Маленькими жертвами

And though I burn, how could I fall When I am lifted by every word you say to me?

If anything could fall at all, it's the world That falls away from me

      Ноут подгружает последний пакет зашифрованных данных, делает прощальный вздох, и батарея дохнет окончательно. Роберт… да, он в принципе тоже. Энергетики и сигареты упрямо дотянули его до четырёх утра — способным чисто на мышечной памяти попадать по кнопкам и отдающим себе отчёт в происходящем. По крайней мере, относительно. Но эффект ослабевает, даже у такого волшебного коктейля — и скорее раньше, чем позже.       Ещё надо успеть расшифровать свежий улов, прошерстить всю инфу стеклянным рассудком, чтобы ничего не упустить, наконец, вычислить координаты, откуда идут поставки той дури, от которой люди сначала теряют аппетит, потом — части тела (чаще всего уши и носы), и в конце она придаёт жмурикам весёленький жёлтый цвет кожи.       А, хер с ним. Потом разберётся.       Подключает ноут к зарядке, натягивает худи поверх майки, стараясь не задеть повязку на рёбрах. Выскребает ещё одну сигарету из пачки, и, на цыпочках, чтобы не разбудить Бекона, выходит на балкон.       В Калифорнии нынче шестьдесят пять по Фаренгейту, воздух после недавних лесных пожаров всё ещё пытается их всех убить, в особенности младенцев и астматиков, световое загрязнение в красной зоне перманентно. На небе три с половиной звезды, и то — одна из них падающая. Забавно. Может, загадать?       Роберт пихает фильтр в зубы, чиркает зажигалкой, затягивается раз-второй. Прислушивается, как за его спиной мотыльки бьются бошками о зажжённую лампу, в пальцах тихонько потрескивают бумага и сухие листья. На самом деле, звук успокаивает куда больше зацикленного движения-сублимации члена во рту. Приходит к выводу, что лучше бы сейчас слушал шёпот перемигивающихся датчиков и живое голубое гудение центрального процессора, хитровыебано засинхронизированное с биением непослушного сердца. Может, даже хруст чьих-то плохих костей под трёхсотфунтовой пяткой, если повезёт.       Вроде физически уже пришёл в норму, а всё равно иногда накатывает… Всегда так было: чем слабее тело, тем сильнее чувствовал тоску по своему металлу. Получилось более-менее вернуться в ту форму, в которой был ещё до комы. Позывы стать больше и железнее вроде остались в рамках здоровых. Типа… а кто бы не хотел?       Роберт выдыхает сигаретный дым в токсичный воздух, выливая кувшин воды в океан, меланхолично задирает голову.       Так, минуточку.       Он не то чтобы астроном, но некоторые вещи вроде как сами собой разумеющиеся — звезда не должна менять траекторию во время падения, и вообще возвращаться на своё изначальное положение после того, как упала…       Чёрт. Хорошо, что не загадывал ничего. Ещё бы сбылось. Мало ли какие ещё скрытые силы есть у него. Этого сумасшедшего ублюдка с шикарной задницей.       То, что Роберт не ошибся становится очевидно, когда звезда начинает стремительно приближаться, расширяться на фоне ночного неба. Если окажется, что остановка и не предусматривалась, если его в конце концов решили просто красиво разъебать в отместку за… да за всё — он даже не закроет глаза.       Поток горячего воздуха выливается на него сверху, слизистая моментально пересыхает и неприятно покалывает, но — он не закроет глаза, и не моргнёт. Не пропустит ничего из этого.       Силуэт проступает сквозь раскалённо белый, пламя горит ещё достаточно ярко, чтобы обеспечить ему левитацию, но уже понемногу гаснет. Жадные рыжие языки послушно и бережно обнимают могучее тело так, что всякий любовник удавится от ревности. Да, огонь обожает свою детку, и эти чувства — целиком и полностью обоюдны, в разделённом на двоих безумии взаимно вечны.       У него со своим металлом схожие отношения, только более односторонние.       Фламбе разворачивается на удивление изящно, опускается на край балкона, будто ничего не весит. Удерживая равновесие, закидывает ногу на ногу. Пламя исчезает, втягивается под кожу, воздух облегчённо вздыхает жаром, вроде рядом не иначе как ракета приземлилась.       — Зрелищно, — комментирует Роберт, не вкладывая в голос ни капли усилий. Затягивается, наконец позволяя себе прикрыть солёные от пота веки.       — И это всё? — резкий вяжущий акцент режет сквозь духоту, как нож сквозь масло, пускает неудобных мурашек по затылку.       Ну да. Всё. Я понимаю, ты ожидаешь, что нормисы после такого появления будут благоговейно падать ниц, но я устроен по-другому.       — Я хвалю за реальные дела, а не за спецэффекты, — произносит читаемо провокационно. Профиль Фламбе даже не дёргается, а потом…       — Ауч.       Роберт опускает глаза на пустое расстояние между пальцами, в которых чадила сигарета. От неё не осталось даже пепла.       — Скажи спасибо, что в лицо тебе не взорвалась.       Он думает: а она ведь взорвалась бы. Без вариантов. Месяц назад так точно, может быть даже всего две недели назад. Но в последнее время ты сам не свой.       И, что-то мне подсказывает, что это моя вина.       Несколько дней подряд беспричинно разрываться на части, собирая вызовы, как карточки с покемонами, заставляя остальную команду нервничать и думать, что ты знаешь что-то, чего не знают они? Чек. Ввиду того, что нервничала команда — нервничал и Роберт; на беспечную попытку осадить словами «не откусывай больше, чем сможешь прожевать», получил закономерное «тебе стоит меньше думать о том, что помещается в мой рот, Бобби». Ровно на следующий день нализаться до пограничного состояния и на протяжении рабочих часов спонтанно самовозгораться? Чек.       Во время обеда огнём таращиться ему на спину, будто на ней последний сезон «Любви на острове» показывают? Есть. Увидеть Роберта в душевой и поспешно слинять оттуда? Было. Бесцеремонно сесть на его рабочий стол? Иметь наглость сказать «глаза у меня выше», когда он на лишнюю секунду задержал взгляд на крае ягодиц, упёршихся в его столешницу? Туда же.       И это всё не считая другого… инцидента.       Сам не понимает, зачем в тот день попёрся следом. Наверно, захотелось узнать каким именно образом будет послан на хуй. Зря, ведь Фламбе решает не искрить креативностью — лениво снимает локти с барной стойки, крутится на стуле, сообщает, что собутыльник ему не нужен и говорит идти на хуй. Впервые за долгое время Роберт не играет в психолога и делает ровно как сказали. Тоже — зря.       Ну не его был день, и всё тут.       Выходит из бара, останавливается на обочине, достаёт телефон, думая, какую бы гадость написать этой пьяной скотине, которую тот прочтёт, когда протрезвеет. Но не получается. Короткая вспышка, и в глазах темнеет.       Недобитки «красненьких», как свора бродячих псов — трусливые, потерянные, озлобленные. Озверевшие от боли в заклинивших, сгоревших, плохо настроенных аугментациях. Роберт самолично подыскивал толкового врача и сам присутствовал, когда Визи демонтировали её диафрагмальную помпу, так что кое-что он в этом понимает.       У отморозка, вызвавшегося остаться с ним в одном помещении, гипермобильные суставы, глюкнувший голосовой имплант, который, скорей всего, помогает ему с хронической тахилалией, и смешной шлем-ведро на голове. Так что Роберт смеётся. Сплёвывает кровь и смеётся. Старается внутренне не паниковать, лишь бы не разгонять в крови ту поеботу, которую ему вкатили, и всё ещё смеётся.       А потом — начинает говорить. Сплошным потоком, без точек, без запятых. Вкидывает едва полезную инфу о внутренней кухне СДС для правдоподобности, предлагает помощь по технической части со всем наспех перепаянным, пересобранным и заклеенным изолентой, пару раз дерзит для поддержания лица, за что по этому самому лицу и получает. В общем, делает всё, лишь бы отвлечь незадачливого бандита от того факта, что в тесном, пропахшем консервированным мясом и мочой помещении старой фабрики стало теплее, а по погнутым и проржавелым металлическим панелям заплясали бесовские тени. Что за дверями, в заброшенных промышленных коридорах и складах разверзнулся ад, и что скоро — он будет здесь.       В конце концов тот замечает, конечно. Но уже слишком поздно.       Железные створки по-простому, зато эффективно выносятся с ноги. Фламбе выглядит кратно хуже того, каким он его оставлял. Быстрое тяжёлое дыхание, побелевшие кончики пальцев, тёмно серая полоса копоти на блестящем лбу, выбившиеся из хвоста пряди. Глаза из древесного янтаря находят его, пристёгнутого к груду металлолома неизвестного назначения, грубо протягиваются вдоль всего тела — «жив, придурок? да? хорошо» — быстро возвращаются к третьему лишнему, с очевидным намерением отсюда удалить. Ведроголовый хватается за оружие на бедре, имплант немилосердно разъебывается в непостижимый для человеческого уха скрежет.       Его сносит в сторону одним потоком пламени.       Кажется, он кричал? Умолял, взывал к здравому смыслу. Бандит кричал тоже, но по другой причине. Ну а что ещё делать, когда твою голову варят заживо в железной клетке, в которую ты влез сам из-за хуёвого чувства стиля? Его голосовой имплант, может, и был глюкнувшим, заставлял голос звучать навзрыд, словно забитый пылесос, но работал на совесть — до последнего. Дробил предсмертные вопли на неровные части, твёрдо и без жалости, как мясник, словно действительно улавливал в этой ужасающей песне боли лексически складные конструкции.       Господи, прекрати, ради всего святого, он уже мёртв…       Голосу Роберта, отчаянному и сухому от жажды, удаётся-таки пробиться сквозь огонь и слепую ярость. Достучаться, потянуть за торчащую ниточку благоразумия, только чтобы обнаружить почерневший кончик, и что весь остальной клубок давным-давно сгорел. Но конкретно тогда — этого было достаточно. Фламбе поворачивает голову, гнев на его лице сменяется удивлением, затем — осознанием. Смотреть ему в глаза, как заглядывать в жерло пробуждённому вулкану. Не факт, что он понял, что ему говорят. Он просто… услышал хоть что-то помимо зова пламени, и это помогло прийти в себя.       Переливающиеся всеми цветами каления руки гаснут, разжимаются, выпуская нечто бесформенное, мерцающее карминовым и жёлтым. С глухим стуком оно валится к носкам его красных сапог.       Бегающий потухший взгляд, и сцепленные в белый шов тонкие губы, и сжатая поза — такая неуместная и нелепая в теле почти что бога. Ощущение такое, что сейчас подойдёт, протянет открытую ладонь и спросит, почему жирная цикада, которой поотрывал крылья и все лапки, больше не шевелится, и что нужно сделать чтобы опять.       Роберт крутится на месте, насколько позволяют звенья наручников и затёкшее всё, пытается уже куда-то идти и кого-то утешать. Блядь, блядь, сейчас, сейчас, не страшно, это было состояние аффекта, мы никому не расскажем, ты только не переживай- Сучит ногами, рефлекторно делает вдох чуть поглубже обычного.       Смрад жжёной плоти вторгается в лёгкие, приклеивается к стенкам горла.       Первый рвотный позыв оказывается и последним. Он едва успевает повернуть голову и наклониться, перед тем как вывернуться наизнанку.       Когда возвращает взгляд и внимание — Фламбе уже рядом. Опускается на одно колено, пробует на палец цепь, что-то секунду прикидывает. Не ухмыляется, даже не пытается шутить про неоднозначность сцены с наручниками. Серьёзен как зубная боль.       — Мне вот вообще не улыбается шариться у них по карманам. Так что попробую расплавить. Надо потерпеть.       Роберт согласно прикрывает веки. Потерплю, конечно, без проблем. Встречается с глазами напротив и замечает в них вопрос, застывший, как в капле смолы… Нет, не «почему я это сделал?» и даже не «зачем я это сделал?»       Прозрачный и хрупкий, словно пузырёк воздуха…       ради кого я это только что сделал?       Они не говорили об этом. Ни разу, с тех пор как твёрдая и горячая рука, надёжно подхватившая под побитые рёбра, вывела его в безликую ночь. Но вот в чём штука: вся эта ситуация вроде коробочки с пиротехникой. Чем дольше тянешь, тем больше вероятность, что она не раскроется в небе прекрасным огненным цветком, а придёт в негодность, и при попытке открыть её разорвёт тебе ебало.       Под языком жжётся без сигареты, но он не идиот, чтобы ещё раз брать в руки потенциальное оружие против себя. Мало ли куда заведёт эта беседа и что умудрится спиздануть в этот прекрасный знойный едва-рассвет. За базар привык отвечать, но иногда… слова просто катятся. Как головы.       Приваливается боком к балкону, спрашивает с искренним интересом:       — Как на ночной смене? Хоть весело было?       Фламбе неоднозначно качает ребром ладони.       — М-м, драки на улицах, пару ограблений, чел оставил без света полрайона из-за своей криптозалупы. Обоссался, когда я в гости зашёл. В общем те же яйца, только без огня нихуя не видно.       — И правда, — соглашаясь, усмехается, подтрунивая больше на автомате: — Что, даже не скучал по моему чуткому руководству?       Ещё бы он не скучал. Детишки знают, что с папочкой Робертом можно и пошутить, и повыёбываться, и подрасслабить булки время от времени; проспать до двенадцати, слетать на пару вызовов в стиле принеси-подай-иди на хуй-не мешай, а к четырём уже уматывать в клуб, или в бар, или на приём к дантисту. Другое дело, что он никогда в этом не признается.       — А ты не задирайся.       Что и следовало доказать.       Внизу, на пересечении улиц, что-то шуршит и быстро двигается. Роберт думает — крысы. Перегибается через балкон, присматривается.       Почти прав.       Чуваки в старомодных сливочно белых костюмах в такое время, в таком месте и в такую погоду выглядят то ли как кучка безобидных идиотов, топни ногой — и они разбегутся, роняя широкополые федоры, то ли как самая большая проблема будущего дня. Надо наблюдать. Они выходят из припаркованных неподалёку винтажных тачек, строятся, будто собрались играть в волейбол. Золотые массивные цепи, браслеты, часы и запонки сверкают в предрассветных сумерках, под рассеянным светом уличных фонарей то тут, то там.       Бля-я. Их главному — вон тому, на вид слишком молодому, чтобы ходить с тростью, и на котором, как ни странно, нет ни капли золотого — не хватает только надписи во всю спину «продаём вещества, пишите в вотсап по номеру».       Роберт разочарованно разводит руками.       — Ну это просто стыдно.       Косится на Фламбе. Тот не может не понимать, какая просьба сейчас прозвучит, потому усиленно делает вид, что испорченный запёкшейся кровью маникюр беспокоит его куда сильнее.       — Чего сидишь?       — Не надо на меня так смотреть, я не на смене.       Роберт едва дослушивает, а уже открывает рот, набирает в грудь побольше воздуха: да, представляешь, это одна из тех вещей, что делает героев героями. мы поступаем хорошо, делаем что считаем правильным, и совершаем подвиги просто так, не ради, а вопреки, потому что… ай, в пизду. Закрывает обратно.       Додумывает то, что даже не будет пробовать говорить вслух, хотя бы потому, что не уверен, что доживёт до конца предложения: я же знаю, что всё это про тебя. Просто ты страшно вредный, да и наши отношения… стали только сложнее. Но подобрать шифр, доломать код — моя работа, и я это сделаю, сколько бы времени ни ушло.       Фламбе наклоняется, упираясь ладонью по левую сторону от себя. Сидеть так на узеньком балконе кажется физически невозможным, и оттого ещё сильнее впечатляет, что он даже не качается.       — Разве что, ты как-нибудь смотивируешь?..       Роберт резко поворачивает голову, невольно вздрагивает, не ожидая увидеть его настолько близко. Тёмно-каштановый влажный хвост покачивается над плечом, из прищуренных глаз капает вязкий мёд, воздух пахнет пряностями, солёным потом и тёплой кровью. Сука, он сейчас сдохнет в этом худи.       — В смысле, блядь, смотивируешь? Тебе отсосать или что?       — Вообще я подумал, ты зачтёшь это в мой список добрых дел, но если настаиваешь...       Ага, нет.       — Ты был на ночной смене и, как видишь, на улице всё ещё темно. Так что, будь добр, иди делай свою сраную работу.       — Какая же ты заноза, — отталкивается рукой, распрямляется, хрустит шеей грубым, но до ломоты в костях красивым движением. Хотя, может, оно тут не при чём, и это у Роберта опять хронические боли в суставах разыгрались. — Ла-адно.       Фламбе мягко соскальзывает с балкона, пламя подхватывает его, как любимого ребёнка, и уносит вперёд. Роберт вытирает ладонями лицо, взъерошивая волосы; наконец-то может перестать потеть как скотина и дышать порционно, боясь наткнуться на запах, который не сможет описать, не звуча при этом как умалишённый.       У огня он есть — запах. И голос тоже есть. И характер, конечно, характер. Только вот недавно об этом узнал. Огонь шепчет, огонь знает про тебя всё. Его зов… кажется, иногда он тоже его слышит. Огонь не любит отпускать. Именно поэтому на рёбрах, помимо синяков, с той ночи у него остались ожоги. Никогда, наверно, не забудет:       беспомощно дрогнувшие ресницы, одним сильным выдохом опустившаяся грудь. Нужно время перед тем как… как я смогу прикоснуться к тебе, неудачник без способностей… нужно время, у нас нет столько времени.       Слабая полуулыбка, металлический вкус на дёснах, пальцы, зависнувшие в дюйме от кожи, пробующие жар на ощупь. Знакомится, в каком-то роде. Знаю. За помощь надо платить. И я заплачу столько, сколько нужно.       — Чё он, блядь, творит?..       Если к компашке убогих Джонни Д он спустился хотя бы с горящей ладонью, то сейчас и вовсе её потушил. Стоит треплется какого-то хуя. Прикупить что ли решил?.. Ещё этого не хватало. Роберт рефлекторно тянется к уху, но наушника нет, а орать с балкона как-то несолидно.       Пытается что-то расслышать, но обычный человеческий слух ему тут не помощник. Был бы в костюме, с настраиваемой чувствительностью — другое дело, а так… Парень с тростью — всё-таки угадал, он тут главный — сильно хромает, но упрямо ходит полукругом рядом с Фламбе, разглядывая его так, будто уже забыл и про своих людей, и про свой товар, потому что нашёл нечто куда интереснее. Роберт чуть не срывается с балкона, слов всё равно не разбирает, но кое-что улавливает: неожиданный, а потому врезающийся в ухо, властный и глубокий кокни.       Фламбе всё ещё стоит, всё ещё что-то говорит ему, что-то отвечает. Всё ещё не делает абсолютное нихуя, позволяя так на себя смотреть. Роберт царапает ногтями бетон, горло затягивает тяжёлым ободом, металлическим и сплошь в шипах. Синяя ярость поднимается из груди, топит лёгкие.       Какого хуя, Алекс ДеЛардж? Иди на хуй ты и твоя ублюдская шляпа. И забери отсюда своих острых козырьков.       Сквозь пульсирующую пелену замечает: к месту действия из припаркованных машин выползают ещё люди, как тараканы из-под плинтуса. Все в похожих костюмах и с золотыми побрякушками. Друг на друге они там что ли сидели?..       Их действительно много, и это плохо-плохо-плохо.       Вдруг "Алекс" поднимает голову, упирается глазами прямо и чётко в него. Фламбе моментально делает шаг в сторону, закрывая его спиной от этого невероятно осмысленного взгляда. Жест защитный от первой до последней буквы, зубодробительно уязвимый. И Роберт чувствует, как в ответ на этот жест проваливается сердце.       Ну а ещё потому что им пиздец, ведь это была очевидная провокация и, к сожалению (к счастью), Фламбе на неё купился.       Главарь белых воротничков разочарованно качает головой, почти что торжественно раскидывает руки и… покрывается золотом. Буквально. Золото также ползёт по его трости, становясь частью руки, превращая её в сверкающее обоюдоострое лезвие. Фламбе отталкивается от земли, взлетая и окутываясь пламенем.       — Сука.       И не то чтобы Роберт не верит в его исключительные способности, будь то стихийные или физические… но стоять и смотреть что там будет дальше он не собирается.       Схватить с подноса с ключами астральный пульсатор, вырваться на лестничную площадку, перепрыгнуть одни перила, вторые, третьи. Сбежать на парковку, запрыгнуть ногами вперёд в уже приветственно открытое брюхо. Кикстартнуть центральный процессор, пустить голубую плазму по трубкам вен, осветить хитросплетённые внутренности как рождественскую ёлку. Наконец, срастись, стать одним целым. Мы с тобой одной крови, малыш.       Мехамен оживает, железно и безотказно, и это значит одно: кому-то сейчас будет очень больно.       Вот и отлично.       Фламбе уже не вверху, а внизу, печально пропускает удары, брызжет в воздух горячими искрами, тем не менее, чаще попадая, чем нет. Он большой, и сильный, и опытный, непревзойдённо хорош как в команде, так и в одиночку (в чём, как Роберт скромно замечает, есть и его заслуга). Но их, их слишком много для одного. Как стая тупых ссыкливых шавок они скачут вокруг молодого льва. Скулят, их шерсть облазит, шипит и дымится, но они поднимаются и нападают, снова и снова. И они выигрывают. Пока что.       Огромный робот ожидаемо перевешивает расклад силы в этой битве. Берётся из ниоткуда, приземляется сразу в дым и огонь, как бог из машины, крошит собой асфальт и тех, кто случайно попался под ноги.       Шавки, может, и не самые тут умные, но различить хищника им не по зубам более чем способны. Золотой дождь — или какое пафосное злодейское имя он там носит, — кажется, тоже это понимает. Хоть его зубочистка и выглядит внушительно и весьма болезненно для человека, но на деле сгодится разве что пощекотать Мехамена под мышкой.       Поэтому они отступают. С изрядно испорченными костюмами, но вполне живые. Следуют за своим главным, который бросает короткий приказ, больше похожий на гавканье, и исчезает чуть ли не самым первым, словно растворяется в жёлтом свете фонарей. Бегут не слишком организованно, бросая тачки и каждый в свою сторону, но… да.       Чёрт, даже размяться толком не успел. Не те уже банды нынче пошли, совсем не те.       Роберт сканирует: раздолбанный тротуар и кусок дороги, помятые авто, оплавленный и погнутый дорожный знак. Сопутствующий ущерб, ничего не поделаешь. Маякует в СДС, чтобы прислали кого-то отбуксовать машины, и, главное, изъять то, что внутри. В окнах квартир вокруг зажигается свет, большинство силуэтов в них — стоически молчат, но некоторые обоснованно выражают недовольство. Он машет им титанический рукой и горячо извиняется.       Думает, одно нажатие кнопки сейчас отделяет от панорамного зрения в триста шестьдесят, в котором у него нет слепых зон. Думает, сможет увидеть, как он смотрит на него, когда считает, что Роберт его не видит. Да, это нечестно и не по правилам, но…       Это нечестно и не по правилам. Точка.       Двигает торсом, оборачивается снисходительно по-человечески.       Фламбе сидит в крошевах асфальта (и, кажется, стекла?), привалившись к потрёпанному капоту Шевроле. Вытянув одну ногу и согнув в колене другую, переводит дыхание. В принципе, если так уж хочется, у его металлического альтер-эго есть и другие функции, включённые по умолчанию. И которые кажутся… просто менее читерными. Например, скан и зум. С их помощью Роберт высматривает разбитую левую бровь, лёгкую припухлость в уголке губ и каплю крови, скатившуюся на подбородок, несимметрично съехавшее плечо костюма, несколько кровоизлияний под кожей в районе рёбер и на боках. Маленькие и блестящие бисеринки пота на широкой груди, запутавшиеся в тёмных волосках. Система насмешливо высвечивает их, типа, это ведь то, что ты хотел увидеть? я права?       Ладно, вот это уже и правда читерство. Особенно когда ты стоишь в двадцати футах от него.       Из самого невинного любопытства накладывает слой с тепловизором, быстро настраивает изотерму, учитывая вероятные особенности организма. Фламбе на нём выглядит почти как обычный человек, всего лишь на пару градусов выше нормы. Не считая крупного, волнующегося по краям алого сгустка чуть левее центра грудной клетки.       Ну конечно. Горячее сердце. Во всех смыслах из возможных.       Фламбе задирает голову, заводит диалог с главного и без прелюдии.       — Ты на балконе там дрочил стоял? Чё так долго?       — А я думал, ты разозлишься из-за того, что я встрял.       — Я бы разозлился, да, — он почёсывает щёку. — Пару ударов в челюсть назад.       Роберт грузно (даже если бы хотел, иначе бы просто не получилось) шагает вперёд, отдаёт команду в своё податливое железо, протягивая в помощь левую руку.       Фламбе сначала отмахивается самоуверенным смешком, через мгновение что-то щёлкает, и он зависает, таращится на неё, как на подготовленный специально для него эшафот.       Роберту хочется напоказ приложить пальцы к переносице, но в своём нынешнем обличии пальцы слишком крупные, а переносицы и вовсе нет.       Нет, это не та же самая рука, что отняла у тебя мизинец и безымянный. Да, это та же самая рука. Парадокс корабля Тесея, в каком-то роде. Ты видишь здесь подвох? Потому что я нет.       — Отъебись.       И в принципе на любой существующий парадокс, это — правильный ответ.       Фламбе поднимается самостоятельно, отряхиваясь от грязи и мелких стёклышек, сплёвывает кровь. Не раздумывая начинает идти в сторону его квартиры; секундно оглядывается.       — Чтоб ты знал: без костюма было бы эффективнее.       — Да что ты? Без него я выгляжу более устрашающе?       — Не. Все бы просто сразу со смеху померли.       Мехамен неохотно паркуется на место, смиренно замирает, когда Роберт нежно вынимает из него его прекрасную неугасимую душу. Раскрывает живот, позволяя увидеть Фламбе, стоящего рядом со скрещенными руками и уже закатывающего глаза к потолку.       Роберт — закатывает тоже.       Это только на первый взгляд оно выглядит несерьёзно, но они на том этапе нового поворота в отношениях, что подобная коммуникация может закончиться для них чем угодно — от постели до крематория.       — Как же тебя прёт с этой штуковины…       Роберт молча и пружинисто спрыгивает на землю, ухмыляется краешком губ, соглашаясь сам со своими мыслями. Да, в следующий раз Фламбе определённо стоит попробовать звучать не как ревнивая жена, которая каждый вечер надевает кружевное бельё, только чтобы её муж сразу после ужина уходил в гараж, валяться под днищем.       Они начинают неторопливо подниматься. Эха почти нет, каждая ступенька выбивает из него по какой-то там унции дыхания, повязка натирает рёбра, спина доверительно подставлена идущему позади ифриту — самое время потрещать на закономерную, но вовсе не приятную тему.       — Если я ничего не напутал, ты у нас инквизитор, а не святой отец.       — Ты, блядь, вообще о чём?       — О том, что ты должен был сразу расшугать их огнём, а не собрать всех юродивых в кружок и задушевные беседы вести. Решил на праведный путь наставить, или в чём было дело?       — Ой, что сделано, то сделано, — скотина, ни намёка на отдышку, — отпусти ситуацию, Роббо.       Ладно. Не открывают с главного входа, зайдём сбоку.       — Ты явно знал того парня. Кто он такой?       Того парня. Ну, который выебал тебя глазами и ты даже не попытался подпечь ему задницу. Вы ведь с ним знакомы, не так ли?       — Мидас? — О, конечно его зовут так. — Э, мы с ним пару раз переспали.       — Да, очень смешно. Так кто он?       — Я не шутил.       И правда, с чего он решил, что это была шутка? Ведь в этом нет совершенно ничего смешного.       Роберт на секунду останавливается, кидает взгляд через плечо. Сам не понимает, какую эмоцию хочет транслировать. Хотя, в принципе, любую — кроме той, что настоящая.       — Что? — Фламбе вопросительно жмёт плечом, ухмылка на узких губах искрит бенгальским огнём, щекочет пальцы. — Только тебе можно ходить на свидания? У меня тоже есть личная жизнь.       Роберт отворачивается, физически продолжает подниматься. Ментально… как будто слетел на несколько ступеней, на которых человек обычно перестаёт быть человеком, на станцию «ад».       — Да, чего это я?.. Забей.       Руку-то расслабь хоть. Что? Долбоёб, пальцы разомкни, щас пульсатор сломаешь.       Дверь в квартиру настежь распахнута — не до того было. Роберт подхватывает сидящего на пороге сонного Бекона, виновато зарывается носом в короткую шёрстку. Тот тявкает с высунутым языком, фыркает, когда Фламбе раздражённо втискивает мимо них свои треугольные плечи. Он пахнет гарью и кровью, его выходка там, на улице, стоила здорового глубокого сна, и в общем и целом он ведёт себя как козёл, так что да, мальчик, всё правильно. Туда его.       Фламбе проходит вперёд, окидывает холостяцкую берлогу привычным «ебануться, ты так живёшь?» взглядом, останавливается ровно посередине, лицом к стеклянному прямоугольнику балкона, где уже намечается полосатый персиковый рассвет, и спиной к Роберту. Роберт бы сказал, подставляет под обзор свой лучший ракурс. Как будто у него есть не лучший.       Он приседает, распахивает поскрипывающие дверцы тумбочки, вытаскивает аптечку. Самая часто открываемая вещь в этой богадельне, наверно, после крышки ноутбука. Какого-то хуя решает продолжить начатый на лестнице диалог, из соображений вроде «я пока за вами наблюдал, чуть бетон не сгрыз, но давай ты ещё расскажешь». И ситуация на самом деле намного ущербнее, чем она звучит.       — Отношения натянутые?       Натянутые — это мягко сказано. Скорее, как часто твои отношения с мужчинами сводятся к алгоритму «мы ебёмся—мы пытаемся убить друг друга»?       Ты хочешь узнать, работает ли этот принцип, но только в обратном порядке, признайся в этом хотя бы себе.       Фламбе не поворачивается и пояснений не требует.       — Я бы его расплавил и отнёс в ломбард.       — Ха-ха, — вспоминает: трость, у которой явно сразу несколько функций, неестественно ступающая левая нога, — я подумал… частично…       — Ты про хромоту? Это не я. Когда у него только проявились силы, батя отрезал ему ногу, чтобы по долгам расплатиться.       Ого, Роберт, твой папка в списке отцов года только что сместился на одну строчку ниже.       — … ебать.       В аптечке полный бардак, и в ней нет ничего, что не было бы заляпано кровавыми отпечатками, но антисептик он бы нашёл в темноте и наощупь. Впрочем, уже и приходилось пару раз. Бинт чистый и мягкий, и разве что сам не прыгает в ладонь.       Фламбе вдруг разворачивается, оказывается рядом за один шаг, упирается руками в тумбочку, чуть не сдвигая её инерцией с припыленного контура. Роберт смотрит на расстояние между его ладонями, и это получается неприлично длинный взгляд. Если постараться, можно вдоль лечь и в принципе поместиться.       — Знаешь, ты охрененный везунчик, что они позволили тебе хранить костюм у себя, — произносит спустя секунд десять статичной демонстрации физического превосходства. Кажется, эти мысли занимали его голову какое-то время, ведь, пока он ими делится, не замечает вообще ничего. — Было бы куда проще провертеть тебя на хую и оставить его себе, пристегнуть к поводку, как маленькую сучку. «Собственность корпорации», блядь.       Роберт пожимает плечами. Он как-то об этом не думал. В теории, Мехамен всегда принадлежал человечеству, когда сам костюм от первого до последнего винтика был кустарной разработкой крайне ограниченного количества людей, вплоть до вообще одного, не связанных никакими корпоративными ниточками, только собственными принципами.       — Я подписывал контракт, что после восстановления костюма, он вернётся обратно в моё полное владение. Только я решил оставить Мехамена для опасностей рангом повыше. А не для… того, что сейчас было.       Фламбе упирается в него убийственным взглядом; в его глазах уже нет тех режуще откровенных, обращённых больше вовнутрь, чем наружу мыслей, зато много чувств, по обыкновению хлещущих через край. Так… привычней. «Теперь всю следующую неделю каждый наш разговор будет сводиться к этому?»       — Да-да, я проебался. Хватит уже ныть.       Наконец, он замечает бутылёк и бинт в руках у Роберта. Голос из пренебрежительного и наглого за секунду падает до оскорблённого.       — Верни туда, откуда взял.       — Почему? Разве ты не за этим поднялся?       — Конечно нет, я…       Хмурится, запрокидывает взгляд вверх и в сторону, будто хочет отыскать ответ внутри черепной коробки — но его там нет. Только выжженная земля да ветер шумит.       — Я не знаю, зачем я это сделал.       Роберт усмехается, больше про себя, чем лицом. Быть неудобно честным — чертовски ему идёт, как и многое другое. В такие моменты огонь неловко колеблется, не зная, то ли затухнуть, то ли разгореться, и у этой неопределённости — особая красота.       Фламбе отталкивается от тумбы тем же мощным движением, возвращается на изначальное место в центре. Снова встаёт к нему спиной. Язык не поворачивается назвать эту позу уязвимой, и эту спину подставленной, потому что… ну, блядь, вы её видели? Это ж пиздец какой-то. На ней можно поместить разрезы всех деталей Мехамена во всех имеющихся плоскостях, пояснения к ним, и ещё место останется.       Роберт не ждёт, пока пламя неминуемо разгорится, заставит Фламбе видеть реальность чуть категоричней, чем она есть на самом деле; и он решит, что его реакция была слишком говорящей, и слова слишком прямыми, и вообще что всё вот это — слишком. Смачивает бинт, укладывает удобно в ладонь. Начинает подходить, даже не пытаясь делать это тихо, и его всё равно не замечают до последнего. Или — выбирают не замечать.       — Убери эту херню!       Ему не нужно размахивать руками, отшатываться, или делать резких движений. Одного голоса достаточно, чтобы дым едкой виной заклубился в лёгких. Роберт на автомате поднимает руки ладонями вперёд, мол, видишь, всего лишь бинт и обеззараживающее, и они не покушаются на твою божественную несокрушимость и дьявольскую гордость, чего ты так нервничаешь?..       Они-то может и не покушаются, но также они как бы и не левитируют сами по себе в воздухе, если ты понимаешь о чём я…       — Да ладно тебе. Это ты всё усложняешь, а не я.       Эта фраза как бы подразумевает «всё гораздо проще, чем ты думаешь». Но это ведь совсем не так. И, что хуже, оно совершенно не помогает твоему делу, Роберт.       У Фламбе на эти слова нетвёрдое дыхание и зыбкое выражение на лице. Он сомневается, как и сомневался бы любой человек с ожогами третьей степени, когда ему предлагают пожарить маршмеллоу. Кажется, сейчас скажет что-то вроде «ну ты же не отвяжешься», заберёт бинт, сделает всё сам, как и отказался от его помощи там, на улице. Да, это будет неприятно и справедливо.       Но — вместо этого — смиряет взглядом сверху вниз, умышленно задирает подбородок.       — Наклоняться не буду.       Насмешливое и провокационное. Хочешь мне помочь? Ну, удачи с этим.       И, помимо заявления на самый бессмысленный выебон вечера — это мало что меняет. И не на такие высоты забирались, в конце-то концов.       — Как скажешь.       С разрешения Роберт поднимает руку на уровень напыщенного лица, прижимается к ране в уголке рта, стирает присохшую к подбородку кровь. Не пытается делать это как-то по-особенному, не пытается вложить в прикосновения те слова и чувства, чьё существование в рамках этих отношений априори ирреалистично. Нет. Он просто будет смотреть на его губы — ну а куда ещё? всё логично — и не перестанет, разве что в лицо не полетит раскалённый кулак.       А он всё не летит.       У Фламбе залёгшая между бровей складка, напряжённые желваки и ходящий вверх-вниз острый кадык. Видно, не привык быть в таком положении, когда любое действие — буквально любое — будет неправильным выбором. Потому он бездействует (что стоит резкого повышения температуры в комнате, ведь весь этот рабочий жар теперь некуда девать), ждёт, пока время на выбор истечёт и вся ситуация просто сама по себе взорвётся в лицо. Так определённо проще, да и если огонь тебя не берёт, то, наверное, и не страшно? Глаза внимательно следят за размазанными по периферии пальцами, боятся пропустить от Роберта движение-обманку.       А его всё нет и нет.       Роберт хочет уже поднять руку выше, к нехорошо разбитой брови, но тормозит, потому что — порыв, идея, мантра «лучше сделать и пожалеть, чем бла-бла-бла». И если его сейчас испепелят за это — похуй, заслужил. За такую хуйню он бы тоже собственную голову под плазменный клинок положил.       — Наклонись немного.       И он, блядь, не шутит.       Воздух вокруг них уплотняется, продолжает нагреваться по экспоненте — от него жжёт слизистую, зудят ноздри и хочется кашлять. Смотреть в глаза Фламбе теперь не то же самое, что заглядывать в жерло пробуждённому вулкану, ведь тебя уже похоронило под потоками магмы и вулканического пепла.       Что. Я. Только. Что. Говорил — вместе с невидимыми словами взгляд вбивает в голову раскалённые гвозди, в зрачках до ужаса чётко отражается обугленный каркас — скорей всего, чей-то дом, поглощённый пожаром. Если приглядеться, наверняка можно понять чей.       Роберт приглядывается. Его.       Но, помимо невысказанных угроз, запущенных словно бессознательно, словно всё это — безусловная реакция апосематического вида Salamandra salamandra, их защитный механизм, чтобы спугнуть, отогнать, сказать «я не позволю так собой крутить, отъебись, я не твоя маленькая девочка» — ничего не происходит. То есть, абсолютно. Всё ещё ждёт, пока отсутствие выбора не откинет их на свежее начало, где он сможет первым взять ситуацию под контроль и начать что-то делать. И это говорит о его истинном желании больше, чем он был в состоянии скрыть.       В ответ Роберт улыбается. Мягко и открыто. Обрисовывает слова, выпускает в удушающий воздух: да, я знаю, что сделать то, что сейчас хочется — это подложить под гильотину чувство собственного достоинства. Да, знаю, я сука. Как будто что-то новое. Но так было решено, когда мы впервые встретились: наша дорога друг к другу должна быть устлана маленькими жертвами, причём не всегда нашими. И я готов. Готов ли ты?       К тому же, мы никому не расскажем.       Фламбе как будто бы слышит. Языки его пламени проникают в черепную коробку, слизывают каждую буковку этих мыслей, и несут обратно хозяину.       Это стоит ему нечеловеческих усилий, и это видно по тому, с какой натугой он сдвигает голову вниз и немного в сторону, подставляясь под руку, которая больше гладит, чем дезинфицирует рану. У него розовые кончики ушей, капля пота стекает со лба, и над голой кожей образуется редкий светлый дымок. Роберт бы многое отдал, чтобы просканировать его в этом моменте, прочитать термокарту, вывести клокочущие внутри чувства перед собой в виде объективных данных. Уверен, даже набор сухих сведений, зато всецело о нём — выглядел бы красиво.       — Вот и всё, — он опускает руку спустя ещё несколько пройденных делений на термометре, складывает испачканный бинт. Не так и уж и трудно было, да? Отходит в сторону кухни, чтобы всё прибрать.       Ты только что вышел из огня невредимым, ты думаешь, тебя просто так отпустят?..       У Роберта хорошие рефлексы и хорошо развитое интуитивное мышление, и всё равно не успевает сообразить-среагировать, когда горячий кокон, из которого только выбрался, нагоняет его обратно. В наказание за нерасторопность — поясницу нещадно вбивают в край тумбы, лицо забирают, плотно фиксируют большие тёплые ладони так, что он чувствует себя хлебушком в тостере. В угол рта, промахнувшись, врезаются упругие сухие губы; тут же исправляются, суетливо вжимаясь жадным ровно по центру. Роберт похвалил бы его хотя бы за это: исправляться нелегко, особенно когда ты — пламя, и твои ошибки в основном смертельно необратимы.       Этот поцелуй — блядь, во-первых, это серьёзно происходит; во-вторых, похож на продолжение движения, которое он сам же и запустил. Гружённая тротилом вагонетка, съезжающая вниз по смазанным рельсам, и её конечная остановка — печальна и общеизвестна. С другой стороны, выжечь искру всегда тяжело. Зато когда огонь вспыхивает и забирает желаемое — это действительно просто, да и нет ничего, что он мог бы лучше.       Фламбе отстраняется точно так же, без предупреждения; видимо потому, что Роберт слишком долго и слишком громко думал, а безответно долбиться в эту дверь дольше трёх секунд уже не стыкуется со скоротечно сокращающейся полоской терпения. Выражение на его лице опасно похоже на «у нас нет столько времени», уголки губ вывернуты вниз, и расширенные зрачки напоминают зияющие дыры на солнце. Если это взаимно, почему ты не набросился на меня в ответ? — спрашивает непонимающе-разочарованный взгляд. Потому что твой ответ нет? Ты хочешь сказать нет?       Роберт вообще ничего не хочет говорить; отсутствие пространства между ними, и то, как он его сократит — уже будет достойным ответом. Поднимает руки, кладёт ладони на сбитую базальтом талию.       Господи, она– Это просто–       Плавные изгибы, тугие подвижные мышцы, трикотажный костюм, обтягивающий как вторая кожа. Как будто ему нужны были ещё причины, чтобы ебануться и не спать ночами. Водить по этой талии пальцами то же, что и обнимать скалу, прекрасно зная, что где-то в её недрах живёт дракон. Для дракона ты маловат, костляв, и не особо сытен, но на крайний случай…       Тебе не о чем переживать, выглаживают ладони Роберта вдоль натянутых в напряжении мышц. У мира всегда есть запас времени для таких, как мы с тобой.       Фламбе больше ни о чём просить и ничего говорить не нужно — он собирает из шока-сомнения-оторопи сверкающую улыбку, подаётся вперёд бёдрами, по-кошачьи изгибается в спине. Вжимает его всем телом в тумбу живым гидравлическим прессом, целует увереннее, размыкая губы. Проводит языком по нижней губе, по ряду зубов, толкается глубже в рот. Ведёт искрящимся кончиком по ребристому нёбу, облизывает мягкое и тёплое за щекой.       Роберт подтормаживает, слегка охуевает. Не совсем понимает, что ему самому-то делать, когда тут и без него отлично справляются. Да и многого не сделаешь, когда по ощущениям тебя едят изнутри. Фламбе много, очень много, и вклиниться, вписать свои ломкие движения в эту огненную стену как будто бы не до конца совместимо с жизнью. Как будто безопаснее будет позволить ему делать с собой всё, что он только захочет, но Роберт честно пытается. Смыкает руки на спине (не факт, что он это чувствует, как и гора не чувствует зацепившуюся за её утёс маленькую голубую ящерку), вертит головой, насколько позволяют держащие его ладони, чтобы ни один укромный уголок рта не оказался не затронутым очищающим пламенем, наконец, сгибает ногу, чтобы удобнее и ближе. Мышцы его живота в ответ поджимаются, словно помнят, благодаря кому с кожи ещё не сошли ожоги; расслабляются доверительно.       Впервые за долгое время Роберт рад, что в эту секунду он насколько это возможно человек, — у Мехамена от такого напора моментально накрылся бы навороченный анализатор, кабели перетёрлись и перегорели, а услужливая система совершила самоубийство и отлетела безмятежным на орбиту. Его металл выдержит поток огня, бьющий как из подбитого пожарного гидранта (ха-блядь-ха), лавину, торнадо, чёртов апокалипсис, но он не приспособлен к мощностям, что способны выдавать только человеческие чувства. Слишком ярко, слишком непонятно. Сенсорный ад для почти бессмертной машины. Так что в этом отношении у него есть определённые лимиты. У Роберта — у человека — этих лимитов нет.       Фламбе — он про всё-или-ничего, категоричный как дырка в затылке. Если забывается, то не по частям, а сразу и полностью. Потому гортанно стонет, заставляя вздрогнуть, уже почти трётся щетинистым подбородком о его лицо, как большой котяра. Рука перемещается на загривок, обхватывает, зарывшись пальцами в короткие волосы.       Роберт клянётся, если в следующую секунду почувствует запах горелых волос…       Но прикол, которого, теперь кажется, и стоило ожидать, приходит ровно с другой стороны.       — С-с, ай.       Твою мать. Как будто зажжённую плиту лизнул.       — Так тебе и надо.       И по этим словам так и не поймёшь, специально это было или случайно. В последнем случае, не страшно, все коты кусаются, если их раззадорить. В первом же…       У Фламбе всё ещё расширенные зрачки, похожие на защитные кольца, куда не может попасть огонь и свет, напрочь сбитое дыхание, которое у него едва сбивалось в одиночной битве с целой, блядь, бандой, и припухшие порозовевшие губы. Отвести взгляд — невозможно.       — За что? — смеётся Роберт. — Я же ничего не сделал.       Ну, не считая…       — Ещё как сделал.       И, судя по тону, Фламбе тоже не считает. Имеет в виду нечто совершенно иное.       Он убирает руки, отходит спиной, отваливается, как кусок плоти со свежей раны. Холодно, в груди жжёт, и от боли искрит в глазах.       Роберт смаргивает круги под веками и растерянность, хочет сказать «подожди, остановись, давай поговорим как взрослые люди», но это как стоять и кричать то же самое вслед мчащемуся в рассветное солнце многотонному поезду из преисподней.       Или — Икару.       И он даже не знает, какая из этих аллегорий хуже.