Mirage of Blaze / Призрачное пламя / Honoo no Shinkirou

Глава 7

ГЛАЗА, ЧТО НЕ СМОТРЯТ ВОСЛЕД

— Вот ключ от номера, держи. Спокойной ночи, Кагэтора. Я попросила администратора связаться с нами, как только Нагахидэ и Наоэ появятся. Не перенапрягайся с гохододзи. Прими ванну и поспи, хорошо? — наставительным тоном сказала Аяко и вручила Такае ключ. Они вернулись в Иокогаму, в прибрежный отель, расположенный в районе Минато Мирай у станции Сакурагитё. Квартира Аяко находилась недалеко отсюда, и она могла бы спокойно отправиться к себе, но, волнуясь за Такаю, решила остаться вместе с ним. Такая прижимал к груди пальто Кайзаки. — А с этим что будем делать? Если хочешь, можем попросить работников отеля его отослать. — Нет... не надо. Пусть пока побудет у меня. — Да?.. — Аяко не покидало беспокойство. — Слушай, Кагэтора, не вздумай сотворить что-нибудь этакое только потому, что поссорился с Наоэ. К примеру, искать утешения у другого мужчины. На этот случай всегда есть я. — Глупая, что ты такое говоришь? — Такая легонько стукнул Аяко по макушке. — С моей силой всё в порядке. Здесь не о чем беспокоиться. Тебе нужно больше мне доверять. — Я доверяю. Доверяю, но ты из тех людей, кто всё держит в себе. Так нельзя! Иногда нужно снимать напряжение. Если тебя что-то тревожит, пусть даже чуть-чуть, об этом надо рассказывать. Нет ничего зазорного в том, чтобы поплакаться в жилетку. Я умею слушать. — Я знаю, — рассмеялся Такая, — и, если до этого дойдёт, буду иметь тебя в виду. — Кагэтора... — Спокойной ночи, — сказал он и, развернувшись, пошёл к своему номеру. Бесполезно. Чего ещё можно было ожидать? Аяко была серьёзна в своём намерении, а Такая обратил всё в шутку, как делал всегда. Неужели он искренне верит, что не имеет права показывать свои слабости подчинённым? «Какой же ты дурак...» Она прекрасно понимала, что Такая предпочитал держать свою боль при себе и никому её не показывать. Пока кто-нибудь насильно не заставит его, сам он ничего не расскажет. Но, быть может, он ждал, что его заставят? «Ты бы, наверно, давно это сделал. Правда, Наоэ?» Наоэ бы не растерялся: он бы силой, без лишних вопросов «вскрыл» сердце Такаи, вдребезги, как варвар, разнёс бы высокую стену, которой тот огородил свою душу, и освободил бы его. Однако сейчас рядом с Такаей никого способного на это не было. «Но причина нынешней депрессии Кагэторы именно в том, что тебя нет...» Аяко сознавала, что Такае не давало покоя странное поведение того мужчины. Наблюдая тогда за всем со стороны, она видела, как его застигли врасплох и поймали на крючок. «Ужасно...» Конечно, тот человек вряд ли понимал, что делает. И всё же ничего хорошего это не предвещало. Ощутить тепло чужого тела... Для Такаи это представляло большую опасность, ведь нужно совсем немного, чтобы сломать то, что и так день ото дня становится всё более хрупким. Он плакал у неё на глазах. Это уже сродни насилию. Сотворить такое с человеком, который и при обычных-то обстоятельствах падок на людскую доброту... Плохо дело. Глядя в сторону комнаты, за дверьми которой скрылся Такая, Аяко тревожно поджала губы. Войдя в номер, Такая наконец остался один и, не чувствуя в себе сил добраться до ванны, тут же уселся на кровать. «Приехали...» Такая больше не понимал сам себя. Он даже представить не мог, что способен расплакаться из-за такого пустяка, как тепло человеческого тела. Господи, до чего же он докатился... Неужели его настолько заело одиночество? При мысли об этом Такая почувствовал себя жалким и горько усмехнулся. Только после тех слёз он осознал наконец, чего хотел всё это время, из-за чего был раздражен, к чему стремился и чего так жаждал. Ответ оказался до смешного простым. «Ветер с моря очень холодный. Поберегите себя». Он ведь где-то уже слышал эти слова. Кто же их сказал? Такая попытался вспомнить. Взяв в руки лежавшее рядом пальто, он, как и тогда, у Грота, накинул его на плечи — и мягкое тепло мгновенно окутало его. «А-а, — вспомнил он и еле заметно улыбнулся: — Точно...» В сумерках, у озера Тюдзэндзи, их произнёс Наоэ. «Поберегите себя». На причале, под пронизывающим ветром, Наоэ снял с себя пиджак и, накинув ему на плечи, прошептал их в самое ухо. Правда, в тот раз он сказал ему не ждать от него утешения, и ещё много чего неприятного сказал... И только эта последняя фраза была исполнена нежности. Такая не смог забыть ни её, ни идущего от пиджака тепла. «Почему?..» Опустив голову, Такая прикрыл глаза. С ним явно что-то не в порядке, если тепло первого встречного смогло довести его до слёз. Выходит, немного участия — и он готов кинуться в объятия любого? «Этого не должно было быть...» Такая в раздражении закусил губу. Уж лучше бы он не знал, что такое тепло человеческого тела. Не знал — не искал бы с таким отчаянием. Он напоминал себе потерявшегося котёнка, который, привыкнув к домашнему уюту, дрожит от уличного холода и в сладких грёзах мечтает вернуться обратно. «Не должно...» Но кто его сделал таким? Почему им управляют эмоции? Всё из-за Наоэ. Нет, Такая не смирился с тем, чем стал, не хотел смиряться. Предполагалось, что ему никто не нужен; он думал, что сможет прожить один, — у него и в мыслях не было привязывать к себе Наоэ. И он не лукавил... так должно было быть. Но оказалось, что всё это один сплошной блеф. В тот день, когда он чуть не потерял Наоэ, когда каждая клетка его тела вопила от ужаса, его истинная сущность медленно выползла наружу. Неприкрытое желание, бездонная жажда обладать — он так отчётливо это в себе увидел. «Это всё из-за тебя. Зачем ты твердил, что я могу требовать от тебя всё что угодно? Зачем позволял мне любой каприз? Зачем раскрывал для меня свои объятия? Ты был не прав, потакая мне во всём, ведь я действительно требовал, продолжаю требовать... Ведь мне можно? Я жажду услышать, что ты хочешь меня — ещё сильнее, чем раньше. Никогда не расставаться; хочу, чтоб ты всегда был со мной — ближе, как можно ближе. Ты же говорил, что не оставишь меня одного. Ведь ты простишь мне эту прихоть, позволишь её, так? Ведь так, Наоэ?» Такая верил в это, потому что, как бы Наоэ ни был измучен, сколь ни было бы глубоко его отчаяние, в конце... да, в конце он всегда бескорыстно отдавал ему своё тепло; ничего не прося взамен, укутывал его своей бесконечной нежностью. «Всё хорошо... Не бойся». «Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни был». Лучше, чем самого себя. Наоэ был болезненно самолюбив и, находясь рядом с человеком, превосходящим его, страдал от комплекса неполноценности больше, чем любой другой мог бы на его месте. Но вместо того, чтобы склонить голову и смириться, он всегда смотрел, всегда стремился только на самый верх, дабы, однажды достигнув, суметь превзойти. Стремление к совершенству было в Наоэ настолько велико, что он отдавал ему всего себя, не жалея сердца, — так что порой переставал видеть свою истинную сущность. «Но я-то знаю...» Как бы сильно Наоэ ни искажал себя (даже свято веря, что таков он и есть на самом деле), Такая всегда знал, каким он будет в конце, когда всё наносное спадёт и останется только истинное; знал, что его вновь сожмут в объятиях, щедро делясь теплом и бесконечной любовью, так похожей на родительскую. «Я всегда буду рядом. Я буду вас защищать». Наоэ говорил это от чистого сердца. Сам он не замечал истинной природы своей любви: слишком запутался в своих мыслях, вымотал себя до предела и просто перестал её видеть. Однако Такая видел всегда — телом, кожей ощущал лежащее подо всем чувство. «Но сейчас...» Так не должно было быть, но нынешнего Наоэ Такая совершенно не понимал. Сколько бы он ни ждал, тот не вёл себя, как прежде. Такая тянулся к нему в желании соприкоснуться душами, но Наоэ просто проходил мимо: не посягал на него, не нарушал его границы, когда Такае это так было нужно... Наоэ словно позабыл, как это делается. Он всё время оставался в стороне. «Почему?..» Раньше, как бы холодно Наоэ ни вёл себя с ним, ничего подобного Такая не чувствовал. Даже намеренно отталкивая его, чтобы Такая изголодался по его вниманию, Наоэ никогда не обрубал концы, всегда оставлял якорь, который сцеплял их вместе. Теперь Наоэ стал другим. Не было не то что якоря — ответа на неприкрытую просьбу, и, сколько Такая ни пытался удостовериться в том, что они до сих пор связаны друг с другом, его протянутые руки ловили лишь пустоту. Или же дело в нём, в том, что он утратил способность удерживать? «Неужели, я схожу с ума?..» Чувства, которые он так жаждал получить, пришли к нему с самой неожиданной стороны — от человека, которого Такая видел впервые в жизни. Наверняка тот сделал это, совершенно не подумав. Он что, выглядел настолько замёрзшим? Достаточно, чтобы вызвать жалость у абсолютного незнакомца? «Поберегите себя». «Это ведь ты должен говорить, — Такая прижался губами к вороту пальто, — ты должен меня согревать, Наоэ». Такая погибал от холода, а Наоэ не замечал, не обращал внимания на призывы. Тот безмолвный язык, который всегда был частью их общения, перестал быть понятным ему. Проблема крылась в том, что Такая нуждался в его ласке и ничего не мог с собой поделать. Он истосковался по прикосновениям, по теплу, которое Наоэ с поразительной чуткостью дарил именно тогда, когда ему это было необходимо. Такая не понимал, почему всё так обернулось. Где они разминулись, когда всё пошло не так? «Или же...» От внезапной мысли у Такаи похолодело внутри. «Неужели он и в самом деле больше ничего ко мне не чувствует?» «Почему я?» Слова Наоэ звенели в ушах. «Любой другой на моём месте, любя вас, не страдал бы от этого так сильно. Но для человека, поверженного вами...» Такая зажмурился от боли. «Я вас ненавижу». «Я уже... и этого не стою? Даже ненависти?» На Такаю нахлынуло ощущение, которого он всегда боялся. Протест, что всегда отражался в глазах Наоэ, — он больше не видел его. Как давно?.. И это не были глаза человека, поборовшего свой комплекс неполноценности. Просто взгляд Наоэ неожиданно стал пустым, словно ничто в Такае не вызывало больше его страсти, желания сопротивляться... ничего. «Причина во мне, да?» Он утратил качества, вызывавшие у Наоэ привязанность? Ему стало нечем удерживать его? «Я потерял в силе?» Такаю пробил озноб. «Ты во мне разочаровался?» Разочарование... Он боялся этого слова больше всего на свете, боялся разочаровать других, ведь, если люди решат, что он не оправдывает их ожиданий, они отвернутся от него. По своей природе Такая был очень неуверенным в себе человеком. Он и хотел бы смотреть на всех свысока, ни секунды не сомневаясь в достоинствах, которыми на самом деле не обладал, да не мог. Поэтому уверенность в собственных силах он черпал в людях, которые были рядом и поддерживали его. Наоэ, как никто другой, преклонялся перед мощью Кагэторы, преклонялся настолько, что чувствовал себя раздавленным ей. И чем больше он страдал, тем больше Такая убеждался в том, что чего-то стоит. Нет, он хотел избавить его от мук — и в то же время гордился собой: вот, мол, какова моя сила. Наоэ говорил, что боготворит его, а это не просто признание достоинств. Наоэ был оча-юрован, покорён; для него Кагэтора был — абсолют. Сильное чувство. Абсолют... Кем же должен быть человек, чтобы заслужить от другого такое определение? Только услышав это слово в свой адрес, Такая впервые по-настоящему почувствовал уверенность в себе. Но всё это... рушится, расползается прямо под ногами. «Я разочаровал тебя, Наоэ? — Такая задрожал от страха. — Поэтому, да?..» Он больше не был для Наоэ идеалом... Такае больше нечего было ему предложить... Он стал далёк от того совершенного образа, перед которым Наоэ преклонялся. В этом причина того, что он больше не замечает его? Поэтому его взгляд опустел? «Я настолько изменился?..» Или же изменился Наоэ? У него что, появился новый объект поклонения, в сравнении с которым Кагэтора ничего не стоит? Другой, сумевший затмить его, идеал? Наоэ больше не чувствует в нём угрозы, перестал его ненавидеть? А как же любовь? Она что, тоже иссякла? Наваждение прошло? «Чем же я был для тебя, Наоэ?!» Такая сжал кулаки. Ему хотелось кричать. Но если так, то это чистой воды эгоизм и на поверку Наоэ любил только себя. Ему нужен был «идеал себя» — им и стал Кагэтора. А идеалы со временем меняются, очень легко, и даже поклонение длиною в жизнь может оказаться всего лишь мимолётной иллюзией. Разве можно полагаться на подобные вещи? «Разве не поэтому я ничего тебе не давал?» Закрыв руками лицо, Такая упал на колени. «Вы не умеете давать. Только берёте, берёте — и никогда ничего не возвращаете. Требуете, чтобы вам всё давали бесплатно. Принимаете и даже не думаете что-то отдать взамен. Прожили четыреста лет, но так и остались ребёнком». Нет... Неправда. Причина, по которой он до сих пор так ничего ему и не вернул... Такая не верил в чувства, за которые надо платить. Он не доверял ничему, что не было бы безвозмездным, — вроде преданности, которая просто есть и не требует награды. Оттого, наверно, и продолжал испытывать её на прочность всё это время; долгие годы, не оборачиваясь, следил за тем, чтобы чувства Наоэ были неизменно направлены на него. А обернуться он не мог — боялся: вдруг любовь исчезнет? Нет, уж лучше не смотреть, чем пережить разочарование. Что, если чувства Наоэ настолько непрочны, что могут со временем обратиться на другого, и протянутая навстречу рука найдёт на своём пути лишь пустоту?.. Если его ждёт такое предательство... «Я никогда не обернусь...» Он просто не мог, и дело было не в гордости. Нет... не в ней. Всё, что ему оставалось, — это чувствовать присутствие Наоэ спиной. В какой-то момент Такая заметил, что прислушивается: там ли он ещё? Следует ли за ним? Он открывал путь к отступлению для его любви, говоря себе, что Наоэ может уходить, когда захочет; что он переживёт, если Наоэ потеряет интерес; что ему не будет больно, если однажды он его бросит. Потому он не оборачивался всё это долгое время, продолжая прислушиваться спиной. «Ничего не возвращая, жаждете чужой любви». «Но продолжал же ты за мной гоняться все эти четыреста лет», — мысленно отвечал Такая на всплывающие в памяти слова. «Какая самонадеянность». «Да, я самонадеян, и, если ты решил бросить меня, мне нечего сказать в своё оправдание». Он знал, что так будет, — знал, что если не отринет собственный эгоизм и малодушие, то рано или поздно их отношения потерпят крах. Нет таких людей, что могут «гореть» в одиночку: чувства нужно чем-то питать. «А я...» Ощущая тепло человеческого тела, которое, казалось, ещё хранила в себе мягкая шерстяная ткань, Такая закрыл глаза. Тело помнило тепло Наоэ. А если прислушаться и подождать, можно услышать: — Такая-сан. Призрачный голос раздался над ухом, заставив Такаю невольно зажмуриться, а потом пришло ощущение рук на теле, будто кто-то прильнул сзади и крепко обнял его. Он пытался сопротивляться этому мороку, убеждая себя, что ещё не настолько ослаб... но морок не спрашивал у него позволения. «Нет...» Он не искал физического удовольствия, но тело, не слушая доводов разума, жило своей собственной жизнью. Одна его часть, хранившая память о навязанных ласках, пылала огнём. Он пытался унять непонятную боль, что пульсирующей волной разливалась по венам. «Всё не так...» Удерживая от движения собственную руку, Такая сжался в комок. Но странная дрожь охватила его тело, и непослушные пальцы против воли потянулись вниз, на внутреннюю поверхность бедра. Он затрепетал: — Нет. Ему не нужно наслаждение — только тепло, одно тепло; не оборачиваясь, чувствовать, как его сжимают в объятиях. Но тело... тело требовало большего. Тонкий аромат парфюма, исходивший от пальто, который казался ему откуда-то знакомым, словно афродизиак, усиливал возбуждение. Такая стиснул зубы, чувствуя, как учащается пульс. — Так не должно быть! — не выдержав, закричал он, скомкал пальто и запустил его в стену. Тяжело дыша, он смотрел на него сквозь пелену слёз. Он был противен сам себе, его душила досада. Когда он, полностью опустошённый, вновь уселся на кровать, зазвонил телефон. Такая устало поднял голову и, немного подождав, чтобы привести свои чувства в порядок, снял трубку: — Я слушаю. * * * Звонок продолжал надрываться. Сгорая от нетерпения, Такая силой мысли отворил дверь и шагнул внутрь. Едва войдя в комнату, он уловил запах крови и, почувствовав лёгкое головокружение, зажал нос. — М-м. — Сабуро-сама! — ниндзя, который всё это время сопровождал Котаро, вскочил на ноги. Обнажённый по пояс Котаро сидел на кровати, самостоятельно обрабатывая раны. Он указал глазами на дверь, и подчинённый, робко поклонившись Такае, вышел из комнаты. Такая и Котаро остались одни. — Кагэтора-сама. Такая вздрогнул и подался назад, испугавшись запаха крови. Котаро нахмурился. Какое-то время Такая не решался подойти, но затем пересилил себя и робко шагнул ему навстречу. — Как... как твоя рана? — Всё в порядке. Я уже закончил обработку. Ничего серьёзного. Правая рука, чуть выше локтя, была прокушена собачьими клыками. Несмотря на заверения Котаро, рана выглядела очень глубокой. На кровати лежала чёрная игла и побуревшие от крови нитки телесного цвета (набор для оказания первой помощи, которым пользовались ниндзя). Котаро сам зашил края раны. Рядом стояла раковина моллюска, в раскрытых створках которой виднелась зеленоватая паста — фирменная мазь Фума. Глядя на свежий шов, Такая вновь почувствовал головокружение, но кое-как сумел взять себя в руки. — Слава богу... Услышав по телефону, что Наоэ ранен, он спешно примчался сюда и, убедившись, что с ним всё в порядке, испытал огромное облегчение. Такая обессилено опустился на стул. — Я приношу свои извинения. Такэда подготовили ловушку. Они знали, что мы будем их ждать, и изменили порт прибытия атакабунэ, а к нам отправили Ямагату Масакагэ. — Ямагату?.. Первого из двадцати четырёх генералов Такэды? — Его самого. Один из лучших, если не лучший генерал Такэды Сингэна. Отважный военачальник с множеством талантов, который поддерживал клан Такэда как на политической, так и на военной арене. Он был неустрашим и невероятно изобретателен, и даже ходил анекдот о том, как враг бежал с поля боя, едва заслышав его голос. Именно он командовал авангардом в битве при Микатагахаре, и мощь атаки была настолько ужасающей, что сам Иэясу, говорят, приготовился к смерти. — И этот воскрес. Одной заботой стало больше. — Нагахидэ... отправился за ним вдогонку. Я искал его, но так и не нашёл. — Вот как. Котаро собрался перевязать руку, но Такая забрал у него бинт. Похоже, он решил помочь. — Не нужно. Я сам справлюсь... — Да ладно, — произнёс Такая и неловкими движениями принялся наматывать бинт на руку Котаро. — Кагэтора-сама... — проговорил тот, чувствуя себя не в своей тарелке. — Ну и кретин же ты. — В Такае начал закипать гнев. — Как тебя угораздило? Совсем на тебя не похоже. Говорил же: не смей подвергать себя опасности, когда меня нет рядом! Впрочем, — Такая чуть опустил голову, — если бы тебя ранили у меня на глазах, это было бы ещё непростительнее. — Кагэтора-сама... Котаро понимал. После смерти Наоэ Такая стал бояться крови. Должно быть, запах крови отпечатался в его подсознании, когда в Наоэ попала пуля, и теперь, едва почувствовав его, он начинал вести себя странно — возможно, что-то вспоминал. Такая молчал, лишь руки продолжали наматывать бинт, но постепенно движения замед-юлились и наконец прекратились совсем. — Кагэтора-сама? — Ты больше не зовёшь меня Такаей... На лице Котаро отразилось недоумение. Слегка наклонив голову, Такая печально улыбнулся: — Почему? Что Котаро мог сказать? Он не придавал этому значения. Он знал, что Наоэ называл Кагэтору Такаей, однако о причине этого никогда не задумывался (правда, был достаточно осто- рожен, чтобы не назвать Кагэтору Сабуро-доно). Такая опустил глаза: — Я не вижу ничего плохого... в том, чтобы ты так меня называл. — Значит, мне лучше использовать это имя? Улыбка на губах Такаи погасла. Его вновь обуял гнев. — При чём здесь хуже или лучше? Речь не об этом! Котаро не сводил с него глаз. — Тогда почему ты раньше меня так называл? — спросил Такая жёстко. — Мог бы просто называть Кагэторой. Из-за того что я потерял память? Только поэтому?.. Тогда почему продолжал, когда память уже вернулась, и почему сейчас ты так меня не зовёшь? Котаро молчал: ему нечего было ответить. Раздражение Такаи росло, и он несколько раз вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Не то чтобы это было большим делом, просто... — Он опустил глаза. — Ты нравился мне... когда звал меня этим именем. Спохватившись, Такая замолчал. При обычных обстоятельствах он бы в жизни не сказал ничего подобного и сейчас был скорее растерян, нежели смущён. В искреннем недоумении он прикрыл рот рукой. А Котаро и рад был бы назвать его этим именем, однако по какой-то непонятной причине не мог решиться его произнести. Такая-сан — чего уж проще? Но, чувствуя внутреннее сопротивление, он не в состоянии был это выговорить. К тому же он совершенно не представлял, какими должны быть его следующие слова. — Я не понимаю тебя, — не выдержав, сказал Такая. Котаро вздрогнул и поднял глаза. — Не понимаю, почему ты так изменился. Я больше ничего в тебе не чувствую, ничего не вижу в твоём взгляде. Котаро растерялся. Такая взял его за плечо и, приблизившись, заглянул прямо в глаза. — Ты хорошо меня видишь? Да, посмотри внимательно, хорошенько посмотри. Прямо в глаза, Наоэ, вот в эти самые глаза! С застывшим лицом Котаро смотрел на него. Такая, затаив дыхание, сверлил его взглядом. Котаро судорожно сглотнул; его сердце готово было выскочить из груди: он впервые видел глаза Такаи так близко. «Это...» Главу ниндзя Фума словно поймали на крючок. Взгляд Такаи прожигал насквозь, точно пытаясь добраться до самого сокровенного, — дерзкий, не знающий пощады взгляд, распарывающий от сердца до кишок. Подмышки Котаро стали влажными от холодного пота. А Такая будто отчаянно что-то искал, но, видимо, так и не нашёл: в его глазах отразилось разочарование. — Почему?.. Почему там ничего нет? — прошептал он. Почувствовав острую боль в груди, Котаро ошеломлённо замер. Что это за боль? Он не узнавал сам себя. — Ты... уже сдался?.. — спросил Такая с безысходностью в голосе. — Ты больше ничего не чувствуешь? Я стал тебе безразличен, да? — Безразличен?.. Что... — Я до сих пор не отказался. Даже сейчас продолжаю думать: как нам быть? Какое состояние будет для нас самым естественным? Я думаю только об этом, постоянно ищу, но ты — ничего не ищешь! Наоборот, решил со всем порвать! Почему?!.. — Голос Такаи звенел от воз- буждения. — Разве мы не собирались начать заново? Не собирались искать вместе, вдвоём, наш идеальный способ существования?! — Не в силах больше себя сдерживать, он сорвался на крик. — Ведь у нас всё только начиналось! Глаза Такаи были полны слёз, но он не обращал на это внимания. Котаро, побелев как полотно, не мог издать ни звука. Он уже больше ничего не понимал и пребывал в полушоковом состоянии. Не в силах отразить страстность Такаи, он был захвачен и раздавлен ей. — Я тебя больше не интересую?.. — выдавил Такая, понурившись. — Больше не нужен тебе?.. — Он закусил губу и медленно, пуговицу за пуговицей, стал расстёгивать рубашку. Под недоуменным взглядом синоби он обнажил свою израненную грудь. Котаро судорожно втянул воздух. — Ничего не чувствуешь?.. Ни малейшего интереса? — спросил Такая, печально заглядывая ему в глаза. Котаро совершенно не понимал, что тот хотел сказать, обнажая перед ним своё тело. Он удивился ещё больше, когда Такая взял его руку и приложил к своей груди, а потом, словно лаская, провёл ей по собственной коже. Разумеется, Такая не хотел этого делать — это было унизительно, но другого способа проверить истинные желания Наоэ он не знал. Пальцы Котаро оставались абсолютно безучастными. Заметив, что реакции нет, Такая отпустил его руку и устало прошептал: — Где я ошибся? Как мы до этого дошли? Объясни мне, Наоэ. О чём ты сейчас думаешь? Котаро не мог ответить: действия Такаи ставили его в тупик. Для Котаро, который занимался сексом только ради удовлетворения физических потребностей, поведение Такаи было совершенно непонятным. Что бы сейчас сделал Наоэ, видя Кагэтору в подобном состоянии? Как бы тот поступил? Котаро не знал, даже приблизительно. Картина из прошлого всплыла в памяти Котаро: ночь на маленьком острове во Внутреннем море и виденная в пещере сцена. Почему Наоэ хотел тогда овладеть Кагэторой? И почему Кагэтора так мучительно жаждет его прикосновений сейчас? — Что за всем этим стоит?.. Котаро пришёл в смятение, словно актёр, забывший слова своей роли. Совершенно позабыв, что изображает Наоэ, он спросил: — Значит, мне следует что-то чувствовать? Будет ли с моей стороны правильно испытывать к вам сексуальное желание? Опешив, Такая покраснел как рак. От этого дикого вопроса он на мгновение потерял дар речи. — Наоэ... что ты такое... — Каких действий вы от меня ждёте? Следует ли мне заняться с вами сексом? Вы хотите начать прямо сейчас? — Следует... не следует... — Такая вконец растерялся. — Разве об этом мы сейчас говорим? И что за странная манера выражаться? Я всего лишь спрашиваю, чего хочешь ты сам. — Чего я хочу?.. — Котаро задумался и, хотя было очевидно, что умом этого не понять, начал просчитывать возможные действия Наоэ, которые тот предпринял бы на его месте. Но терпение Такаи иссякло. Котаро удивлённо вскинул голову: — Кагэтора-сама? — С меня хватит! — в ярости крикнул Такая со слезами на глазах. — Знать тебя не желаю! Я больше никогда тебя ни о чём не попрошу и ждать от тебя больше ничего не буду! Можешь себя не утруждать: ты мне не нужен! Катись на все четыре стороны, предатель! Он резко вскочил на ноги, но Котаро машинально схватил его за руку, чтобы не дать ему уйти. Хватка была настолько крепкой, что Такая потерял равновесие и оба они упали на кровать. — А!.. — Не ожидавший подобного поворота Такая тут же попытался подняться, но Ко-ютаро придавил его сверху. Такая удивлённо распахнул глаза: — Наоэ... — Я ведь должен чувствовать, да? — Обычно спокойный и невозмутимый Котаро сейчас, тяжело дыша, со злостью смотрел на Такаю. — Я должен физически желать вас? Только так я смогу приблизиться? Такая, похоже, заметил, что здесь что-то не так: его взгляд застыл и он замотал головой из стороны в сторону, словно в знак протеста; но Котаро, не ослабляя хватки, зарылся лицом в основание его шеи. Извиваясь, Такая пытался оттолкнуть его: — Пре... кра... — Если я сделаю вот так... — Тяжело... — Такая изо всех сил упёрся в плечи Котаро, пытаясь вырваться из его объятий, но синоби держал его так крепко, что он не мог даже пошевелиться. Почувствовав мягкое прикосновение губ на своей шее, он в отчаянии отвернулся и зажмурился. — Отпусти... — выдохнул Такая, в его охрипшем голосе слышалась мольба. — Кто ты?.. У Котаро перехватило дыхание. Теперь уже поведение Такаи выглядело странным. — Я... не знаю... тебя... — прошептал он, отвернувшись и тяжело дыша. «Неужели внушение рассеялось?..» — ошеломлённо подумал Котаро. Такая распростёрся на кровати с закрытыми глазами. Глубокая складка прорезала его лоб. — Сабуро-доно... — сказал Котаро, но Такая, похоже, его не слушал и лежал под ним совершенно неподвижно, словно выбившаяся из сил пичуга. Медленно приподнявшись, Котаро отстранился от Такаи и встал с кровати. Тот лишь взглядом следил за его движениями. — Прошу простить меня за столь недостойное поведение, Кагэтора-сама, — бесцветным голосом произнёс Котаро и, механически поклонившись, подал Такае руку. Тот нерешительно принял его помощь и сел на кровати, не сводя с Котаро внимательных глаз. Лицо Котаро вновь стало непроницаемым и спокойным. Разлепив губы, Такая позвал его чужим именем: — Наоэ... Поморщившись, словно от боли, Котаро молча кивнул. Под его пристальным взглядом Такая устало опустил голову и закрыл глаза. * * * А в это время Аяко, под покровом ночи выскользнувшая из отеля, стояла перед входом на так называемый причал Пукари, расположенный неподалёку. По-видимому, оттого, что час был поздний, а может, из-за сильного холодного ветра, что гулял по набережной, все окрестные скамейки, которые в обычное время были оккупированы влюблёнными парочками, выглядели на редкость одиноко. Слушая рокот разбивающихся о причал волн, Аяко оглянулась — за спиной никого не было. Однако... — Выйти не желаете, девушка? Место подходящее... Чем сидеть на хвосте, идите лучше сюда, поговорим. В ответ на её слова из темноты показалась женщина, одетая в полупальто. Это была Никайдо Рэйко. Натолкнувшись на Такаю и Аяко возле грота, она всё это время выслеживала их, издалека наблюдая за каждым их действием. Но Аяко, похоже, её заметила. — Судя по вашему виду, вы вряд ли работаете на кого-то из генералов. Кто вы и с какой целью нас преследуете? Рэйко выглядела не слишком взволнованной. Возможно, она чувствовала, что рано или поздно её обнаружат, и успела к этому подготовиться, поэтому бесстрашно назвала своё имя: — Меня зовут Никайдо Рэйко. Я занимаюсь расследованием убийства Гото Харуо, депутата Городского собрания Фудзисавы, на которого было наложено заклятие. — Наложено заклятие? — Аяко нахмурилась: подобные слова нечасто можно услышать из уст простого человека. — Не похоже, что вы из полиции... Кто вы такая? Рэйко достала из кармана пиджака документы и, раскрыв, показала их Аяко — обычное удостоверение с фотографией, очень напоминающее водительское. — Я следователь специального отдела при Государственном комитете общественной безопас- ности. Наш отдел занимается расследованием необычных происшествий, и вы являетесь для нас важным свидетелем, Кадоваки-сан. «Она знает её имя. В отеле выяснила?» — А также Оги Такая, — добавила Рэйко. — Вы можете устроить мне с ним встречу? Нам нужно понять, имеет ли он отношение к убийству Гото. — Что вы имеете в виду? — На лице Аяко отразилось недовольство. — Думаете, это мы его убили? Что за бред. С какой стати нам наводить порчу на какого-то депутата? — Вы утверждаете, что не имеете к этому отношения? — Разумеется. — В таком случае что вы делали у грота? — Выясняли кое-что. А при чём здесь грот? Подождите-ка... Грот и убийство... Аяко остановилась на полуслове. Неужели... — Выходит, это тот самый депутат, который выступал против того проекта? На этот раз уже на лице Рэйко отразилось подозрение. — Проект по превращению Эносимы в курортную зону? Вы и об этом знаете? Зачем вам всё это? — Чёрт, — простонала Аяко, не обращая внимания на взволнованные вопросы Рэйко. — Паршивое дело оказалось. Значит, эти парни даже убийством не брезгуют... — Какие парни? Вы что, знаете, кто это сделал? — Послушайте, девушка. — Аяко лучезарно улыбнулась. — Почему бы нам не перебраться из этого холодного места ко мне в номер? Мой сосед сегодня не вернётся, так что кроватью я вас обеспечу. За чашечкой горячего кофе поболтаем о том о сём, — тут взгляд Аяко сделался серьёзным, — и вы мне всё подробно расскажете об этом убийстве депутата Городского собрания.