Облепиха

Молчание тянулось всю дорогу до Мокрой, благо, на пегасах до деревни — рукой подать. Карета остановилась недалеко от храма. Таб помог Красу выбраться, боярин спрыгнул следом, и три светлые макушки чинно поплыли к жрицам приветствовать Великую Мать. Чуть позднее с чёрного хода выбежали любители жреческих сказок, и весть о предстоящем примирении разлетелась по всей деревне. Крас только фыркнул и всыпал Палу нагоняй за спящего дозорного: успевай следить, раз метишь в командиры. Лес предпочёл смыться до того, как всевидящее око начальства повернётся к нему, и без напоминаний отправился поить пегасов облепих. Ежедневная рутина захватила, вытеснила из головы тревоги, нога на родной земле расходилась и перестала казаться неподъёмной глыбой. Довольный, после тренировки Крас похвалил отряд за работу с оберегами, раздал задания и повёл Пала в храм. Жрицы сидели за большим столом в центре залы и, о чём-то переговариваясь, мастерили обереги, иногда слепо водя лицами в сторону стоящих в другом конце залы облепих. Файё рядом с ними активно качала головой — видимо, передавала сообщение о визите столичному храму. Пальцы всё ещё неприятно липли, напоминая об утренней неудаче. Опираясь на клюку, Крас присел у очага и осторожно вытянул ногу, стараясь не смотреть в угол, где, вполне возможно, решалась его судьба: мир между княжествами был спасён, но хранить молчание при брусничной княгине облепиховый боярин, всё же, не обязан. Пал невесомо приземлился рядом. Умостив на коленях разлинованную тетрадь, он протянул чернильницу. — Подержите? — Давай. Мерно заскрипело перо, аккуратные цифры стройными столбцами выстраивались в пустых ячейках. — Двенадцать заячьих тушек, — забормотал Пал, — три кроличьих… Три меры дров… Очаг согрел бок, и вскоре ледяная хватка на ноге окончательно расслабилась, и Крас прислонился лбом к стоящей у правого бедра клюке. Перо на секунду остановилось. — Кстати, жрицы сказали, в следующий раз нужно больше. Крас заинтересованно приоткрыл один глаз, покосился. — Кто ослеп? — Амия, — не отвлекаясь от письма пояснил Пал. — Сейчас с гроздью прощается, на предзимних войдёт в храм, — он немного помолчал. — Говорят, княгиня тоже готовится, так что присягу мы будем давать наследнице Лиле. От возмущения сон как рукой сняло, и над чернявыми головами разлетелся шёпот. — Ты посмотри на него! Всё-то он знает, сплетник! Этому я тебя учил? Пал приподнял перо, спасая листы от клякс и пряча смеющийся рот. — Вот наглец! — восхищённо выдохнул Крас. — А три круга вокруг деревни не хочешь? Округлив глаза, Пал длинно выдохнул, сгоняя смех, и вернулся к прерванному занятию. — Простите, командир, больше не повторится! — Смотри у меня… Что у нас дальше? — Считаем остатки и планируем закупки. — Ну, планируй, значит, давай, чего сидим? Только вслух мне говори. Под тихий треск дров и мерный шёпот голова быстро набилась ватой. Крас изо всех сил цеплялся за цифры, но всё равно клевал носом, а, когда разлеплял тяжёлые веки, взгляд неизменно цеплялся за ярко-красное пятно расшитого кафтана. Пал подозрительно притих. Нужные столбики в учётной тетради были заполнены, но обычно неугомонный эльф не спешил возвещать о готовности, задумчиво разглядывая сохнущие чернила. Крас совсем не удивился, когда он поднял голову и повернулся с вопросом. — Скажите, командир, если облепихи простили нашего княжича, то всё, да? Едем в Красноград? Соболиные брови заломились совсем не радостно, ореховые глаза блестели как от лихорадки. Крас глянул в сторону облепих. Они были там, где прежде, о чём говорили — не разобрать. Советник Ян вежливо улыбался, кивая в такт негромкому поскрипыванию провидицы, но янтарные глаза абсолютно точно мерцали в сторону Краса и Пала. По спине слетели мурашки — Крас невольно повёл плечом, сгоняя образ примеривающейся к прыжку рыси. — Как придёт княжий приказ, — ответил он грустному Палу.

***

— Ну и бояре у облепих! — проворчал Пал, когда дверь храма захлопнулась. — Я понимаю, конечно, у них всё по-другому, но как он смотрел на вас, это просто… — Пал. В лицо дохнула свежесть, где-то заклекотал насмешник-кречет. Отвлёкшись, Крас не сразу заметил, что собеседник остался позади. Пал сердито хмурился, белея лицом на фоне коричневых стволов, из которых состоял храм, и весь его вид, включая упрямо выпяченный подбородок, заявлял, что он намерен стоять на своём как вкопанный. Следом за ним помрачнел Крас. — В чём дело? — Я скажу, командир, но не в рамках устава, а как брусника бруснике. К тревоге подмешалось густое любопытство, и Крас расслабил хватку на клюке. — Хорошо, говори. — Спасибо, — Пал подошёл ближе, понизил голос. — В общем, если эти облепихи останутся в деревне, мы с Лесом придём ночевать к вам. — Зачем? — Простите, но это не обсуждается, — строго отрезал молодой боярин. — Там было довольно темно… Вы, скорее всего, не видели, но маменька говорила: негоже так смотреть на ягоды, если не взвешиваешь для грозди! Если он вас обидит… боги меня поддержат, я потребую Багряный… Под плащ скользнул холодок. Крас знал, что он хотел сказать, но улыбнулся как можно безмятежнее. — Пустое. В отличие от молодого боярина, он-то знал, что значат эти взгляды на самом деле. Удивительно, но улыбка к нему вернулась сторицей. — А мы будем готовить боярыням подарки? — Конечно, будем. Храмовая дверь распахнулась, и в проёме показался красный кафтан. Перед тем, как шагнуть на улицу, облепиховый боярин на секунду замер, но Крас не был уверен, показалось или нет.

***

Вопреки опасениям Пала, на ночь карета не осталась, однако это не помешало облепиховому боярину явиться в натопленную землянку. Он сидел напротив Краса, молчал, а глаза рыси качались в бархатной полутьме кабины, обещая расправу. Крас открыл глаза и резко сел на постели. Ночная рубаха неприятно липла к коже, по телу градом катился холодный пот. «Не к добру! Ой, не к добру!» — решил он и напрочь потерял сон в ожидании княжьего приказа. Однако бумага не пришла ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Пегасы давно должны были донести облепих до Краснограда, но граница по-прежнему была закрыта. Крас бесконечно жалел, что не додумался набрать ягод с собой или не попросил у Таба и Милы, но соваться на левый берег больше не рисковал. Отгорели предзимние костры, Амия вошла в храм, стала жрицей Амайо. Деревня разменяла осенние гирлянды на хвойные, а новостей всё не было. «Быть может, случилось что по дороге?» — гадал Крас, глядя в серое небо. Небо отвечало тающей на щеках белой крошкой. Представлялись глаза рыси, остановленные навсегда, устремлённые в ту же серость, на которую смотрел Крас, и снег не таял на мутной поверхности, покрывая её тонким слоем. Крас хмурился и прогонял дурной образ, втайне коря себя, что не выделил облепихам бояр. Из соседних деревень пришли новости о перевёртышах-контрабандистах на тропах, странных и больно мирных, но раз на раз не приходится. Крас кусал локти, учил брусник ставить новые обереги и говорил себе, что просто ждёт открытие границы, приказ о возвращении или о разжаловании, просто хоть какой-нибудь уже приказ или просто княжьего гнева… Что угодно, лишь бы не молчание. А то, что сердце ноет, так это от важности дела. Снег заскрипел под сапогами — истаивал месяц. На исходе четвёртой недели Файё пригласила дозорных в храм. Когда отряд собрался, провидица вышла перед ними, сверкнул огонь в луннокаменных глазах. — Все здесь, ягодки… Слушайте объявление! Облепиховый боярин Ян, хозяин Туманного Предела, объявил смотрины сроком до Нового года. Крас заставил глаза не открываться — притворился, что задремал, а сам так вслушался, что в ушах зазвенело от натуги. — Знатная брусника, от двадцати пяти до тридцати двух зим… Глаза ярко-зелёные, волосы чёрные, кудрявые. С опытом службы на Роковой Полосе и сечей с орками… Желательно в управлении. Повисла пауза. Продолжение не последовало, и бояре зароптали. — Да как же так? — Все чернявые, да где ж глаза-то зелёные взять? — Да ладно это! Откуда кто был на границе-то, скажи? — Кто ж такие требования ставит? — Да не хочет он замуж, просто прикрывается! «Так вот, чья была третья свадьба», — неожиданно горько подумал Крас и, бросив притворяться, пристально вгляделся в возмущённые лица. На храм опустилась оглушительная тишина. Пал многозначительно повёл бровями и переглянулся с Лесом, Файё хмыкнула. Крас знал, что идеально подходит под описание, больше похожее на ориентировку, но также хорошо помнил ледяную брезгливость, а потому не обольщался: типаж внешности — ещё не типаж эльфа. Ничего, бывает. Зато отсутствие новостей от княгини действительно вселяло надежду. По крайней мере, пока всё было относительно хорошо. «Быть может, и не расскажет?» — поджимал Крас губы целый день. К вечеру пружина отпустила, и здоровая сонливость придавила к постели. В голове навязчиво крутился момент, о котором он жалел по-настоящему. Наверное, если бы он не сболтнул это жалкое «а ещё пожалованный дворянин» — тьфу! — боярин бы не взбеленился. Да и потом не стоило так унижаться. А в карете стоило попробовать заговорить по-нормальному. «А поехал бы я на смотрины, если бы не это?» — Крас потрогал лицо, но бледный шрам давно зажил и наощупь не ощущался. Он повернулся на бок, вспоминая боярина и натягивая одеяло до носа. Да конечно, поехал. Чего уж там, первый бы прискакал! Ведь, если отбросить непомерное высокомерие и брезгливость, представить, а вернее, вспомнить, как фигурные губы приветливо изгибаются… Засыпая, Крас задумчиво проследил за серебряной дорожкой на потолке, улыбаясь как дурак, а фантазия снова свернула не в ту сторону. …или без улыбки, но в несдержанных порывах, в томном шёпоте на ухо: «Кра-ас… Пожалуйста, Крас…» Неудивительно, что наутро он проснулся в жаре и взмокший. По коже бродили отголоски видений о том, как знакомство на Мокрянке обернулось совсем не тем, чем обернулось в действительности. Достоинство ныло, бубенцы звенели. Крас полежал, подумал — вспомнил парочку моментов… и прикрыл глаза снова. Ладонь обречённо скользнула под одеяло. Так прошло ещё три недели. Навалили большие снега, пригнулись под тяжестью хвойные лапы, и деревня начала готовиться к встрече Нового года. Занимаясь привычной рутиной, Крас всё ещё ждал новостей и смиренно сгорал по ночам. Ладонь уже привычно задирала рубаху, скользила по изнывающей коже и пачкалась о брусничный сок. «Мечтать не вредно», — вздыхал Крас в такие моменты, облизывал пересохшие губы, двигал рукой и откидывал голову, сминая чернявые кудри, пока рысь следила за ним из бархатной темноты. После рука липла, а на душе становилось тошно. «Размечтался», — поджимал он губы, стирая с кожи то, чему не бывать. Чем ближе к празднику, тем больше Крас не находил себе места, а позволяй здоровье, на стенку б лез. Он ждал и приказ, и разжалование одновременно. Он хотел и не хотел узнать, какого Ян выберет мужа. Отряд выл. Одним жрицам хорошо: заготовок до конца зимы хватит, знай, принимай корзины. Файё на развернувшуюся деятельность хмыкала, но никак не комментировала. До поры. — А ну-ка сядь! — прикрикнула она, когда Крас принёс очередную лишнюю подать. — Посиди, чего как заведённый носишься! — Я пойду, бабушка, мочи нет! — взмолился Крас. — Ну уж нет! Совсем загонял детей, а нам, — она кивнула на корзину с тушками, — складывать скоро некуда, всё спортится. Об этом ты подумал? Мочи у него нет… Да как же! Это у нас мочи нет смотреть, как ты туда-сюда бегаешь! Посиди-посиди, давай… Файё присела на лавку и закрыла глаза. Пришлось подчиниться. Потрескивал очаг, согревая правый бок, пахло шкурами и сушеными травами, шуршали корзины. Вопреки обыкновению, голова не спешила тяжелеть: сердце частило, под кожей как муравьи бегали. В заду орудовало шило, но Крас изо всех сил старался сидеть спокойно и следить за дыханием. О, как Крас старался! Второй месяц пошёл. — Что ж тебе не сидится, м-м, ваше благородие? — заскрипела Файё. — Чему быть, того не миновать, так толку дёргаться? — Не могу успокоиться! — признался Крас. — Что ни делаю, не получается! — Что, страшно? — Нет. — Врёшь! Помолчали. — Вру. Файё достала четки, застучали смоляные бусины. — Мда-а, не любят тебя бояре, ой не любят! Нагеройствовал ты, конечно, — провидица усмехнулась. — Аж до нас доносилось: Крас-то то, Крас-то сё… Что, как думаешь, сколько раз скандалили с княгиней за твой титул? Крас беззвучно засмеялся, но задумался всерьёз. — Наверное, много… Особенно после Горного Града. — После Горного Града… — эхом повторила Файё, подтвердила или раздумывала, не разберёшь. — А сейчас что? — Что именно, бабушка? — По-прежнему тебе закон не писан? А, бунтарь? Опять одно по одному, да что ж такое. Крас вздохнул, расцепляя задеревеневшие на клюке пальцы и повторил в стотысячный раз: — Так бояре говорят. Я никогда так не думал. Он посидел немного, прикинул, надо ли говорить, о чём размышлял уже не первую зиму, и всё-таки решился. — Устал я, бабушка. От всего. Пятнадцать лет на службе, а последние три года… Прозвучало горше, чем планировалось. Крас перевёл дыхание и вернул голосу бодрость. — В отставку хочу, надеюсь, пустят. Совпадает ли моё намерение с княгиней? Файё молчала. Тренькнули бусы, она поднялась, пошуршала здесь, потом всё дальше-дальше — далеко-о… и снова близко. На колени скользнула плотно скрученная бумага. — Держи, сегодня пришло. Знаю, ягодка, всё понимаю… Передам твои слова княгине, расскажу про хорошее дитё. Крас развернул свиток. В приказе о возвращении дозора в столицу он не нашёл ни слова о предзимнем инциденте, но почему-то, глядя на печать в форме брусничной ветки, не испытал ни радости, ни ликования. Хотелось сжечь бумагу в очаге. Файё слепо протянула руку. — Где ты, ягодка? — Здесь, бабушка, — прошептал Крас, боднув сухую ладонь. Узловатые пальцы легко перебрали волосы, пригладили кудри. — Три года без крови пошли тебе на пользу… Невовремя рассорились княжьи детки, ой, невовремя, да вовремя помирились — самое время проведать столицу! Ты хорошо служил, Железная Заступа, даже слишком хорошо! Ни о чём не жалей, делай, что скажет княгиня и помни: все печали временны… Файё тихонько похлопала по макушке — горло сжала болезненная волна. — Веди отряд и ничего не бойся… Ты же помнишь, что боги всегда с нами? Кудри примялись в последний раз, и ладонь исчезла. Крас вдохнул поглубже запах шкур, трав и тёплого очага. Почему-то его не покидало ощущение, будто они прощаются навсегда, глаза побаливали — припекало. — Помню, конечно. Как не помнить? — Хорошо… Главное, чтоб не было большой нужды, и надеюсь, не будет… Давай, ягодка, пора… Пусть хранит тебя Великая Мать! Крас украдкой промокнул в уголках и засобирался на выход, подошёл к дверям и глубоко поклонился. — Спасибо, бабушка! Ясность вашему храму! Впервые на памяти Краса Файё ответила тем же. — Доблесть нашим защитникам, ваше благородие! — Бабушка… — Не оборачивайся на старую жизнь! — сдавленно скрипнула провидица. — Ступай, дитё! Не оборачивайся! Двери распахнулись наощупь, плащ привычно взметнуло сквозняком. Крас не вышел — вывалился и несколько минут простоял, обнимая клюку и глотая горячую горечь, лелея едва слышное «Даст судьба — ещё свидимся!» «Дозор возвращается в столицу! Не забудьте подарки матерям! Выходим на рассвете!» — разлетелся по лесу соловьиный свист. Потому что говорить Крас не мог. Деревья ожили, высоко над землёй заносились эльфы — счастливые белки. Полетело радостное: «Есть, командир!» Крас не слышал. В ушах стояли голос бабушки Файё, от слёз дребезжащий сильнее обычного, и далёкий плач кречета.