Маленькими жертвами

Up where the mountains meet the heavens above

Out where the lightning splits the sea

I could swear there is someone somewhere watching me

Through the wind and the chill and the rain

And the storm and the flood

I can feel his approach like a fire in my blood

      — Прикинь чё СДСовцы нашли, когда тачки распаковали. В общем три кило электрума, того блестящего порошка. Они и были теми поставщиками, на которых ты уже вторую неделю роешь. Мы такие долбоёбы, пиздец.       Долбоёбы, да.       И не только потому, что оставили ценные улики без присмотра и ушли совать языки друг другу в рот, но ещё и потому, что не смогли сложить два плюс два.       Твой бывший ёбырь-наркобарон варит дрянь, которая пускает слабовольных, бедных, отчаянных или уже зависимых людей по укороченной версии жизни легендарного царя Мидаса. Аполлон проклял ослиными ушами — аномально скоротечный некроз тканей наружного уха. Дионис наделил даром превращения всего живого и неживого в золото — парез и локальный паралич. Не мог употреблять пищу из-за особенности дара — отсутствие аппетита, отвращение к еде, голод и обезвоживание. Наконец, смерть, и приобретение кожей характерного жёлтого цвета.       Какой-то шизофренический водевиль. Или ему просто нравится, когда страдания имеют театральную значимость. Эталонный псих.       Фламбе заметно тормозит, пока вся остальная Я-команда пытается протиснуться через двери конференц-зала (да, одновременно) (да, им пять лет). Конечно, не потому, что сам он дохуя зрелый, в любой другой ситуации лез бы самым первым; просто внутри всё ещё остаётся Роберт — один.       Ну, уже нет.       — Недостаточно смотивировался? — Роберт опускается в кресло; сначала уговаривает себя не повторять вялую шутку про отсос, потом — повторить, и так ещё пару раз. — Нужна личная порция напутствия?       — Есть вопросы.       Фламбе встаёт напротив, заставляя смотреть на себя, как на непокорённую вершину, закрывает собой косой утренний свет из окон и золотистую пыль. Голос звучит, как охлаждённый после ковки клинок, и ты напарываешься на него без шанса увернуться.       На светлом и красивом лице, собранном из всех оттенков серьёзности, на которые только способен, написано «я бы предпочёл вместо этого запустить фаербол тебе в голову, но нам нужно поговорить. словами и без рук».       … и правда лучше бы с фаербола начал. А там уж дальше — как пойдёт.       — Слушаю… — начинает, обрывается, вздыхает, — слезь со стола.       — Нет? — безотказный рефлекс на просьбу от любимого диспетчера — сделать ровно наоборот, сесть ещё глубже, проехаться ягодицами по лакированному дереву. Скрестить руки в непреклонном. — Он даже не твой.       Да-да, вот именно. Ты обтираешь задницей стол, который даже не мой. В чём тогда смысл?       — Уже есть координаты?       Роберт вздёргивает бровь. Высматривает подвох, трещину, которая с его несуществующей выдержкой обязательно проступит, но её нет. Лицо во всех смыслах чистое — от крови, от копоти, от двухдневных ран (зажило, как на собаке), от эмоций.       Он что, правда остался с ним наедине поговорить о работе? На рабочем месте. Вот это разрыв. Это… странно, и прогревать беседу не в его стиле, но — раз спрашивает.       — Сегодня ближе к полудню должны быть. Удалось сузить круг поисков благодаря анализу грунта, который соскребли с шин.       — Грунта, блядь, серьёзно? Может ещё по маятнику погадаем?       — Можно. Не знаю, правда, как это поможет, но ты дерзай.       Фламбе издаёт сдавленный смешок, хмурится вовнутрь. Выглядит всё это, мягко говоря, не очень. То немногое, что Роберт действительно знает про огонь — запертым он быть не любит. Даже там, где чувствует себя дома. Из-за этого эмоции кажутся нечитаемыми, и это волнует и бесит. Вроде как когда слышишь запах горелой проводки, но не в состоянии понять откуда.       Вот он и тыкает наугад. В надежде, что если и ебанёт, то хотя бы не с концами.       — Переживаешь? — наклоняет голову, дозирует участливый тон. Хоть одной каплей больше и всё, пиши пропало. — Одно дело случайная встреча с бывшим, и совсем другое...       — Не неси хуйню.       Роберт внутренне подбирается, но этим и обходится. Никаких «с псиной со своей так разговаривай» или «тебя это ебать не должно» или взрывов на периферии. Значит, выверил верную дозу.       Фламбе ёрзает на столе, чуть переминается, перенося вес на другую ногу. Носок красного сапога сдвигается, упирается Роберту в ботинок. Случайно. Наверно. Или нет.       Он поднимает голову, чтобы точно убедиться.       Загустевший взгляд, похожий на камешки кровавой яшмы, смотрит ему на бёдра, на разведённые колени, как смотрят на любимое место в баре напротив дома, которое в самый паскудный вечер из возможных вдруг оказывается занято хер пойми кем.       Роберт приподнимается-опускается на кресле, давая понять, что взгляд не остался незамеченным, но он не исчезает. Только наглеет, упирается в ширинку.       И если бы они не были в этот момент на работе, если бы это не была их первая коммуникация тет-а-тет за два самых медленных выходных дня, может быть, Роберт бы даже пошёл ва-банк. Расставил ноги шире, потянул за руку, предложил сесть удобнее. Возможно, даже воспользовался бы примитивнейшим приёмом в этой неравной игре, взял на слабо. «Ты думаешь я этого не сделаю? Я тебе сейчас покажу!»       Носок сапога выдвигается, едва ощутимо наступает на пальцы.       Большой шаг вперёд для того, кто вместо разговора предпочёл улететь навстречу солнцу — большой шаг назад для того, кто самолично сорвал все тормоза и полез вылизывать ему рот. Мужчина фатальных крайностей, никуда не денешься. Казалось бы, согласно логике, это подводит их к общему знаменателю, выводит на бесстрастный ноль, но — кому, блядь, не насрать на логику, когда глаза сверху рассматривают так, будто ещё не решил, сжечь тебя на собственном костре или пробить тобой дыру в матрасе. И всё больше склоняется к тому, что выбор тут ни к чему. Сил у него хватит на всё, и даже больше.       — Ты слишком спокойный, — произносит задумчиво, щурится. Шершавый тон звучит где-то между «ты слишком спокойный, это скучно» и «ты слишком спокойный, чё бы мне такого выкинуть».       — Перед работой?       — Нет, — сапог сдавливает чуть сильнее, — рядом со мной.       Роберт чувственно прижимает к груди ладонь.       — Клянусь, у меня сейчас коленки трясутся.       — Это правильно, — Фламбе кривовато ухмыляется, улавливает иронию, но подыгрывает. — Если серьёзно. То, что мы такое упустили… Блядь. Я бы ебанулся. Я и ебанулся.       Правда? — Роберт смаргивает. Удивительно, что это как-то прошло мимо него, ведь обычно у Фламбе ебануться без огня не бывает. Но с самого утра никаких внутренних происшествий не возникало. Даже больше —       Первое, что сделал, когда проснулся два бесконечных дня назад — прошерстил последние новости, не было ли за те неполных семь часов каких-либо крупных пожаров поблизости.       Оказалось, не было.       Получается, даже когда выглядел, словно летит не иначе как на собственную смерть, смог удержать эти чувства внутри, не манифестируя их в хаос.       Роберт обводит чёрно-оранжевую фигуру взглядом, в голове ассоциативно возникает лишь одно слово — и он сразу пробует его одними губами, беззвучно. Вроде как воображать, как на дорогом возлюбленном будет сидеть красивый комплект нижнего белья, которое купил в подарок на годовщину. Ум-ни-ца.       Хотя — тут уровень интимности даже повыше будет.       Роберт жмёт плечами, заполняя почти что неловкую паузу.       — Ну, хоть у кого-то из нас двоих не должен быть фитиль короткий.       Фламбе ошарашено поворачивает голову так, что прядь волос у лба подпрыгивает.       — Ты охуел, в каком смысле короткий? — его акцент становится крепче, развязнее, задевает собой все фонетические углы. — И при чём здесь… придумай своё оскорбление, ладно? Чего ты за мной повторяешь?       — Я сказал, что ты вспыльчивый.       — А.       Резко выдыхает, врезается в пояснение, как в глухую стену.       — Я подумал, ты имеешь в виду член. Тогда, может, ты и прав.       — Может?       Посмеиваясь, Роберт заставляет себя подняться с кресла. Не то чтобы он так спешит начать работу, но вырваться из мягкой власти волнительно подрагивающего тепла, уйти из-под прицела горько медовых глаз можно только резко и через силу, как отрывать пластырь. И — всё равно медлит. Останавливается напротив, ставит ноги между согнутым, покрытым абстрактным пламенем коленом.       Фламбе как будто слегка теряется. Как будто не ожидал, что он не приварился к этому креслу и сможет так — встать, приблизиться. Теперь почти нет того безопасного (благоразумного) расстояния, в котором так легко прятать нескладные, капитулирующие реакции и движения, недопустимые для кого-то со столь натренированным телом и столь огромным эго. В злом изломе широких бровей как бы застывает вопрос «из нас двоих ты должен быть здравомыслящим, что ты, мать твою, делаешь?»       Его пальцы сжимают край стола, словно удерживая остальное тело на месте, осторожный взгляд трогает Роберта за жёсткий воротник форменной рубашки, за расстёгнутую верхнюю пуговицу и гладкий подбородок. Поднимается выше макушки, протягивается по потолку, вдоль стыка и по углам, ищет механических мух на стене. Кажется, до последнего верит, что не найдёт.       — Можешь… отключить их? — голос ещё осторожнее, звенит неудобной просьбой, трескается на округлённых гласных.       Он говорит так, словно хочет, чтобы этот вопрос существовал в вакууме, и у него не было ни прошлого, ни будущего. Определённой и обоюдно очевидной цели. Ты там это, не надумывай себе всякого.       — Силой мысли? Вряд ли.       — Своей хакерской магией, дурень.       Роберт улыбается формулировке, режет стеклянной правдой.       — Да, изнутри это легко сделать. А ещё — легко отследить, кто именно это сделал. За такое самоуправство меня по головке не погладят.       — Мм.       Насмешливые глаза мерцают заревом, пылающим где-то внутри. Оправдания, оправдания. Тут же соскальзывают по прямой, ни за что не цепляясь, замирают на его губах. И читающееся в них намерение так же прекрасно, как и ужасно.       Роберт напряжённо сглатывает и делает то, что делает всегда. Спешит предотвратить катастрофу.       — Удачи на смене.       Поднимает против воли уголки губ и старается игнорировать, как от собственных слов в груди мазутом тянет разочарование.       Фламбе встряхивается, быстро моргает, похожий на человека, которого разбудили, прервав очень-хороший-сон. И у этого человека давно не получалось спать без кошмаров. Роняет рассеянно:       — Да.       Встаёт рывком, знакомым движением, от которого воздух по обыкновению начинает вскипать и плавиться, избегает прямого взгляда. Каким-то чудом протискивает плечи, шириной с взлётную полосу, мимо Роберта, даже не задевая. Даже назло.       Всё ещё хуже, чем он думал.       Роберт едва не хлопает себя по лбу. Пиздато смотивировал, ничего не скажешь. Не для того он месяцами искал подходы к каждому из своих героев: как взбодрить, как поддержать, как придать боевой ярости.       И это — это совсем никуда не годится.       Я не могу его таким отпускать. Я не хочу его таким отпускать. Приятно выравниваются на невидимых весах. В кои-то веки.       Он вытягивает руку, смыкает пальцы вокруг сильного запястья перед тем, как успевает это хорошенько обдумать. Хотя бы потому что — вспышка, рефлекс, немедленная демонстрация насколько это хуёвая идея. Ведь быстрее огня ты никогда не будешь.       Но Фламбе сдерживается. Только разворачивается, свистяще ударяя хвостом по воздуху, сжимает кулак и почти сразу разжимает. Тяжёлый тлеющий взгляд из-под бровей, гневно приоткрытые губы в непроизнесённом: ты сказал всё что хотел, хули тебе ещё от меня надо…       блядь.       Роберт смотрит на это перекошенное выражение, ухмыляется тихонько. Согласен. Блядь.       Задуманное он делает кристально понятным от первого до последнего движения, касания, вздоха. Не хочет получить по ебалу за то, что его намерение было растолковано неверно. Как раз наоборот. Согласен получить только за «ты чё вытворяешь» и «совсем ебанутый» и «блядь-блядь-блядь».       Всё это сейчас написано у Фламбе на лице. И, тем не менее, нос Роберта всё ещё не смяли в какую-либо из сторон.       Его рука обессиленная и размякшая, словно он её обесточил, лишь бы не чувствовать всего этого. Тяжёлая, как и вся струящаяся по венам мощь. С порозовевшими мозолистыми костяшками, ухоженным овалом ногтей, выжженными фолликулами на внешней стороне ладони и фалангах, аккуратно и чисто сросшимся швам на срезанных пальцах. Конечно, пришить их обратно тогда не удалось бы, но медицинскую помощь смогли оказать достаточно быстро, чтобы спасти нервные окончания. Любопытное дело. Роберт и не знал, что действительно запомнил то, что ему рассказали о произошедшем после ареста.       Дыхание уже касается кожи — всё ещё не горящей, а значит до кости уязвимой, и Роберт поднимает на Фламбе глаза.       Я знаю, тебе не нужно моё сочувствие. А ты знаешь, я не прошу прощения. И всё же —       считай это моим долгом. Быть нежным там, где раньше была боль.       Закрепляет клятву, прижимаясь губами к центру ладони, пахнущей смесью тёплых специй и солнцем. Вкладывает вместе с поцелуем непреложный завет.       — Разъеби там всех.       Как бросить спичку в цистерну с бензином и забыть убрать голову.       Фламбе медленно закрывает-открывает веки, словно не уверен, что когда откроет — рука, поцелуй, Роберт — всё останется на месте, не исчезнет и даже не перепутается. Проглатывает оцепенение, как обоюдоострое лезвие, открывает рот, но ни звука не выходит.       В голову закрадывается своевременная мысль. Интересно, он в постели такой же? Напрочь теряет слова, зато этого дыхания и этого взгляда становится в двести раз больше.       Прочистив горло, он пробует снова. Заевшая, дёрганая ухмылка на бледных губах похожа на выломанную створку окна, которую буря ебашит об раму.       — Ты же понимаешь, что это плохое напутствие герою от диспетчера?       У него снова разрежённые вдохи и выдохи, будто сквозь дырявые лёгкие, и охренеть какие розовые кончики ушей. Могучее тело бесславно подводит — в который раз.       Роберт понимающе прищуривается. Это всё что тебя волнует? Я тебе не верю.       — Значит, я говорю это тебе не как диспетчер.       Фламбе уже гримасничает, вроде собирается огрызнуться, но вовремя понимает, что ответ на следующий, самый прозрачный вопрос «кем ты для меня вообще можешь быть, если не диспетчером?» — это не то, что хочется услышать в обтыканном камерами конференц-зале утром в понедельник.       Неохотно освобождает руку, гордо выпрямляет плечи. Немного невпопад кивает, запоздало принимая клятву. Выглядит сейчас так, словно способен облететь всю Землю вокруг, вернуться на это же самое место, прежде чем Роберт успеет договорить «ты куда бля-», и даже не вспотеть.       А, может, так оно и есть.       После всего Роберт прячется в кафетерии, заливается крепким кофе и ненавистью — но, сука, даже здесь. Долбанный золотой магнитик в виде сердца на отливающем сталью боку холодильника. Роберт не ебёт, давно ли он тут и откуда вообще взялся, но для его драгоценного существования буквально не придумаешь момента хуже. Хотя начиналось всё неплохо —       Расшифровка заканчивается ровно к двум часам и двум минутам, выдаёт координаты. Промзона за городом, официально ныне недействующее промышленное предприятие, когда-то производящее гастрит и кариес — ну, то есть, много сладкого, кислого и шипучего (тоже официально). Из неофициального — под ним есть ходы. Действительно глубокие, выходящие за пределы территории, планы которых Роберт так и не смог добыть. Регулярные превышения потребления электроэнергии, пока предприятие ещё работало. Ну и то, что несколько лет назад его разъебали в труху, с количеством смертей превосходящим количество сотрудников. Расследование показало, что взрыв произошёл не изнутри, как оно обычно бывает — халатность, нарушение правил эксплуатации, кто-то с сигаретой уснул. Нет, его подорвали снаружи.       Если так подумать, они и не прятались особо.       Во избежание возможных сюрпризов, выскребает из сети обрывки досье, которое всё равно мало чем помогает. Настоящее имя неизвестно, возраст неизвестен, место рождения — Ист-Энд. Из способностей: аурокинез, трансмутация, золотое воплощение… Какая же херня. Боже, лишь бы у его героев-неформалов не оказалось золотых интимных пирсингов.       Роберт созывает придурков на базу, хватает из стакана позолоченную ручку, дозаполняя брошенный утром отчёт, суёт в факс, и вытаскивает из-под стола спортивную сумку.       В ней — маска и сине-белый костюм с разрезанной молнией буквой М на груди, и астральный пульсатор во внутреннем отсеке. Ты идиот. Да, он завещал Мехамена для угроз посерьёзнее, чем облава на нарколабораторию, но– Ревнивый идиот. Но также он давно думал о том, чтобы поддержать команду непосредственно в поле, ведь ничто не сближает сильнее– Ревнивый и отказывающийся это признавать идиот.       Его первые слова тонут в гаме и бурных возгласах и в реакции, которую ну никак нельзя было предугадать (нет).       — Э-э, ты кто ваще такой? Мы тебя не знаем.       — Раскомандовался тут. Где Роберт?       — Мальчик, ты потерялся?       Вот суки.       Роберт сдержанно ржёт, замирает на несколько секунд в знаменитом «ага-ага, хорошо, я подожду», прежде чем начать их оверпрофессиональный брифинг.       Встречается глазами с непривычно тихим Фламбе, чей задиристый говор не прорезался сквозь общее веселье; успевает заметить лёгкую, задумчивую обескураженность, за секунду до того, как она сменится вредной ухмылкой, и взгляд пройдёт жаром по ушитому костюму, словно уже в заблаговременных поисках как его потом снимать.       Роберт не сомневается: это не про «прячу истинные чувства за фасадом, когда ты меня видишь». Совсем нет. Обе эти эмоции истинные, таранно-настоящие. Он улыбается и смотрит как человек, что не смирился с поражением, но принял его, наступив себе на горло, сделал выводы и использовал как топливо, чтобы стать ещё сильнее. «Прошлые два раза, что я встречал тебя в этом костюме, закончились для меня весьма паршиво». Ну, бог любит троицу.       — На разведку? Вы? Человек-фейерверк и железная задница, которую видно за три морские мили? Считай, наша конспирация накрылась ещё до того, как началась.       Толковое замечание, Визи стоит слушать, когда речь заходит о рекогносцировке. Впрочем, других вариантов нет. Планы нижних этажей, хоть убей, Роберт так и не нашёл, сквозное зрение ни у кого так и не развилось, но зато его технический аналог есть у Мехамена.       К тому же, никакой конспирации не будет.       Не для того он с утра любовно натирал свой металл (и это не то, что вы могли подумать) и на своих плечах поднял этот отряд самоубийц, чтобы сейчас шхериться по углам и обтирать задницей землю.       Вокруг светло и пустынно, каркас старого здания за спиной оживает немелодичным и скрипучим на ветру, где-то внизу слышна стройка. Жарко и солнце шпарит прямо с зенита. Роберт не хочет тратить лишнюю энергию на встроенный в костюм кондиционер, поэтому вытирает пот с глаз. Врубает сканер, и визор любезно просвечивает обглоданные кости завода. Внутри он замечает несколько турелей последней модели, в узких лазах противопехотные мины — всё с системой «свой-чужой», конечно. Повсюду копошатся бело-золотые личинки, но, честно, он думал, их будет больше. Система Мехамена не детектирует ничего взрывоопасного. Ну, пока рядом не приземляется Фламбе.       Снимает солнцезащитные очки, смотрит вдаль, прикусывая кончик дужки. Роберт на секунду отвлекается, потому что: кристаллики пота на груди, прилипшие к влажному лбу пряди, кровь, прихлынувшая к щекам, как после хорошего… догонялок. Хороших догонялок.       Ну а что, им тоже не сильно больше пяти. Пять с половиной.       Уже спустя несколько минут совместного полёта предложил проверить на мощность его двигатели. Покружил вокруг, как горящая муха, как бы провоцируя, и улетел вперёд, оставляя за собой след из огня, мальчишеского хохота и оскорблений-каламбуров. Роберт никогда ещё не видел его в таком поистине диком настроении, потому повёлся хотя бы из любопытства.       Следил за своей резвой кометой через захват цели, несколько раз отговаривал свою систему от автоматического выпуска самонаводящихся снарядов (это было бы некстати, к тому же, он и сам справится), петлял и преследовал меж лабиринтов стеклянных небоскрёбов. Незаметно сбрасывал скорость за мгновения до того, как огромная железная рука схватит горящее тело (только тс-с, никому).       Главное, что теперь у Фламбе восхитительно частит пульс и улыбка победителя слепит пуще солнца, а значит — поддаваться того стоило.       Роберт оттягивает ещё несколько секунд, поворачивает свою махину, наклоняет корпус, чтобы удержать взгляд и вызвать реакцию. Захлебнуться в быстром перестуке сильного органического сердца, грохочущего на всю кабину, поймать расширившиеся — точнее, расширяющиеся, в реальном времени — зрачки, упереться глазами в алеющий на термокарте источник огня, который никогда не исчерпается и не погаснет — разве что вместе с ним.       Роберт неуютно ёрзает в кресле, чувствует что-то опасно похожее на похоть. И чем выше балл неуместности по шкале Робертсона, тем сложнее от неё избавиться. Сейчас он почти дотягивает до сто. Из ста.       Сможет ли детка когда-нибудь полюбить его металл? Детка, да — называть его так оказывается особенно просто, когда ты в панцире гиганта весом в несколько тон. Сможет ли добровольно вложить собственную талию в его нечеловеческую ладонь? Клянётся, подошла бы идеально, палец к пальцу. Сможет ли когда-нибудь оседлать его усиленную гидравликой ногу, потереться тяжёлым пахом о коленные сочленения? Прокатиться на них, неконтролируемо хватаясь в пылу за массивные фаланги? Припасть ладонью и лбом к нагретому корпусу, пока ранний оргазм выкручивает жилы, поднять взгляд, прекрасно зная, что смотрит Роберту прямо в глаза?       И он сам в этот момент мало что смог бы сделать (потому что одной рукой), проговорил бы нечто вроде «ты сумасшедший» рокочущим, мучительно властным голосом, от которого дрожат кости, а потом — искал бы снова замены запчастей, потому что половина поплавилась к херам. Но — ни секунды об этом не пожалел бы.       — Пиздец.       Иначе не скажешь. Правда, понятия не имеет о чём он, но это абсолютно верная оценка.       — Ты за этими балками, как слон за фонарным столбом, — Фламбе гиенит, облокачиваясь на ошмёток стены, ощерившийся ржавыми погнутыми штырями.       — Помолчи.       Помолчи, да. Скоро уже прибудут остальные, а Роберт, кроме того, что довёл себя до каменного стояка, так нихуя и не сделал.       Инвертированные турели, которые теперь воспринимают чужих как своих и своих как чужих (Визи притащила терминал от вырубленного охранника, и Роберт вовремя сообразил — перенастроил режим огня с головы на конечности), и сами неплохо справляются, стреляя на опережение в тех, кто решает подойти слишком близко.       Кажется, Я-команде вообще ничего и делать не надо. Но что, зря приходили что ли?       Оказывается, противников они недооценили. Чуваки в белых костюмах и золотых побрякушках дают отпор кто во что горазд — размахивают холодным оружием (позолоченным, естественно), отстреливаются пушками без серийных номеров, какой-то кастомной сборки. И у них всё очень хорошо получается. Сами посудите: они хорошо горят, хорошо слепнут, хорошо уходят в отбой с невидимой ноги в голову, хорошо вязнут в грязи, и хорошо попадаются под выстрелы из бластера и под плазменные сети.       Талантливые люди, не зря в банду взяли.       Роберт не раздаёт команд, не выкрикивает приказы в наушник, не дрочит никого строгой тактикой. Как уже давно уяснил: он не офицер, а они не солдаты. Но долгая дорога, вымощенная искренней сплочённостью, даёт свои плоды лучше любой принудительной, запихнутой в глотки дисциплины. Они действуют слаженно, помогают и прикрывают друг друга, верят в то, что делают, и выглядят охуенно. И ты можешь быть гениальным стратегом, можешь быть напичкан имплантами по самые яйца, можешь иметь армию из чистого золота, но ты ничего не сделаешь самоотверженным бешеным ублюдкам, прошедшим через крещение огнём.       Это оверкилл, думает Роберт. Есть одно «но» — среди них нет Мидаса.       Правильней было бы окликнуть Фламбе на этом празднике света и метафорической смерти, и спросить «что нам ожидать от него, ты ведь его лучше знаешь», если бы от мысли вообще задать такой вопрос, язык в узел не скручивался.       Ещё пару ребят для подстраховки из СДС подкатывают очень скоро, готовые собирать жатву и передавать полиции под арест. Кого-то приходится выковыривать из затвердевшей грязи, кого-то выпутывать из сетей или как собакам-поводырям вести за собой, но это уже не их забота. Их забота — найти путь под землю, открыть двери лаборатории и, в идеале, поднять её на воздух.       Возможно, вместе с создателем. Как повезёт.       Роберт себя одёргивает, хлопая по щеке. Сверяется с терминалом, просвечивает внизу и вдалеке вспыхнувшие красным на сканере, взрывоопасные цистерны, и теперь он знает, как к ним пройти. Тепловизор с прискорбием сообщает, что на нижних этажах нет ни души, всё голубое и синее и отрешённо холодное, но это ещё ни о чём не говорит. Всё-таки когда твой противник может превращать своё тело в бездушный металл, его не сложно перепутать, скажем, со шкафом.       Мехамен печально (и ожидаемо) не пролазит в узкие коридоры, поэтому свою жопу из костюма приходится вытряхнуть, сунуть пульсатор в специальный отсек на поясе. Роберт старается не выказывать при команде разочарования от того, что все шесть чувств словно разом притупляются. С другой стороны, злость и ненависть никуда не делись, и на чистый человеческий организм они оказывают эффект не хуже, чем мощь ядра звезды на цельнометаллического равнодушного робота. Уверен, железная ипостась ему даже не понадобится, чтобы устроить сукиному сыну золотую лихорадку и заставить тошнить слитками.       Поднимает запястье с загруженной в мобильный терминал картой, шагает вперёд, но его тут же отодвигает назад тёплая рука в решительном «ну куда ты лезешь, безкостюмный».       Роберт прячет улыбку в тени, не противится этому искреннему порыву. У Фламбе за спиной, может, и не видно нихрена, но зато тебе ничего не страшно.       Они бредут сумасшедшим паровозиком по освещённому одной лишь пламенной рукой коридору где-то с минуту, пока Призме это не надоедает. Она без спроса выламывает пляшущий жёлтый свет из огня, стабилизирует и усиливает его, толкает вперёд и вверх, под гнилые своды потолка.       В коридорах становится в два раза светлее, и ещё в три — более жутко. Теперь то и дело виднеется испещрённый записями и цифрами бетон, как в палате у умалишённого, тёмные склизкие потёки на стенах, толстые чёрные провода, тянущиеся вдоль и пропадающие словно бы в никуда. Пахнет плесенью, аммиаком и серой.       Встречающиеся на пути широкие, раздолбанные провалы комнат напоминают щели в выбитых зубах, но, помимо сгоревшей мебели и остовов оплавленной техники, внутри никого нет — ни живых, ни мёртвых.       Мидас явно многое привёл здесь в относительный порядок, чтобы оно снова хотя бы заработало, но разгрести и восстановить их, видимо, не хватило сил, или средств, или нахуй оно было не нужно.       За очередным поворотом Роберт сжимает-разжимает кулаки. Неужели его правда здесь нет? И что это: просто случайность, или тот что-то знал и умышленно бросил своих людей под их весёлый бронебойный поезд?       Дверь лаборатории на электрическом замке. Роберт отступает, зарываясь в терминал, думая, как вернуть питание, но через несколько секунд её молча вырывают мощным ударом из стены.       Да, ладно, хорошо, так тоже можно.       — Давай, хацкер, не тормози.       Сама лаборатория оказывается на резервном. Внутри светло, влажно и тепло как в теплице, и гудит вентиляция. К запахам серы и аммиака примешивается что-то до ужаса, до стонущей в жилах крови человеческое, но он не может понять что.       И, конечно, здесь тоже никого нет.       Отвратительный день.       Роберт старается реже дышать, переводит взгляд с цистерн на лицо Фламбе. Ожидает увидеть сразу многое: недовольство, раздражение, злость, разочарование.       Но там нет ничего из этого.       Не успевает сформулировать свои мысли по этому поводу.       — Я сделаю. Уходите.       Что? Зачем?.. Ах да.       Тревожное и болезненное «ты уверен?» чуть не срывается с языка, но Роберт вовремя захлопывает рот. Ни за что не оскорбит Фламбе таким вопросом. Поэтому поворачивается на выходе, чудом не спотыкаясь о дверь, ловит решительный взгляд, который почему-то уже на него смотрел. Кивает одобрительно и подбадривающе.       Фламбе весь оборачивается в самодовольную ухмылку, словно видит насквозь безо всяких сканеров и визоров, наигранно качает головой, и его губы шевелятся, выписывая непривычное построение гласных — непонятно, потому что уже далеко и, возможно, потому что не по-английски.       Свет от вспыхнувших напоследок глаз пульсирует в сознании словами.       Я вернусь, не ссы. Кто я, если не грёбаный феникс?       Бежим.       Бежать всей ватагой обратно на поверхность весело и почти не страшно, терпеливо дождаться, пока из геенны огненной не вырвется невредимая фигура — страшно и совсем не весело.       Роберт уже в приятно остывшей кабине, сознательно отказывается становиться чуть менее человеком и смотреть вниз. Система сама детектирует толчки под землёй, но это и так чувствуется. Встревоженное воображение так и норовит подкинуть пару сценариев, как тонны мёртвого бесцветного бетона хоронят под собой самую яркую душу — ну так, из зависти. Он отвлекается на разговор, на успокаивающий гул процессора, и на бубнёж системы, которую попросил во всех технических подробностях доложить о состоянии костюма — без причины и просто так.       Врата из ада раскрываются ровно через минуту, как землю трясёт в последний раз.       Фламбе вываливается наружу, весь влажный и в серой пыли, откашливается и отряхивается, как кот от воды. Кланяется под немногочисленные, но бурные аплодисменты.       Роберт думает, что собственное лицо треснет от улыбки, но, на его удачу, сейчас оно скрыто за слоями металла. Его не видно, а значит, он может сделать так:       — Выёбываешься.       Фламбе задирает голову на чугунный голос. Закатывает глаза, тяжело стонет-фыркает.       — Да ты заебал.       Все смеются, и Роберт смеётся, и на мгновение кажется, что всё закончилось не так уж и плохо.       Сраный золотой магнитик улетает в мусорку как раз в тот момент, как широким шагом в кафетерий заходит Фламбе. Дело уже к вечеру, и к этому моменту он снова чист и свеж, с мягкой распаренной кожей, пахнет мёдом, а не огнём. Недоумённым взглядом повторяет траекторию полёта, в мусорку не заглядывает, но смотрит на Роберта, хлебающего кофе и давящегося желчью (и немного вожделением).       — Чем ты опять недоволен? — открывая дверцу обезмагниченного холодильника, достаёт высокий пластиковый стакан, вбивая в его центр трубочку. — Мы победили, пересажали кучу дилеров, никого не убили, уничтожили нарколабораторию. Всё как по учебнику.       Да-да, вы молодцы, вздыхает Роберт, облокачиваясь на автомат. Праздник вышел что надо. Жаль только, что виновнику торжества не вышло свечки засунуть… куда нужно было.       — Но мы не взяли Мидаса, — озвучивает, потому что а что тут скрывать? — Этой мрази там просто не было.       Он не забыл: отсутствие каких-либо предполагаемых, ожидаемых, логичных, в конце концов, эмоций, когда они вошли в лабораторию и поняли, что под землёй никого, кроме. Казалось, узнал его достаточно хорошо, чтобы примерно догадаться какой будет реакция. Например, что она хотя бы будет, блядь.       Тогда не было времени об этом подумать, но сейчас…       Может, не так уж и хорошо ты его узнал?       Может. И это — первая худшая вероятность за день. Второй была вероятность умереть.       — И что?       Фламбе садится на один стул, на второй складывая ноги, заставляя оба натужно скрипеть. Если вдруг тебе тоже захочется присесть, вариантов остаётся немного.       — Он алхимик и преступный гений, а не боец. Без рычагов давления и своей свиты он, считай, бесполезен.       А, да? Алхимик и преступный гений? И где же была эта информация несколько часов назад?       — То есть его трость-меч, это так, в жопе поковыряться?       — Ну. Для обычного человека он всё ещё может быть опасен, да.       Роберт разводит руками.       — И теперь его опасная-для-обычного-человека золотая срака наверняка будет поджидать меня у подъезда.       Фламбе выпускает изо рта трубочку, слизывает с губ светлую сыворотку и гадкий смешок.       — Принцесса испугалась хулигана? Бобби, тебя до дома проводить?       — Я очень рад, что тебе весело. Потому что мне нет. — Поднимает руку, начинает демонстративно загибать пальцы: — Мехамен сорвал ему сделку, разъебал базу, уничтожил его детище, посадил его людей за решётку. И ты хочешь сказать, он не придёт мне мстить?       — Не придёт.       — Ты намекаешь, что он такой же долбоёб, как и мы?       — Что?       Блядь, ну и кто из них двоих ебанутый?       — Я наблюдал за вами с балкона, — Роберт выдыхает, начинает медленно и обстоятельно, как с ребёнком. — Он видел меня. Мехамен появился спустя несколько минут, как началась драка. Он не сможет связать два этих события друг с другом?       — Сможет. Но не свяжет.       — То есть долбоёб?       Странно для так называемого «преступного гения», не находишь?       — Нет. — Теперь уже Фламбе вздыхает так, будто объясняет ребёнку. — Я его обманул. Соврал, что вызвал подкрепление из СДС, и что оно скоро прибудет.       Роберт затаивает дыхание, потому что — Фламбе вдруг перестаёт на него смотреть. Опускает руку со стаканом на колени, нервно двигает сжатыми губами, сводит брови в выражение сожаления и злости на себя за то, что вообще открыл рот. Вообще зашёл сюда. Крайности, крайности.       Глаза темнеют и густеют, красиво и страшно.       Но, раз заговорил — надо договаривать.       — Он… посмеялся надо мной. Сказал, я, наверно, совсем расклеился, раз не справлюсь в одиночку. Но, — побитый голос каким-то чудом выруливает в нейтральное, — сам понимаешь, жертвенность, вся хуйня.       Жер… тве… нность?..       Сначала хочется расхохотаться. О да, перетерпеть пару подколов, которые — и ты это знаешь — и близко не стоят к правде, чтобы в перспективе уберечь любимого диспетчера от незаслуженной петрификации. Велика жертва. А потом вспоминает —       не забыл, с кем разговариваешь?       С тем, кто оборонительно покрывается шипами и начинает огнём плеваться, стоит лишь тронуть его эго пальцем. Или просто — дать понять, что ты способен до него дотянуться.       С тем, кто выместил злость, устроив в парке поджог после нескольких безобидных шуток от друзей. Друзей. А тут… говоришь, натянутые отношения?       Добровольно и нацелено подставиться, позволить потыкать отравленными иголочками в мягкое и хрупкое. Тому, чьё мнение когда-то значило больше, чем хотелось бы. Честно держаться. Держаться, пока не нападут первыми, не зажарить ублюдка преждевременно. Серьёзный успех для пироманьяка, и ещё серьёзнее — для высокомерного пироманьяка.       И наверняка там, в утреннем сумраке многоквартирных домов, под жёлтым светом фонарей, в какой-то момент тоже был вопрос:       ради кого я это только что сделал?       Маленькими жертвами. Маленькими, Роберт, ты помнишь?       Фламбе коротко мотает головой, словно вытряхивая ненужное, высоко жмёт плечами.       — Вот Мехамен и появился. Ну а ты… просто безобидный диспетчер.       — К которому ты наведываешься в гости в четыре утра? — усмехается, дополняя свою бледную характеристику.       — Да, я сказал, что мы трахаемся.       — Очаровательно.       Несколько чертовски длинных мгновений Роберт наблюдает, как кончик трубочки снова исчезает во рту, и смазанной тенью втягиваются и без того впалые щёки. И он совершенно ни о чём не думает, совсем не видит схожести, и не проводит никаких ассоциаций, абсолютно точно нет.       — Я просто считаю, что ты перебарщиваешь, — говорит Фламбе наконец, после оглушительного сёрбания. — Мы его ослабили. Отрезали от банды, теперь он один. Может, он уже сожалеет.       Ему не послышалось? Сегодня что, межнациональный день прощения или его кто-то без спроса в пасторы записал?       — Сожалеет, — Роберт выворачивает уголки губ вниз, вдумчиво кивает. — Да, ты прав. Может, его вообще не было на базе, потому что он пошёл и сам сдался полиции. Или, подожди, — экспрессивно тычет в потолок пальцем. — Точно, он наверняка прямо сейчас стоит на пороге СДС, просит зачислить его в «Феникс». — Подходит к окну, отодвигая жалюзи. — Хм, странно, там никого нет.       Это представление слишком топорное и едва оказывает эффект.       — Ты не понимаешь, как то, что мы сделали, может изменить кого-то. Ты просто не хочешь давать шанс…       — Не хочу давать шанс? Я? Да если бы я вам, сраным оболтусам, не дал тысячу и один шанс в первую неделю работы, сейчас бы опять сидели за решётками и драили сортиры зубной щёткой.       Фламбе едко хмыкает.       — Это твои представления о тюрьме?       — Ага, потом как-нибудь расскажешь как оно там.       Роберт начинает терять самообладание, в комнате становится теплее, и очень тянет покурить. Но уже чувствует: вряд ли выйдет отсюда, пока они или не добазарятся до охрипшего горла, или то, чем он курит, не будет разбито в мясо. Или — даже от мысли о том, чтобы высечь огонь из зажигалки не станет тошнить.       Фламбе шумно поднимается, сминая в кулаке стакан. Подходит медленно и вплотную, не преминув использовать все преимущества разницы в росте. Нависнуть, загнать в угол. От резкого перемещения горячего воздуха заставить глаза слезиться. Эта плотоядная улыбка на обескровленных губах перетряхивает внутри всё худшее; в неё хочется то ли вгрызться зубами, то ли стереть её поцелуем.       — Признайся, ты не хочешь отпустить ситуацию, потому что ревнуешь.       О, конечно, признается. Сразу после того, как ты признаешься, что у тебя эго ранимее воздушного шара. То есть, никогда.       Роберт врёт и не дёргается.       — С чего мне ревновать?       Но Фламбе ответ и не нужен, потому что он уже знает. Говорит дальше неторопливым, вязким, сыпучим голосом, от которого сердце начинает быстрее качать кровь, и отнюдь не в направлении мозга.       — Так зациклился на том, чтобы поймать моего бывшего. И только из-за того, что ему повезло делать со мной то, чего не можешь ты, — прищёлкивает языком, укоризненно и насмешливо. — Как мелочно, как недостойно национального героя.       Роберт не может это слушать. Если Фламбе продолжит пиздеть, то точно узнает что ещё недостойно национального героя.       Может, того и добивается, конечно.       — Только из-за этого? Только? Ты ебанулся, ты себя слышишь?       По всей видимости, да и да. И он это серьёзно.       От дыхания дракона плавится лицо, от ухмылки — слишком паскудной, слишком понимающей весь тот пиздец, что происходил и происходит у Роберта в голове — становится дурно. Грудь почти касается его, вздымается тяжело и надсадно, будто внутри неустанно работают гигантские инфернальные домны, и им ничего не стоит пережевать в прах и золу твои мясо и кости. Если будешь паинькой, может, они даже сделают это быстро, или так, чтобы понравилось. Кипящий взгляд останавливается на губах, как и утром — томительное ничего перед катастрофой.       Но Роберт не видит нихрена из того, что происходит.       Приметил первую искру, и полез безжалостно потрошить коробку с пиротехникой.       — Хорошо, — клацает глухо, действительно зло. — Как насчёт того парня, а? С ведром на башке. Может быть он тоже обо всём сожалел. Уже на следующий день хотел отвалиться от Красного Кольца, начать новую жизнь на благо человечества.       Пламя ярости заразно. Оно распространяется быстрее мысли. И если ты в нём не живёшь, ты в нём сгораешь.       — Но ты не дал ему такого шанса. Потому что ты его убил.       Молодец.       Предотвратил катастрофу, снова и как обычно.       Ну и что, что при этом тебя насмерть сбило и размотало по асфальту спортивным хот-родом Ferrari Testarossa с самопальной проекцией пламени на капоте. С кем не бывает, да?       — Блядь, Фламбе.       Огонь вспыхивает, и Роберт едва успевает отскочить. То ли инстинктивно, то ли реально от страха. Всё сложно в плавящейся на глазах реальности, трудно сказать, трудно подумать. Но он всё равно тянет руку. Похуй, что горячо, что сам долбоёб, что впереди только самый мучительный вариант его скорой смерти и никакой жалости.       — Я не это имел в в…       Как ни странно, протянутая ладонь с трогательно расставленными пальцами всё ещё цела. Её не сожгли до кости, не откусили, не раздавили в кашу. Кожу больше не печёт, потому что и огня больше нет. Казалось бы, ну, коснись, попроси прощения, по пунктам объясни где только что проебался, беспорядочно мешая слова и прикосновения, которые сам себе запрещал, ты ведь умеешь.       Огня больше нет, но есть взгляд. Как глухая стена из мёртвого, бесцветного бетона. Он трезвый, ясный и пугающе осознанный.       И от этого — действительно становится страшно.       — Надо было оставить тебя там подыхать.       Целёхонькая рука ещё несколько секунд висит в воздухе, но уже ни к кому не тянется. Перед тем как упасть обессилено.       Коробка с пиротехникой, да — срок ещё не вышел, но ты сам полез в неё своими идиотскими пальцами, нарушив все писаные и неписаные правила безопасности. Конечно, она взорвалась. Но, вместо лица, или пальцев, разворотило кое-что посерьёзнее. И Роберт даже не может осознать насколько — не знает, что с этим делать.       На всякий случай он засыпает побольше зерна в кофемашину, боится, что позже на это просто не хватит сил, выходит-таки покурить — и ещё раз, и ещё… — и остаётся на ночную смену. Меняется с Галеном, даже не дослушивая его искреннюю благодарность. Чейз приходит чуть позже, по просьбе хватает Бекона на руки, чтобы приютить малыша до завтра, и ему достаточно одного взгляда —       — В нормальной ситуации я бы сказал «даже не вздумай». Но вижу, что ситуация уже далеко от нормальной.       И показывает пальцем куда-то в район шеи. Роберт опускает глаза и видит почерневший, опалённый кусок воротника. Наружу рвётся ломкое и неуместное «это не то, что ты подумал» или «ничего не было», ведь это действительно не то, что он подумал, и ничего и вправду не было. Но в то же время — это именно то, что он подумал, и да, всё было.       Чёрт знает что вообще.       Герои, которых берут на ночную, или со своей природной иллюминацией, или с ночным зрением, так что проблем никаких нет. Прикольно, только очень скучно. Роберт сидит в офисе окаянным призраком, подсвеченный тусклой лампой и бирюзовым экраном программы. Между вызовами переключается на сделанную за сегодня запись, выгруженную на внешний носитель из памяти Мехамена. Пока выгружал, всего на пару секунд стопанул кадр со слегка смазанной в движении чёрно-оранжевой фигурой, словно пойманной в моменте ритуального танца. Система, снова продемонстрировав чуть больше сознания, чем у неё должно быть, гордо сообщила, что объект так или иначе присутствует в кадре на восьмидесяти семи процентах снятого материала. Будь у неё ещё чуть больше сознания, точно бы выдала: «иди воюй, придурок, харе пялиться».       Совсем охуела. Надо бы форматированием пригрозить.       Так и не дождавшись за ночь вызова на какой-нибудь крупный пожар — ну так, чтобы с кучей смертей, с обвалившимся с небес небоскрёбом, воплями и выбитыми стёклами, — Роберт выламывает себя из кресла и заставляет вернуться домой.       Бросает на пороге спортивную сумку, подходит к плите и зажигает конфорку с мыслями продолжать обливаться кофе, курить и ничего не есть. Начинает тянуться за банкой с зёрнами вопреки абсолютной уверенности в том, что так и не успеет её достать. Просто и безосновательно.       Перед тем, как отъехать от удара по затылку в блаженное ничего, в голове даже вспыхивает усталое:       сука, ну опять что ли?..       Стоит признать, он ничё так, только вблизи ещё отвратительней.       «Ничё так» это тебя по голове приложили, совсем мозги вышибло?       — Приходится убивать в моей же квартире, потому что тащить меня тебе уже некуда?       Мидас опирается сзади на тумбу, скрещивает здоровую ногу с неподвижной протезированной в парадно белых брюках — в аккурат в том же месте, где два дня назад… нет, даже не хочет сейчас вспоминать об этом. Трость прислонена к той же тумбе, чуть в стороне, обманчиво безобидная.       Роберт незаметно шевелит стянутыми верёвкой руками и ногами, просто чтобы не затекали. Чел явно не дилетант — связано на совесть.       — Не переживай, я не бездомный, — не думал, что насквозь пропитанный характером кокни может звучать так мерзко. — У меня есть схрон, есть и люди. Но ты наверняка догадался.       Не то чтобы. Но бандюков действительно было маловато, и это Роберт заметил. Списал, правда, на то, что просто немногие согласились носить эти дебильные костюмы.       Значит, всё же бросил часть своих под поезд. Интересно, выбирал ли он их по бесполезности, по наименее удачным рожам, или вообще не выбирал?       — Может оно и к лучшему, — разводит по сторонам ладони, тут же их громко схлопывая. Даже от этого в башке звенит. — Давно надо было сменить ту развалюху на что-то посолидней. А то портретов — море, а камина, над которым повесить, нет.       И что за грёбаный извращенец его только пишет? Впрочем, ладно, не хочет лукавить даже перед ликом смерти, иначе придётся признавать, что у Фламбе хуёвый вкус на мужиков — а это не так.       Яркий свет ебашит прямо в лицо, превращает человека напротив в силуэт, но всё равно можно рассмотреть правильную челюсть с ямочкой, гладкий подбородок, тонкие очерченные губы, перманентно застывшие в какой-нибудь из вариаций шизофренических улыбок. Глаза у него ядовито жёлтые, но, по счастью, почти всегда в тени шляпы.       — Да, стоило догадаться, что ты… такой. Раз я этим тебе услугу оказал, может, не станешь убивать?       Мидас вальяжно покачивает головой.       — Могу только руку тебе поцеловать, если хочешь.       Боже, пусть это будет всего лишь фигура речи…       — Что?..       Нет. Нет, нихуя. Этого не может быть. Ни в одном из возможных сценариев их обречённых на печальный конец отношений — этого не может быть.       — Как? Фламбе…       Я не верю. Ты не мог. Ты не поступил бы так со мной. С нами.       — Я заставил Мехамена нервничать?       — Ах ты мразь.       Мидас посмеивается, причём только голосом, показывая белый ряд зубов и розовые дёсна. Подбирает трость, упираясь на неё обеими ладонями.       — Признаюсь, сучонок меня обманул. Но я почувствовал, что что-то не так. Поэтому пришлось немного… послушать. Об этом тоже догадаешься?       Хочется рявкнуть «нет, отъебись, я тебе не детектив», но Роберт всё же напрягает извилины, которые ещё не отбили. Вспоминает, судорожно шерстя память.       Самые яркие картинки. Такое сложно пропустить. Они ведь самые заметные, самые блестящие, как шоколадные монеты в золотой обёртке.       Откуда взялся магнитик? Его там никогда не было. А позолоченная ручка, которой заполнял отчёт? Отродясь не видел её у себя в подставке.       И… ещё кое-что… плавающая в воздухе, светящаяся на утреннем солнце в окне конференц-зала. Всегда кажущаяся золотой, но не в этот раз. В этот раз она и была золотой.       — Золотое… воплощение, — наконец догоняет, что сам прочитал в досье. Твою же мать. — Все те вещи — это был ты?       Серьёзно?.. Даже пыль?       Аристократическим жестом Мидас приподнимает шляпу. У него светлые короткие волосы, зализанные назад, светлые брови и, вроде, даже ресницы.       — Да. Всё, что я обращаю в золото — часть меня. Я могу быть где угодно.       Не зря так вызверился на тот магнитик, получается. Надеюсь, тебе было удобно в мусорке, тварь.       — Ебануться.       Ты, кстати, ещё кое-что понял. Просто не уверен, что действительно хочешь понимать.       То, что заставляет зависимых так мучительно и так необычно умирать. Сильные алхимики на многое способны, но чтобы такие однозначные признаки, день в день, симптом к симптому, без несовпадений и расхождений? Словно это не страшная, болезненная, беспомощная смерть, а всего лишь сценарий к какой-то пьесе. Это кажется почти невозможным, только если…       — В наркотиках. Там ведь тоже… ты?       Мидас не чувствует потребности в бахвальстве и торжественном подтверждении сказанного. Просто спокойно кивает.       Знать каково это — бежать по венам тысячи людей, закупоривать их дыхание, отравлять мышечные ткани и разрушать нервные окончания. В конце концов, быть самой смертью в их уже поддавшихся неминуемому, слабых сердцах.       — Как ты ещё не сошёл с ума?..       — Сошёл. Просто мне это нравится.       — Ёбаный психопат.       Трость несколько раз жутко постукивает по полу, когда Мидас заходит ему за спину. Пальцы впиваются в волосы до брызг из глаз, запрокидывают голову назад. Роберт пытается сопротивляться, но замечает жёлтый отблеск прежде, чем он исчезает где-то внизу. Трансформация частичная, одних только конечностей, но и её достаточно, чтобы стать в несколько раз сильнее обычного человека.       Холодные пальцы плотно прижимаются к сонной. Чутко ловят участившийся пульс, как хищный мангуст ловит скользкую быструю змею.       — К сожалению, прикосновение Мидаса — всего лишь миф, — горящими жёлтыми глазницами он смотрит сверху вниз, и перевёрнуто, словно можно было сделать свой вид ещё более безумным. — По отношению к живым существам. Моментально обратить в золото человека я не могу. Но моё золото — это яд.       И Роберт уже понимает, что не врёт.       Как ни странно, это совсем не больно. Наоборот, чем-то похоже на анестезию. Сначала ничего не чувствуешь, а потом вдруг — ничего не чувствуешь.       Он пытается пошевелить руками — рук уже нет. Ногами — и их нет. Языком — тот ворочается из последних сил, и, кажется, связки ещё работают.       — Не мо-гу… пове-ри-ть…       — Что? — Мидас наклоняется участливо, будто готов услышать последнее желание. Исполнить не исполнит, но послушать можно.       — Тво-й тупой акц-ент… последне-е, что я-услышу…       — Ох, прости. Тебе бы наверняка хотелось слышать другой акцент.       Терпкий. Сухой. Чу-вств-енн-ый. Даже когда сказал… то, что сказал. В последний раз. Чёрт, как же хочется пить.       — Да. Поэ-то-му… завали ебало. Пожалуйста.       — Как пожелаешь.       А нет, всё-таки исполнит. В конце концов, такая мелочь для джентльмена.       Держать глаза открытыми оказывается невозможно уже сразу после, но не видеть этой рожи — только к лучшему.       Блядь. Чтобы он ещё хоть раз поверил этому пламенному ублюдку. Ещё хоть раз. Если бы, конечно, сейчас не сдох.