противоестественная сила влияла на атмосферное давление, меняя погоду. Госпиталь, где лежал Синья, попал в зону оцепления. Тяжёлых больных оттуда, конечно же, никто за такое короткое время перевезти бы не успел. Блокпост стоял на дороге у развязки Киётаки. – Стой! – закричали полицейские и замахали руками при виде несущейся на них машины, но Наоэ, не сбавляя скорости, хладнокровно разнёс щит с табличкой «проезд закрыт» и помчался дальше. «Если обряд не остановить, от Никко камня на камне не останется…» Чем ближе к храмам, тем хуже становилась обстановка. По сравнению с тем, что творилось здесь, и тайфун покажется лёгкой непогодой. Прямо по курсу над дорогой висела, опускаясь до земли, огромная клубящаяся туча – так выглядел снаружи накрывавший храмы Никко купольный барьер. Везде можно было видеть следы того, что жители покидали эти кварталы в спешке. Наоэ направился прямиком в госпиталь, где ещё оставался медицинский персонал. Выйдя из машины, он увидел у входа группу врачей, среди которых был и лечащий врач Синьи. – Всё в порядке, никто не ранен? – спросил Наоэ первым делом. – Телефон не работает, вообще никакой связи нет! Мы перевезли только часть пациентов, всех не успели… Что, ряди всего святого, происходит? – Я вам помогу с эвакуацией, и ещё кого-нибудь пришлю на помощь. – У нас здесь коматозные больные, почти пятьдесят человек – их нельзя трогать! Наоэ досадливо прищёлкнул языком. Как бы там ни было, а душам этих людей – включая Синью и Юзуру – не суждено будет вернуться в тела, если Ходзё завершат Обряд Единения с Огнём. Нужно либо остановить обряд, либо разбить Зеркало Цуцуги, немедленно. В то же время надо сохранить и тела, чтобы душам было, куда возвращаться. – Хорошо, – торопливо сказал Наоэ, – тогда идите внутрь и не выходите. В больнице вы будете в безопасности. Понятно? – Но как же… Не слушая возражений, Наоэ затолкал врачей в здание и раздал им бумажные амулеты с нарисованной на них фигурой Бисямонтэна. – Расклейте их по стенам, так, чтобы висели ровно – тогда с больницей ничего не случится. – Вы предлагаете нам полагаться на амулеты? – Просто сделайте, что я сказал. Шторм скоро закончится, но до тех пор и шагу не ступайте на улицу! Понятно? Обескураженные его напором, врачи покивали головой. Наоэ заставил их запереть изнутри стеклянные входные двери, которые он снаружи запечатал амулетом. Потом он взял ещё один амулет, сосредоточился и обратился к своему покровителю: – О великий Бисямонтэн, защити эту землю от опасности! Бумажный прямоугольник взвился вверх, прорезая воздух, и, подхваченный ураганным ветром, поднялся к небесам – где его внезапно охватило пламя, и он превратился в огромного огненного орла. Орёл начал растягиваться, увеличиваться в размерах. Когда госпиталь целиком поместился в размахе его крыльев, образ птицы исчез: теперь над зданием висел один сплошной светящийся купол. «Отлично». Убедившись в том, что защитный барьер готов и действует, Наоэ перевёл взгляд на чёрную тучу над храмами Никко. Можно было не сомневаться в том, что Зеркало Цуцуги всегда носит с собой Фума-но Котаро. По словам Удзитэру, синоби должен был отвезти его Удзимасе в Никко ещё до начала обряда. Кагэтора почувствовал, что зеркало уже в Никко – значит, Котаро тоже здесь. «Придётся с ним сражаться. Другого выхода нет…» Наоэ всегда думал, что во всём лагере Ходзё нет человека опасней, чем Фума-но Котаро. Если он в Никко, то, наверное, на храмовой территории. Пытаясь сообразить, можно ли как-то туда проникнуть, Наоэ вспомнил услышанное однажды от Удзитэру: – В святилище Тосёгу есть тайный подземный ход, который ведёт наружу. Выход из него – под алтарём Рэйхикаку в ущелье Камман-га-фути. Люди Фума заново расчистили этот ход, который к тому времени уже начал обваливаться, чтобы вынести Зеркало Цуцуги из святилища. Также его предполагалось использовать как отходной путь в случае непредвиденной ситуации. С храмовой территории было несколько таких выходов – именно через них вассалы Ходзё собирались отступить в самом конце. «Может ли это мне пригодиться?..» Если через подземелье можно выйти, то, наверное, через него можно и войти. Барьер над храмами Никко в лоб не пробьёшь, но под землёй его ошеломляющая сила должна быть немного слабее. Разумеется, выход тщательно охраняют – придётся сражаться со всей охраной в одиночку. «Ничего не поделаешь. Других вариантов нет». Во что бы то ни стало нужно попасть внутрь и отбить у Удзимасы с Котаро Зеркало Цуцуги. Приняв решение, Наоэ снова сел в машину. От Тосёгу до Камман-га-фути – меньше двух километров по прямой. «Виндом» сорвался с места и помчался к центру города.

***

Лес на храмовой территории постепенно занимался огнём. Облитые священным маслом стволы криптомерий загорались у основания, пламя набирало силу, и запертые в деревьях души кричали о помощи. – Отлично. Теперь уходим! Все уходим отсюда! Среди вассалов Ходзё началось шумное движение. Все устремились к точкам выхода: мавзолею Тайюин, месту упокоения третьего сёгуна, Иэмицу – и часовне Дзиндзио на задворках храма Риннодзи. Пламя гудело, ярко освещая лес. По округе разливался запах горящего дерева. Слуги Удзимасы уже торопили его: – Скорее, тоно! Здесь опасно! – Да подождите вы! – огрызнулся тот. Он не мог оторвать взгляд от леса, превращавшегося постепенно в огненное море. Это был миг исполнения желаний, миг торжества над победителем. Но именно в этот миг произошло нечто странное. Что-то прошелестело в высоких кронах криптомерий. Удзимаса присмотрелся, пытаясь определить источник движения – и в следующую секунду большое длинное тело скользнуло мимо, обдав его ветром. – Что?.. Его глазам предстал дракон – синий извивающийся крылатый змей, в которого превратился Гохододзи. Дракон оскалился и зашипел, а потом вдруг начал делиться; не успел Удзимаса и глазом моргнуть, как вместо одного дракона в воздухе витало несколько десятков. – Это ещё что такое?! Драконы разлетелись между деревьев и принялись поливать бушующее у корней пламя белым паром, который они выдыхали изо рта. Результат был мгновенный, как от действия огнетушителя. – Происки Сабуро! – воскликнул Удзимаса и повернулся к вассалам, уже готовым разбежаться в панике. – Не обращайте внимания на эти фокусы! Драконы разделились – значит, каждый из них в отдельности слаб! Бейте их! Не дайте потушить огонь! Вассалы Ходзё начали бить драконов силой – те яростно отвечали, кружась в воздухе среди деревьев. Потухшие стволы, между тем, подожгли заново. – Смерть всем, кто чинит нам препятствия! – кричал Удзимаса, надрывая голос. – Никакой пощады врагам! Сабуро нам не помешает! Жгите! Поджигайте! Пусть всё сгорит до тла!

***

Цуцуги проигрывали в схватке с волшебными зверями: всё вокруг было завалено их трупами, которые постепенно исчезали, обращаясь в пыль. Только большая цуцуга – тот самый первый детёныш, родившийся четыреста лет назад – продолжала яростно сражаться. Разница в силе была налицо – к тому же, большая цуцуга черпала поддержку в зеркале. Звери-защитники Тосёгу все гибли, встречаясь с ней в бою. Такая управлял большой цуцугой через зеркало. Вот её клыки разорвали горло волшебному носорогу… Столкнувшись с невообразимо мощным противником, звери-защитники начали постепенно сдавать позиции, и в какой-то момент цуцуге удалось переломить ход схватки в свою пользу. С боем пробившись вперёд, она остановилась у ворот Сакасита, что вели в святая святых – внутреннюю часовню. Как и можно было ожидать, пройти сквозь Неоткрываемые Врата оказалось не так-то просто. Два волшебных защитника перегородили цуцуге путь: первым был тигр, а вторым – зверь, вырезанный на фигурной балке под крышей восточного коридора. Сначала распахнулись его глаза. Потом по округе разнеслось хриплое мяуканье, и создание, до того мирно спавшее на фронтоне, спрыгнуло на землю. В его облике не было ничего от милого, свернувшегося калачиком Спящего Кота: перед цуцугой стоял свирепый кот-демон пяти метров в холке. Большая цуцуга взвыла. Демонический кот оскалил свои острые клыки. Цуцуга с рёвом бросилась вперёд – кот легко увернулся и, брызжа кислотной слюной, ловко прыгая с места на место, двинулся в атаку. Разгорелась ожесточённая схватка. Не только с котом пришлось иметь дело, но и с тигром, и с носорогами – они все навалились на уже израненную цуцугу одновременно. Но цуцуга, выжимая последние силы, сражалась с ними на равных. Такая слышал, как воет породившее цуцугу зеркало, изливая всю свою мощь на детёныша. «Оно пытается помочь!..» Но суровые хранители покоя Иэясу не собирались отступать. Кот полоснул цуцугу острыми когтями; его глаза горели убийственным блеском. Такая, который чувствовал все раны зверя через их ментальную связь, стиснул зубы от боли. «Вперёд, цуцуга!» Ему уже казалось, будто он сам находится в гуще схватки. «Вперёд, к Иэясу! Мы не можем позволить Ходзё одержать верх!» Большая цуцуга взревела в ответ на этот мысленный призыв, но кот, охранявший ворота Сакасита, был защитником, достойным королей. Он стоял насмерть и не давал цуцуге никаких шансов. Если присмотреться к скульптуре, вырезанной на фронтоне восточного коридора, можно заметить, что кот лишь притворяется спящим. Присев на четырёх лапах, он держит ушки на макушке, словно подстерегает добычу, и готов безжалостно расправиться со всеми нарушителями спокойствия. «Должен же ты понимать, кто на самом деле прав, а кто виноват!» Мысленно объединившись с цуцугой, Такая набросился на демонического кота. «Я здесь пройду во что бы то ни стало!» Кот взвыл и впился зубами цуцуге в горло. Два волшебных зверя сгрызлись и рычащим клубком покатились по земле.

***

В горах позади внутренней часовни Чиаки, схлестнувшийся с вассалами Ходзё, добил, наконец, последних врагов и теперь пытался отдышаться, обхватив руками своё израненное тело. – Ну что, всё?.. – пробормотал он прерывающимся голосом. – Больше никого?.. Чиаки обратил взгляд налившихся кровью глаз к внутренней часовне. Рядом послушный детёныш цуцуги, чувствуя, как где-то умирают его сородичи, дрожал от бешенства. – Это там, наверху… Вытерев пот и кровь с лица, Чиаки начал снова взбираться по склону. Вдалеке между деревьями разливался странный свет – возможно, лес уже подожгли… Чиаки мысленно выругался. От боли и усталости у него мутилось в голове, но он не мог позволить себе отступиться от цели, до которой оставалось совсем чуть-чуть. Собравшись с последними силами, Чиаки едва ли не ползком преодолел отделявший его от внутренней часовни участок леса и вышел к каменной кладке, которая окружала часовню сзади. Стена была довольно высока, но даже зайди он с парадного входа – всё равно оказался бы у запертых ворот. Внизу, подсвеченная льющимся сквозь деревья светом, стояла бронзовая ступа – в ней и покоился прах Иэясу. Чиаки спрыгнул на засыпанную гравием площадку внизу, тормозя своё падение силой. Дыхание начинало сбиваться от малейшего движения. – Чёрт, что-то я не в форме… Рядом бесшумно приземлилась цуцуга и с подозрением огляделась по сторонам. – Вот, значит, где его кости… – пробормотал Чиаки, перемахнув через каменную решётку, которая огораживала стоящую на восьмиугольном каменном постаменте большую, отлитую из бронзы ступу. Вокруг всё было засыпано гравием. По преданию внутри ступы, в гробу, лежали останки Иэясу. Чиаки не помнил, чтобы его кремировали. Другого способа достать череп, кроме как разрушить ступу, Чиаки не видел, поэтому он сосредоточился и наполнил тело силой до краёв. «Не нравится мне это, но ничего не поделаешь…» Сила вырвалась вперёд мощным всплеском – и тут произошло нечто неожиданное. На поверхности ступы тонкой вертикальной линией вспыхнул свет, и энергетическая волна Чиаки, натолкнувшись на него, рассыпалась снопом плазменных искр. – Что?.. Ах, ты!.. Он поднапрягся и попробовал ещё раз, сильнее – и снова прямая вертикальная вспышка с треском разбила импульс, обдав Чиаки ворохом искр. Не на шутку разозлившись, он засыпал ступу градом энергетических ударов, выжимая из себя всё до последней капли, но все его попытки окончились ничем: усыпальница, целая и невредимая, словно смеялась над ним. «Кто мне мешает?» Людей поблизости не было. Чиаки, напрягшись, начал было прочёсывать взглядом окрестности, как вдруг со стороны ступы что-то снова затрещало, и весь её бронзовый силуэт заискрился белыми плазменными молниями. – А-а!.. Земля под ногами задрожала. Энергетические снаряды Чиаки пропадали впустую, сколько бы он ни старался. С увенчанного маковкой навершия ступы сорвался луч серебристого света – и Чиаки невольно пригнулся, защищаясь от несущейся на него силы. Получив прямой удар, цуцуга взвыла и обратилась в прах, не продержавшись под напором невероятной энергии и десяти секунд. – Сволочь! – завопил Чиаки, с новой силой набросившись на ступу, но все его атаки оказались отбиты, а самого его отшвырнуло назад, к бронзовым воротам Инуки, так, что он с размаху ударился о них спиной. Кое-как поднявшись на руках и постанывая от боли, Чиаки подумал, что его невидимый враг не имеет никакого отношения к Ходзё. «Неужели…»

***

Клыки большой цуцуги разорвали горло тигру. Раздался оглушительный рёв – и ещё одного волшебного зверя не стало. Израненная цуцуга осталась один на один с гигантским котом, который пострадал в бою ничуть не меньше. Два зверя злобно переглядывались; их силы были равны, но пришло время поставить точку в этой схватке. Они прыгнули одновременно – оскалив клыки, целясь друг другу в горло – и, столкнувшись в воздухе, рухнули вниз, на засыпанную круглым гравием площадку. Цуцуга падала спиной; земля дрогнула от удара их соединившихся в смертельном объятии тел. Один зверь дышал часто, с трудом – по всей округе разносились эти хриплые звуки. Второй зверь несколько раз дёрнулся, а потом затих. И с земли в конце концов поднялась большая цуцуга, настолько измождённая, что непонятно было, как она вообще держалась на ногах. Но в облике зверя, ещё недавно исходившего бешеной, убийственной яростью, сейчас сквозило какое-то странное величие, едва ли не святость. Цуцуга встряхнулась, воспрянула духом, и, сломав ворота Сакасита, бросила своё израненное тело вверх по длинной каменной лестнице, ведущей к внутренней часовне. «Я дойду до Иэясу». Такая сердцем полностью слился с цуцугой. Возможно, то величие, которое сейчас чувствовалось в ней, шло из глубины его души. Дальше медлить нельзя было ни секунды. Цуцуга сильными, гибкими прыжками взбиралась – словно летела – по ступеням к цели: покоящемуся во внутренней часовне черепу Иэясу. «Тайный обряд преподобного Тэнкая…» Цуцуга проломила ворота Инуки – и оказалась на территории внутренней часовни, прямо перед мавзолеем Иэясу. Чиаки, ошарашенный её внезапным появлением, приготовился было держать оборону, но быстро понял, что зверем управляет Такая. Грудная клетка цуцуги поднималась и опадала в такт хриплому, надрывному дыханию. Остановившись напротив ступы, зверь уставился на бронзовую конструкцию, которая искрилась белыми плазменными вспышками и никого не подпускала к себе. – Череп Иэясу достать будет не так-то просто, Кагэтора, – сказал привалившийся к столбу Чиаки, тяжело дыша. – Похоже, мы своим шумом и беготнёй разозлили хозяина Тосёгу, он пробудился, и собирается с нами разделаться – решив, что мы во всём и виноваты… Такая, наблюдая глазами цуцуги развернувшуюся перед ними картину, задумался. Дух Токугавы Иэясу уже нельзя было назвать обычным духом. Преподобный Тэнкай при помощи тайного обряда Санно-синто превратил его в божество, наделённое огромной силой. Реши божество, что перед ним враг – и Уэсуги нечего будет ему противопоставить. О том, чтобы добыть череп, можно будет даже не помышлять. – А ведь именно мы здесь отстаиваем справедливость! Нет бы наказать тех, кто действительно виноват… «Дело не в этом», – прозвучал в голове у Чиаки голос Такаи. «Просто божество Тосёгу не терпит тех, кто вламывается на его территорию силой – пусть даже с благими намерениями… На то оно и божество». – Ну хорошо, и что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас постигнет божья кара? Ступа угрожающе потрескивала серебристыми плазменными разрядами. Большая цуцуга сделала осторожный шаг вперёд. В ту же секунду со ступы сорвалась и ударила молния – зверь взвыл и, кувырком отлетев назад, стукнулся о каменную решётчатую ограду. – Кагэтора!.. Но цуцугу это не остановило. Поднявшись, она снова шагнула вперёд. «А ведь я могу до него и не достучаться…» Такая с вызовом смотрел на своего противника – Токугаву Иэясу, ставшего божеством. Возможно, что и бессмысленно ему, маленькому человечку, обращаться к небожителю и надеяться получить от него, как от равного, отклик. Возможно, говорить на равных с этим гигантом способен лишь другой гигант, наделённый не менее внушительной силой… «И всё же…» Такая стиснул зубы и, слившись сознанием с цуцугой, начал передавать: «Услышь мой голос, победитель… Великий муж, прошагавший твёрдым шагом через век усобиц, чтобы оказаться главным под небесами…» Он мыслью устремился вперёд, изо всех сил пытаясь сердцем коснуться другого сердца. «Услышь мой голос. Усмири свой гнев. Пойми, что мы стараемся сказать тебе. Мы – не враги, напротив, мы здесь, чтобы сражаться с твоими врагами. Успокойся. Прислушайся. Разгляди своим безупречным взглядом правду. Прислушайся. Усмири свой гнев…» Но ничего не изменилось: ступа по-прежнему искрилась плазменными вспышками, не подпуская их к себе. «Почему я не могу достучаться?..» - Такая сильнее сжал зубы. «Я настолько мал и ничтожен, что не заслуживаю внимания?..» Но никем другим ему не стать – тем более вот так, по команде. Не выжать из себя больше того, что отмерено ему. Он мог лишь быть собой – полностью, до предела. «Неужели меня не достаточно?!» К кому, в таком случае, прислушается это высокомерное существо? К другому такому же богу? Есть ли вообще в природе кто-то, способный на равных говорить с Иэясу? Есть, обязательно должен быть. Но даже если и так – что толку? Призвать его сейчас сюда не получится. Что же делать? Такая был уверен, что равного Иэясу – кого-то, чей голос будет достаточно веским – возможно найти. Для него самого, по крайней мере, подобная величина существовала. Бог войны, единственный и неповторимый. «Точно…» Во взгляде Такаи снова появилась сила. Вот же он, гигант, равный богу, которого сам Такая считал высшим существом, и который всегда жил в его сердце. Даже сейчас… «Он во мне…» Сосредоточившись, Такая направил свой мысленный взор внутрь, спокойно и вдумчиво обращаясь на этот раз к тому, что скрывалось в глубинах его собственной души. В тот же миг силуэт большой цуцуги, с которой они были в резонансе, дрогнул и начал менять очертания. Наблюдавший за этим Чиаки не смог сдержать удивлённого возгласа. Цуцуга стремительно менялась, пока на её месте не выросла фигура мужчины – средневекового генерала в белом монашеском одеянии. На его лице выделялись великолепные усы и красивые глаза, твёрдо глядящие перед собой. Звали генерала… «Князь Кэнсин!» – мысленно воскликнул Чиаки. Да, то был приёмный отец Кагэторы, Уэсуги Кэнсин, чей образ тот вызвал из глубин своего сознания. Столь сильна была решимость Кагэторы перед лицом великого, что другой великий внутри него словно бы откликнулся, проявился на месте цуцуги – и вот знаменитый полководец, звезда эпохи Усобиц, в ореоле белого света предстал перед Токугавой Иэясу. «Неужели…» Возможно, это и не был Кэнсин собственной персоной – но это не был и Кагэтора. Не была это и цуцуга. Тот, кто застыл сейчас перед бронзовой ступой, жил в сердце Кагэторы, существовал, как нераздельная часть его души, и в этом смысле действительно был тем самым Уэсуги Кэнсином, настоящим и неподдельным – и настолько похожим на Кэнсина при жизни, что Чиаки всерьёз усомнился, не спустился ли тот в самом деле с небес. И вот два светила эпохи Усобиц оказались друг напротив друга. Кэнсин встречал Иэясу не как небожителя, но как товарища, с которым им довелось разделить один и тот же неспокойный век. Когда Кэнсин был на пике, Иэясу лишь только начинал свой путь воина. Возможно, эти двое никогда прежде не встречались лицом к лицу. Чиаки, затаив дыхание, ждал, что будет дальше. «Он собирается его уговорить…» Наконец Кэнсин начал: «Мой могущественный друг, я взываю о справедливости». Воин-монах в коконе неземного света обращался к бронзовой усыпальнице, ярко пламенеющей в ночи. Иэясу мечтал о чистом мире, свободном от страданий и страстей, хотел создать рай на земле, потому и оказался у власти. Если таков был в действительности его идеал… «Ты должен явить божественную справедливость тем, кого пережевал и выплюнул безумный век», – продолжал Кэнсин спокойным, но твёрдым и строгим тоном. «Те, чьими глупыми амбициями создаётся всё грязное и неправильное в мире людей – топчут и пачкают сейчас эту землю. Неужели ты не видишь? Вглядись, рассмотри правду. Неужели ты спустишь им это с рук?.. Я взываю о справедливости». В словах Кэнсина чувствовалась сила. Ниспадающие края его белого колпака, символа монашеского статуса, взлетели вверх под внезапным порывом ветра. Так выглядел знаменитый полководец во время битвы – и именно таким, величественным и прекрасным, запомнили его Нагахидэ и Кагэтора, сражавшиеся некогда бок о бок с ним. Кэнсин продолжал говорить – о том, что святая земля, где возносятся молитвы о мире и благополучии в стране, в опасности, и виноваты в этом проигравшие с их жаждой мести. Призывал победителя воспрянуть ото сна во всём величии и поставить всё на свои места – ведь кому, как не взобравшемуся на вершину усмирять ненависть тех, кто погиб, проиграв. Неизвестно, сколько прошло времени, но вот, наконец, что-то начало меняться. Вихрящиеся вокруг ступы плазменные разряды стали потихоньку терять накал. Чиаки наблюдал за беззвучным диалогом почти не дыша, пот от напряжения струился по его шее. «Неужели действительно получается?..» И вдруг сзади из леса послышались гневные голоса. Чиаки обернулся, досадливо прищёлкнув языком: их снова обнаружили люди Ходзё. «Чёрт, как не вовремя!..» Чиаки быстро огляделся по сторонам и снова потянулся к силе. Вассалы Ходзё приближались, с шумом взбираясь по каменной лестнице. Напарника в виде цуцуги у Чиаки больше не было. Изгонять здесь тоже вряд ли получится, но нужно было сражаться. – Кагэтора… – позвал Чиаки напряжённым голосом. Образ Кэнсина исчез, на его месте снова появилась цуцуга. Плазменных разрядов вокруг ступы, к изумлению Чиаки, тоже больше не было. Люди Ходзё, обогнув здание часовни, высыпали на площадку и с угрожающими криками кинулись в атаку. Чиаки, сверкнув глазами, приготовился дать им отпор, но его опередили: несколько световых лучей, сорвавшись с верхушки ступы и пронесшись в миллиметрах от него, угодили каждому из нападающих прямо в лоб. Врагов отбросило далеко назад. Чиаки резко обернулся: мощная энергия закручивалась вокруг ступы, подобно языкам белого пламени. А потом с тяжёлым скрежетом бронзовая дверца усыпальницы медленно отворилась – и во все стороны брызнул яркий свет, словно изнутри выглянуло само солнце. Чиаки невольно зажмурился. «Нагахидэ, – услышал он голос Такаи в своей голове, – тайный обряд Тэнкая активируется мантрой Атаваки». – Ах вот оно что… – Чиаки усмехнулся краешком рта. – Мы получили божественное соизволение. Устроившись в позе лотоса у основания ступы, прямо напротив раскрытой дверцы и льющегося из неё ослепительного света, он сложил пальцы в знак Атаваки. То же самое сделал Такая на озере Тюдзэндзико,и они начали пробуждать древний обряд. – Тарицу таборицу параборицу сяянмэй сяянмэй тарарасантан раэнби совака… Находясь в разных местах, они читали мантру Атаваки одновременно, и пространство вокруг ступы задрожало под действием её особой вибрации. Кроны деревьев заволновались, свет за распахнутой дверцей вспыхнул ярче. – Тарицу таборицу параборицу сяянмэй сяянмэй тарарасантан раэнби совака… Откуда-то издалека, непонятно откуда, донёсся рокот – словно дрожала земля. Что-то менялось. Чиаки, отбросив все посторонние мысли, читал мантру. За много километров от него Такая проговаривал те же звуки, всем сердцем взывая к Атаваки. Сокрытая в земле священная энергия с шумом просачивалась наружу, подобно чистым родниковым водам – не спеша, но неся с собой обещание великой силы. – Тарицу таборицу параборицу сяянмэй сяянмэй тарарасантан раэнби совака… На охваченных пламенем храмовых землях Никко пробуждался к жизни могучий ритуал.