Mirage of Blaze / Призрачное пламя / Honoo no Shinkirou

Глава 7

Мост Асагири на реке Удзи

— Болит? — спросил Мурасигэ, опуская полотенце в реку. Аяко сидела на скамье. После побега из парка Маруяма они добрались до небольшого островка на реке Удзи, в районе, называемом парком Удзи. Аяко, вступившая в схватку с преследователями, подвернула ногу. — Ай-ай-ай… — Сними обувь, так нагрузка уменьшится. Аяко послушалась, и мужчина, взяв её за щиколотку, осмотрел вздувшуюся ногу. — Похоже, кость не сломана. Приложи это, нужно охладить, — сказал он, прижимая полотенце. Поверхность реки искрилась в весёлом лунном свете. Они находились недалеко от станции Удзи на линии между Киото и Осакой. Это значило, что знаменитый Бёдо-ин был совсем рядом. (прим.переводчика: буддийский храм в городе Удзи недалеко от Киото). За течением реки в темноте поднималась цепь горных хребтов. Глубокой ночью лишь редкие машины пересекали мост Удзи. Массируя ногу, Аяко призналась: — Я тогда облажалась. Надо было внимательнее смотреть под ноги, всё-таки драка на берегу реки… — Отдохни немного. С такой ногой ты всё равно не сможешь ехать на велосипеде. — Если уж мы не возвращаемся в отель, мог бы хотя бы устроить привал, — надулась Аяко, бросив на него недовольный взгляд. Мурасигэ молча посмотрел в ответ. — Почему ты не убегаешь? — подозрительно спросила она. — Я хочу сказать, что тебе надо спешить. Если останешься, монахи секты Икко снова тебя схватят. — Я не могу оставить тебя. — Почему? Они же не за мной охотятся. Уходи. — Она насторожилась. — Или тебе нужна моя сила изгнания? — Возможно... Но с такой ногой ты не сможешь передвигаться одна. Я обязан помочь тебе. — Обязан… — Тогда позволь спросить то же самое у тебя. Почему ты помогла мне, если твои товарищи решили уничтожить меня? Почему ослушалась? Почему не изгнала меня? Аяко молча смотрела на полотенце на своей ноге. — Из-за Синтаро? Она резко вскинула голову. — Это не имеет к тебе никакого отношения! Лучше расскажи про секту Икко. Что они вообще задумали? Что собираются сделать с тобой и этой мандалой? Мурасигэ задумался. Он пристально смотрел на лунный свет, играющий на волнах. — Они хотят сделать меня «живой опорой» Амагасаки. — Живой опорой? — Чтобы остановить наступление Оды в регионе Тюгоку. Огромная духовная энергия моего клана станет их «крепостью». — Крепостью?.. Как это? — Скорее орудием. Так называемой «пушкой Араки». Сначала они похоронят меня в руинах замка Амагасаки. Затем выпустят духов из мандалы. Эти мстительные духи будут стремиться убить меня. Но под защитой Амиды им это не удастся, как бы яростно они ни атаковали. Тем временем секта Икко будет извлекать их колоссальную духовную энергию, формируя огромную энергетическую точку, которую можно направлять через мандалу и поражать врагов на расстоянии. Уничтожать их издалека. Мурасигэ тяжело вздохнул. — Иными словами, гигантская пушка, стреляющая духовной энергией. Райрэн назначил её создание на тринадцатое декабря — годовщину казней у Семи Сосен. Духи будут обозлены, а вместе с ними и души, привязанные к этой земле. Всё будет идеально для того, чтобы использовать нас. — Чтобы противостоять Оде? Мурасигэ кивнул. — Это условие союза с Мори из Тюгоку. Ненависть моего клана — мощное оружие. Не преувеличу, если скажу: тот, кто им владеет, не будет иметь равных. Это оружие будет принадлежать и Мори, их командир участвовал в планировании. Место выбрано между их территориями. — … — Секта Икко также втянула в это Акэти-доно. Похоже, они готовятся к решающему столкновению с Одой, и без поддержки Мори им не обойтись, — горячо продолжил он, затем усмехнулся с горечью. — Никогда бы не подумал, что снова стану инструментом Икко и Мори… История повторяется. Аяко мрачно слушала. — Но есть проблема… Замок Амагасаки, — продолжил он. — Подумай, что будет, если его действительно превратят в оружие. — Амагасаки… — пробормотала Аяко, и вдруг её глаза расширились. — Точно! Там же сейчас сплошные заводы и промышленная зона! Мурасигэ кивнул. — Это центр промышленного района Хансин. Именно туда они хотят выпустить всю эту ярость. Заводы будут уничтожены, и это не считая жертв. Сконцентрированная энергия превратит всё в море огня. Это нанесёт сокрушительный удар по экономике региона Киото–Осака–Кобе. Аяко содрогнулась от этого вполне реального кошмара. — Я виновен в создании этого чудовища. Никакое раскаяние не смоет этой вины. Я сомневаюсь, что они ещё могут услышать мои мольбы о прощении… Но если искупить можно, отдав себя их ненависти, я приму это. — … — Но я не мог позволить использовать себя. Я бежал не из страха, а из чувства долга, — сжав кулаки, сказал он, словно убеждая самого себя. — Я просто поступаю правильно… Река тихо шумела. Аяко молча смотрела на профиль мужчины, так похожего на того, кого она любила. Но это было и настоящее лицо воина, которого презирали как низкого, трусливого, бесчестного. Поступки Мурасигэ в прошлой жизни всегда оставались загадкой. Почему он предал Оду? Почему, будучи хозяином замка, он оставил клан и бежал? Он бросил долг, жену, людей ради собственного выживания. Он не пал героически и не совершил достойного сэппуку. Он продолжал жить и даже обрел покой при дворе правителя. Мурасигэ закрыл лицо рукой и усмехнулся. — Разве ты не должна презирать меня? — Почему?.. — Ты ведь думаешь: «Он снова оправдывается? Снова бежит. Если чувствует вину, почему не умер в замке Итами-Ариока?» Аяко хотела знать правду. — Ты действительно сбежал? Ты бросил замок? — Нет! — резко ответил он. — Я ушёл, чтобы просить помощи у Мори. Только я мог договориться с ними. Я искал способ спасти всех. Я не собирался бросать замок! — Тогда тебе нечего скрывать. Ты не смог ответить на требование сдачи из-за вмешательства Мори. Ты бы спас жену и клан, даже ценой капитуляции… Мурасигэ замолчал. Его лицо потемнело. — Я должен быть наказан… — Мурасигэ? — Всё это — оправдания. Я должен быть наказан. Аяко растерянно посмотрела на него. — Это всё ложь, — с болью сказал он. — … — Я тот, кем меня называют. Всё — ложь. Я говорил, что хотел спасти всех, но это было лишь оправдание. Когда я решил бежать… Я хотел бросить всё. Я не смог выбрать ни капитуляцию, ни смерть. Слишком много людей зависели от меня. Я не выдержал и в итоге отказался от обоих выборов. — … — Да, я бежал. Всё остальное — оправдания. Я не достоин быть господином замка. Та резня стала моей карой. Единственным выжившим был Мурасигэ. После этого он бежал в Гэйсю, в город Ономити, где жил уединённо на содержании Мори Тэрумото. Два года отчаяния пока в 1582 году Нобунага не был убит в храме Хонно. Это потрясло Мурасигэ. Единственным, что держало его, была мысль вновь сразиться с Нобунагой. Но даже этого он лишился. Он остриг волосы, стал монахом и странствовал под именем «Дофун», что имело значение «дорожная грязь». Он слышал, как мир осуждает его за то, что он выжил. И не находил в себе сил возразить. Он признал свою вину. Он бросил замок, сбежал, уклонился от ответственности. Резня людей — была его наказанием. "Какой же он жалкий человек..." Он понимал это чувство. Конечно, понимал. Он понимал лучше всех. В конце концов, он терпел клеветнические шепотки окружающих: терпел их так долго, что они превратились в слуховые галлюцинации. Возможно, самобичевание было своего рода защитой, позволявшей ему выдерживать нападки других. Даже получив покровительство Хидэёси, даже до самого последнего вздоха, Мурасигэ ни разу не оправдывался за своё позорное прошлое, за жестокую резню, к которой привёл свой народ. Он не отрицал дурной славы, навязанной ему миром, и принимал любое имя, которым его называли. Лишь однажды он коснулся запретного — на чайной церемонии у Хидэёси, когда увидел своего старого друга Такаяму Укона. Укон, владыка замка Такацуки, поднял мятеж против Нобунаги вместе с Мурасигэ. Однако он сдал осаждённую крепость без единой капли крови — по совету христианского миссионера Органтино. Это стало сокрушительным предательством. Если бы Укон устоял, возможно, Мурасигэ не оказался бы втянут в свою трагедию. — Если бы... Если бы ты не предал меня! — Мурасигэ осыпал Укона ругательствами, кричал и вцепился в него, как безумец, совершенно забывшись прямо в чайной комнате. — Это твоя вина! Верни их всех, кого я потерял! Верни мне их! — Прошу, остановитесь, Докун-доно! Здесь не место, Докун-доно! Гости поспешно его остановили. Но чайная утварь была разбита, чайник расколот, черпак отброшен, и церемония разрушена. Его обида, конечно, была совершенно необоснованной. У христианина Укона были свои причины и собственные страдания. Этот инцидент стал началом падения Мурасигэ в немилость Хидэёси, и с тех пор его держали на расстоянии. Это был последний образ, который мир увидел в «Араки Мурасигэ» — человеке, отбросившем имя и сущность воина, принявшем от Хидэёси новое имя — «Докун», и прожившем остаток жизни приживалой при сильных мира сего. — Я не «Докун» — аромат у дороги, а дорожная грязь. Мне следовало бы зваться «Дофун», — пробормотал Мурасигэ, пустым взглядом глядя на реку Удзи. — Какой же я глупец... — ... Аяко молча смотрела на его профиль. Его губы кривились в насмешливой улыбке, но в глазах не было и тени улыбки. В них было нечто иное — печаль или сожаление, нечто невыразимое и сложное. Мурасигэ встал и подошёл к берегу, остановившись, чтобы смотреть на непрерывный поток воды. — Нобунага-доно был героем. Настоящим. Он сражался до конца и умер как мужчина. Если бы я умер так же, оставил бы после себя безупречное имя. — ... — По натуре и характеру он был очень похож на меня. Возможно, поэтому мы так отталкивались. Знаешь? Во время моей первой аудиенции он наколол мясную булочку на кончик клинка и приказал мне съесть её, пока я стоял перед ним ниц. При всех, — Мурасигэ вспоминал необычно живо. Он больше не сдерживался перед Аяко. — Я сразу открыл рот и сделал это. Сразу, понимаешь? Проверял ли Нобунага-доно мою преданность? Он передал мне нож с удовлетворённым видом. Я принял его с почтением, но никогда не забуду, что почувствовал в тот момент. Он дрожал от неожиданного унижения. Но одновременно подумал: «Я никогда не смогу с ним сравниться». — Если ты знал, что не сможешь с ним сравниться, почему восстал? Мурасигэ слабо улыбнулся на вопрос Аяко. — За прошедшие семь лет многое произошло. Непосредственным толчком стали, пожалуй... да, его подозрения насчёт связи между сектой Икко и Мори. Это были лишь слухи, но как только они дошли до него, он перестал мне доверять. И потому, прежде чем он пришёл уничтожить меня, я восстал. — ... — У меня не было выбора, таков был ужас его подозрений. Понимаешь? — спросил он, глядя на Аяко в лунном свете. Она не ответила. Мурасигэ улыбнулся. — Я слышал, Кэнсин-доно был воином, чтившим справедливость. Думаю, тебе очень повезло служить такому человеку. — Я... — Это лишь одна из причин. Я, как и другие военачальники кланов Кинай, предвидел, что грядёт; мы знали, что не выживем без союза с сильной стороной. Я выбрал Нобунагу-доно. Но, хорошо узнав ужас, который он сеял, понял: если не выступлю против него, меня просто убьют. Они на некоторое время замолчали, слушая шум реки. Размышляя об иронии судьбы, Мурасигэ смотрел на луну, отражённую в волнах. Прохладный ветер приятно касался его разгорячённых щёк. — Странно... Эта земля так сильно изменилась. — ... — Только запах ветра остался прежним. Почему, интересно? Это загадка. Слова звучали просто, как чувства, идущие прямо из сердца; взгляд Мурасигэ был устремлён вдаль. Этот человек, стоящий у реки — от одного его вида у Аяко сжималось сердце. Казалось, кто-то очень далёкий внезапно оказался рядом. Но реальность разрушила её иллюзии. Он, без сомнений, был Араки Мурасигэ, — с некоторым разочарованием заключила Аяко. Она зашла так далеко, ослушалась приказа и последовала за ним, потому что не могла избавиться от подозрения, что он — Синтаро. Ей нужно было убедиться. Оставалась одна возможность: он был и Араки Мурасигэ, и Синтаро. Не разные люди, а один человек. Мысли метались. Синтаро всегда был Араки Мурасигэ. Этот человек — перерожденный. Он жил двести лет назад, прожил чужую жизнь. Это не так уж невероятно. По какой-то причине он потерял память, будучи Синтаро — причин могло быть множество. Они встретились двести лет назад, не зная друг друга. Должна быть причина. Может ли этот человек перед ней быть настоящим Синтаро? Она боялась узнать правду. Но должна была. Мурасигэ, похоже, почувствовал тревогу в её сердце. На его лице появилась сочувственная мягкость. — Я не твой Синтаро, — прямо сказал он. — А! Аяко отшатнулась. Мурасигэ продолжил с сожалением, возможно, с сочувствием: — Я не Синтаро. Это тело, возможно, как-то связано с ним, но я сам не тот Синтаро, которого ты знала. — Где доказательства? — резко бросила Аяко. — Где доказательства, что это не так? Ты ведь перерожденный? Может, ты был им двести лет назад и просто не помнишь. — Прошу, остановись, — спокойно ответил Мурасигэ. — Думаю, я понимаю, что ты чувствуешь. Но не говори больше, это только ранит тебя сильнее. Мне жаль Синтаро, если его принимают за такого человека, как я. Аяко замолчала и выдохнула. Мурасигэ больше не выглядел загнанным беглецом. Он смотрел на неё с глубокой, искренней жалостью. — Я решил прояснить всё как можно раньше. Сейчас я перерожденный, но ещё полгода назад был одним из духов, погребённых под замком Осака — одним из его «человеческих столпов». — Человеческий столп? Значит... — Один монах, близкий к Тоётоми Хидэёси, всё устроил. После моей смерти мою душу должны были похоронить под замком Осака, чтобы я стал одним из его духов-хранителей. — Зачем? — спросила Аяко. — После казни всего моего клана, их духи преследовали меня. Я бежал в Аки, и там встретил странствующего монаха с горы Хиэй. Он едва спасся после того, как Ода сжёг его храм, и теперь скитался по стране. Возможно, он увидел во мне такого же пострадавшего и проникся сочувствием. Существовала мандала, сотканная из волос членов моего клана перед их казнью. Он запечатал в ней духов силой Будд. Взамен он попросил, чтобы после моей смерти моя душа служила Тоётоми Хидэёси. — Служила Хидэёси... Значит, тот монах был его... — Слугой, полагаю. Я согласился на его условия, я больше не мог выносить эти мучения. Тот же монах заступился за меня, когда я впал в немилость у Тайко-сама. После смерти я стал «человеческим столпом» замка Осака Хидэёси и был привязан к этому месту до сегодняшнего дня. — Всё это время? — Да, всё это время... До тех пор, пока полгода назад Хонгандзи Косa, также известный как Кэннё, не освободил его... Замок Осака был построен на месте Исияма Хонгандзи — оплота секты Икко. Вернувшись после своего воскрешения, Кэннё, вероятно, почувствовал дух Мурасигэ прямо под замком. Они освободили его, сделали своим союзником и узнали от него о мандале его клана. — С момента своей смерти я находился под землёй под замком Осака. Я видел падение Тойотоми и возвышение Токугава. Я наблюдал, как этот край процветал благодаря торговцам в мире, созданном Токугава... Вообщем, — заключил он, поворачиваясь к Аяко, — я не Синтаро. Когда ты была с ним, я находился под замком Осака. Мы разные люди. Тебе, наверное, больно это слышать, но это правда. — ... Его объяснение ошеломило Аяко, лишая слов. Она потеряла даже ту крошечную надежду, за которую держалась. Чувствовала не столько разочарование, сколько отчаяние. И это чувство было пугающе похоже на страх. Не утрата надежды, а шок от осознания того, насколько она ошибалась. "Я была уверена, что это он..." Что же она чувствовала? Она ощутила, как её вера в собственную интуицию, за которую она так цеплялась, становится хрупкой и рассыпается. "Я... ошибалась". Она, уверявшая Такаю: «Я никогда не забуду его лицо» — на самом деле помнила лишь размытый образ. И это всё больше злило её. Она могла полагаться только на себя. Только интуиция вела её в поисках Синтаро. В мире, который менялся каждое мгновение, у неё не было ничего, кроме самой себя. Да, она не умела различать сущности душ. Она не могла читать прошлые жизни очищенной души. Но верила, даже если не узнает других, его — узнает точно. Как она могла не узнать его? Если он появится перед ней — она не ошибётся. Эта вера была всем, что у неё было. Без неё, смогла бы она прожить так долго?.. — Ты... — сказал Мурасигэ, и только тогда Аяко поняла, что плачет. Она не хотела, но слёзы текли сами. — Я не плачу, — упрямо сказала она, пытаясь остановить их. — Мне даже не грустно. Я не стану так переживать из-за ошибки. Я верю в себя и не остановлюсь, — сказала она, будто убеждая себя, глядя на поверхность реки. — Я не для храбрости это говорю... Если ошиблась, буду искать дальше. Буду ждать. Дождусь его перерождения. У меня есть время. Я узнаю его. Обязательно узнаю... Я знаю это. Она стиснула зубы, сдерживая рыдания. Мурасигэ смотрел на неё с состраданием. Аяко ответила ему пристальным взглядом, взглянула на человека, так похожего на Синтаро. Они были настолько похожи, что ей казалось — перед ней он сам. Но она больше не могла доверять этому ощущению. За долгие годы образ настоящего Синтаро исказился в её памяти; возможно, она просто подменила воспоминания реальностью стоящего перед ней человека. Но сходство было настоящим. Именно из-за него она решила, что их души одно и то же. Это предубеждение исказило её восприятие. Как она могла доверять себе, если такая мелочь заставила её ошибиться? Где была её уверенность? — Я даже себе не могу верить... — хрипло прошептала Аяко. — Что мне делать? Скажи! — обратилась она к Мурасигэ. — Даже если я снова его увижу, я не узнаю его. Или, может, уже видела и не поняла... Её сомнения были бездонными и знакомыми. Именно поэтому она так упорно цеплялась за веру в себя, это помогало ей выжить. Но теперь, когда эта опора рухнула, во что ей верить? — Что мне делать? — умоляла она человека, похожего на её любимого. — Как мне ждать его дальше? Во что верить? Если я не могу верить себе, во что тогда мне верить? Мурасигэ нахмурился, полный сочувствия. Аяко спросила так же отчаянно, как если бы он был самим Синтаро: — Как мне жить, если я больше не жду его? Сколько ещё? Зачем я вообще живу? Почему мне пришлось жить так долго?! Мурасигэ тихо обнял её, как отец, защищающий от холодного ветра. — Прости... — ... — Это правда. Если ты не можешь оправдать свою жизнь, ты не можешь простить себе, что живёшь... Если не находишь смысла, не можешь позволить себе продолжать. Дыхание Аяко сбилось. Он говорил это ей или себе? Она никогда не сомневалась в своём сердце. Но теперь — сомневалась. Люблю ли я ещё Синтаро?.. Тяжёлый узел боли опустился в её грудь. Она закрыла глаза и впервые посмотрела в лицо тому, чего всегда избегала. Была ли её любовь просто оправданием её жизни? Может, она давно перестала его любить и лишь убеждала себя в обратном? "Может, я его больше не люблю..." — Нет... это неправда... — отчаянно покачала головой Аяко, вцепившись в Мурасигэ. Но она знала правду. "Я давно это знала..." Она могла быть сильной, только закрывая глаза на это. Она отчаянно отталкивала эти мысли. Пока она не думала, всё было нормально. Но теперь не могла отвернуться. Истина была перед ней. Тот, кого она приняла за Синтаро не был им. И если она ошиблась в этом, она не могла больше верить ни во что. — Я не выдержу! — вскрикнула Аяко. — Я так долго ждала! Сколько ещё?! Сколько лет ещё ждать? Когда я его увижу?! — Ты... — Я больше его не люблю? Всё это было ложью? Что мне... Лицо Синтаро было так далеко. Так далеко... Она звала его как всегда. «Я обязательно вернусь к тебе». Она уже забыла даже его голос. «Когда перерожусь, вернусь. Не грусти. Я не оставлю тебя одну...» Стали ли и эти слова иллюзией? Она верила в это так долго... Она могла бы полюбить многих. Встречала людей добрее и сильнее Синтаро. Но он всегда был первым в её сердце. — Это тоже оправдание? Я врала себе? Использовала его? Она боялась боли? Использовала ли память о нём как защиту? — Нет... это не так... не поэтому я ждала... Она искала ответа у Мурасигэ. В ответ он прижал её голову к груди. — Ты должна верить, — сказал он с неожиданной силой. — Разве ты не звала Синтаро, когда увидела меня? Разве так ведёт себя тот, кто не любит? — ... — Ты всё ещё любишь его. И неважно, ностальгия это или нет. Ты любишь и этого достаточно. В этот миг он был Синтаро. — Плачь, если хочешь, — сказал он. "Он пахнет так же..." Как Мурасигэ помнил запах ветра четырёхсотлетней давности, так и Аяко чувствовала, что в его объятиях было тепло Синтаро. "Если бы это был он..." Как же она была бы счастлива, подумала она, и слёзы снова переполнили её глаза. Он никогда не мог обнимать её так, но, должно быть, его утраченная правая рука всё это время держала её именно так. Ощущение этих рук, ощущение этого тела — всё это было связано с её воспоминаниями о Синтаро. Напряжение покинуло её. Она не забыла. Она могла успокоить себя. "Я помню его". Эта мысль родилась из тепла. "Я… помню тебя". Её душа узнала запах этого ветра. Чистый звук лунной реки успокаивал её измученное сердце. Она всё так же текла, как и четыреста лет назад… двести лет назад… неизменно. "Где бы ты ни был, куда бы ни дул этот ветер, я надеюсь, ты будешь помнить меня", - слова Синтаро отозвались в её сердце. Они шли бок о бок той холодной ночью на холме Нинэн, Синтаро смотрел на бледную луну, когда тихо произнёс их. Небо было усыпано весело мерцающими звёздами. Ветер был холодным, но таким чистым, что у неё щемило в груди. — Тебе холодно? — спросил Синтаро со своей обычной мягкостью. Она покачала головой, но он молча взял её холодные руки в свои, чтобы согреть их. Теперь её руку согревала рука Мурасиге — его правая рука, которую Синтаро потерял. Это было то тепло, которое раньше давал ей только Синтаро. "Он…" Аяко с болью закрыла глаза. Они были так похожи, их сердца были так похожи. Поэтому он был таким тёплым, таким до боли знакомым. "Я хочу спасти его". Она хотела как-то помочь ему. Этому трусливому и жалкому человеку, который так хорошо умеет находить себе оправдания. Она хотела помочь ему вырваться из хватки духов. "Что мне делать?" Отправить его куда-то вне их досягаемости. Но как увести его? Укрыть его за границей? Хватит ли её сил, чтобы защитить его? — А! Она почувствовала чьё-то приближение и неохотно отстранилась от Мурасигэ. Несколько человек переходили мост позади них. Оба насторожились. — А мы-то думали, что вы сумели скрыться. Но вместо этого находим вас слоняющимся в таком месте, Мурасигэ-доно. Через мост Асагири, в сияние уличных фонарей, подошли несколько мужчин в серых костюмах, с которыми они уже сражались ранее. "Симодзума Райрэн!" Аяко приготовилась защищать Мурасигэ, но на этот раз он шагнул вперёд, закрывая её собой. Райрэн одной рукой снял очки в серебряной оправе и убрал их в нагрудный карман, затем откинул прядь волос с глаз, холодно улыбаясь. — Что ж. Ваш побег заканчивается у реки Удзи. Я бы хотел, чтобы вы теперь вернулись к нам, бесстыдный Мурасигэ-доно». Мурасигэ свирепо посмотрел на него. Сзади к ним подбирались ещё люди — со стороны моста Татибана. Аяко встала к нему спиной к спине. — Это ты нас называешь бесстыдным? Это меня действительно злит. Несмотря на язвительные слова, голос Аяко дрожал. Их было двое против десяти, а секта Икко обладала силой блокировать её экзорцизм. Холодный пот стекал по вискам Аяко.