Облепиха

Мир погряз в огне и железном скрежете, в гнилостной мути и бордовых брызгах. За кривыми деревьями метались серые тени и трещала магия, под ногами чавкала топь. Крас брёл по Зелёной Пустоши в поисках чего-то и никак не мог его найти. Плечо тянуло под тяжестью, в плоть впивались крепкие когти. Ухо глохло от яростного клёкота. Крас пытался повернуть голову, но застывшие мышцы не давали, он хотел накричать на вредную птицу, прогнать, но получалось невнятное мычание. Часто сквозь марево проникал чей-то голос. Он звал по имени, казался родным, и тогда кречет сжимал лапы сильнее — когти входили под ключицу, кости скрипели. «Хочешь к нему? — урчала неуёмная птица. — Быстрее! Быстрее двигай! Направо… Ещё правее!» «Отвяжись!» — мычал Крас, и клюв принимался драть куски от уха, и глаза заливало багряное марево. Крас упрямо тянул ноги из жижи и на злости брёл, не зная куда. Бывало, сквозь муть пробивались золотистые лучи, скользили по лицу, утишая ревущую ярость. За лязгом и чавканьем угадывался треск дров и поскрипывание, кислый запах брусники, шкур и сушеных трав. Родной голос становился громче: чаще низкий и спокойный, если с ним никто не скрипел, срывался на прерывистый шёпот, молитвенный речитатив, судорожное дыхание. Капли дождя сверкали на солнце, прибивая мглу к кочкам, и Крас вспоминал: солнце, он же искал солнце! «Давай, давай, переставляй ноги!» — урчал птах и оставлял его, улетая вперёд. «Давай, давай, переставляй ноги!» — говорил Крас себе, сцеплял зубы и раз за разом тянул стопы из гнили. Но свет неотвратимо заволакивала муть, и зубы отбивали неровную дробь, и всё начиналось по новой: огонь, сталь, болото и треск магии, острые когти на плече и злой клёкот, который становился всё тревожнее. Каждый раз, как возвращался, кречет принимался драть ухо с утроенной силой: «До перевёртышей добрался! Суд скоро!» или «Быстрей, быстрей! Князя травит!» Не то чтобы Крас понимал, о чём или о ком он. Нынче солнца давно не было видно, а с ним — цели, конца и края. Он просто снова и снова отбирал ноги у топи, а они с каждым шагом становились всё прозрачнее и темнее, как у мечущихся за корягами теней, у которых начали проступать лица. Кречет рвал и метал, страшно ругался, но это не могло продолжаться вечно. Крас шагнул с кочки и провалился по пояс. Захлопали крылья, птица отчаянно тянула, но всё бесполезно. Крас развернулся, рванул к кочке — пальцы провалились в труху. Муть забулькала и потянула вниз. — Нет! — медведицей заревела женщина. Крас встретился с пылающими зелёными глазами в обрамлении чёрных кос. «Наина! Слева!» — засвистел соловей, и взметнулись два клинка, сотканные из молодой магии, уводя колющий удар ятагана вверх. Плеснули черные кудри… с ближайшего дерева белкой пронёсся эльф и одним ударом снёс клыкастую башку. — Наина! Крас! Как дела? Из груди вырвалось мычание, Крас завертел головой и увидел на другой стороне болота Влада-медведя с одноручником наперевес. — Нормально! — крикнул кудрявый эльф. — Ща встанут, снова пойдут! — он посмотрел на Краса и вдруг ухмыльнулся, дерзко и очень знакомо. Он сам, только с карими глазами, моложе и без шрама. Рядом с ним, плечом к плечу встала Наина. — Побереги силы, сын! — строго сверкнули зелёные глаза. — Орки! Орки идут! — закричали откуда-то из мути, и она отвернулась. Отец тоже. Тело поверженного орка исчезло. Из мглы высыпали брусники и облепихи: женщины и мужчины, старые и молодые плотным кольцом окружили место, где тонул Крас. Вдалеке леденяще и протяжно взвыл рог, застучали обтянутые шкурами барабаны. — Поднять щиты! — скомандовала белая как лунь облепиха с луком в руках. Плотной стеной взметнулась брусничная магия, смешалась с облепиховой, и круг накрыл искристый оранжевый купол. — Лучники, целься! — затрещала тетива. — Арх’арча! — заревел орк. — Арх’арча! — дружно грянула орда, с рыком понеслась звериная магия. — Лучники, пли! Сеча вскипела по-новой. Трещала магия, свистели стрелы, вился, подбадривал кречет. Битва продолжалась за куполом и внутри: руки слабели, но Крас отчаянно цеплялся за крошево. Топь дошла до шеи, мышцы ломило. Под ногти впивались колючие ветки, но он не мог проиграть! — Держись! — обернулась Наина. Гниль лизнула подбородок. «Держусь!» — замычал Крас, глядя в родные глаза, и хлебнул мути. Он не мог проиграть, но проигрывал. «Нет-нет-нет!» — заклекотал кречет. «Не плачь, мам!» — булькал Крас, захлёбываясь. Наина медленно завалилась набок. Орк ухмыльнулся и переступил её тело, направляясь к Красу. «Убью!» — заревел Крас, дёрнулся к нему, и вокруг полыхнуло: ярко-режущий свет вытеснил мглу, не оставив теням места. От горизонта до горизонта простёрлись мёртвые деревья, кречет по-вороньи каркнул: «Бля!» и всё изменилось. Спину подпёр трухлявый дуб. Тусклое солнце пряталось за серой занавесью. Крас огляделся, узнавая и не узнавая Роковую Полосу: до земли орков — шагов десять, но в просветах сухостоя царил покой. Магия не взрывалась, не лязгала сталь, не ходили длинноногие птицы, не щёлкали зубами пегасы. Зашуршала трава. Он вышел справа, почти такой же, каким его запомнил Крас: в удобных шароварах, в простой рубахе, длинные чёрные волосы собраны в тугой пучок. Глаза, разве что, заволокло, но не как у жриц, скорее, вьюгой. — Да, знатно тебя вздрючило, я уж думал не выйдем, — протянул Стеш. Крас посмотрел на болото. Пустошь хлюпала и чавкала, неслышно бродили тени — кипела не-жизнь. — Надо ли? — Ты мне скажи! Если не надо, чего не прогнал? А за кочку чего цеплялся? Взял бы да нырнул, отсюда до Чертога — рукой подать. Я бы точно не расстроился. Помолчали. — Сколько мы, — Крас кивнул на жидкую жуть, — бродили? — Как посмотреть… В Лесу, поди, три седмицы прошло. — А Вет где? — Ты ж его убил. Не помнишь? — Помню. Хотел убедиться. Крас покосился на друга, безвыразительно пялящегося во мглу. — Слушай… Давай немного посидим? — Ха… А давай, буду рад! Без тебя здесь… — впервые белые глаза посмотрели прямо. Красные губы разъехались в раненом оскале, и болото будто бы зачавкало ближе. По спине прокатилась холодная жуть: до Краса дошло, кому и что он предлагал. — …скучно, — договорил Стеш. Вернув себе бесстрастный вид, он стёк на землю и подпёр лопатками дуб. Совсем как раньше, будто ждал, когда Крас бесцеремонно плюхнет голову к нему на колени, ведь оттуда лучше мечтается о тайге, о смотринах, и вообще, ярче небо. — Не надо, Крас. Не вернёшься — твоя облепиха развяжет войну. Это с тобой он… всем кошкам на зависть, а по сути… От тихой улыбки, сменившей оскал, душу скрутило. Крас присел в отдалении, сморгнул кипяток. А болото действительно приблизилось, и сумрак сгустился. — Больно ты просвещённый, я смотрю! — заворчал он. — Скучно ему, значит… Поэтому дурной птицей по Лесу орёшь, а, похабник? — Ага! — хохотнул Стеш. — А ты как хотел? Три года просидеть как дед — это ж суметь надо… Мочи не было смотреть! Сквозь серость пробилось солнце, слабо тронуло кожу. Стеш вытянул руку, ловя блик на ладонь. — Да и ребята злились, что не живёшь. Топь булькнула ближе. Крас посмотрел на неё, медленно пожирающую сухостой, и, возможно, показалось, но в одной из теней сверкнула зелень. — Слушай… — Не надо! — перебил Стеш и добавил мягче: — Ты ж не о том хотел спросить. Крас недовольно поджал губы, глядя на ехидную ухмылку. Подумал. Перевёл взгляд на слабеющее солнце, ещё подумал. Решился. — Вет не сгорел. Значит, боги считают, он прав? И всё это… — он показал на Стеша, на себя, обвёл рукой Пустошь. — Выходит, всё было зря? Перед тем, как ответить, Стеш выдержал мучительную паузу. Вот язва! — Вообще-то он не так сказал. — Брешешь! — возмутился Крас. — А смысл? Посиди хоть, подумай, пока время… Болото чавкнуло в шаге от подошв. — Ай, нет у нас времени! — процедил Стеш. — Слушай, Вет, может, и прав за горячность, но не совсем же дурак врать на Круге… Все знали: подкрепление не успеет. Вот и посуди, чё такое получается, — он повысил голос, — княжичу — с конюхом трахаться, княжне — обижаться, а городу что делать? Помирать? Горло сдавило. Молчание затягивалось, но этот церемониться не станет: будет играть в молчанку, пока не получит ответ, и пришлось найти силы на тихий присвист: «Нет, конечно». — Ну, вот, и Вет об этом знал, — как ни в чём не бывало сказал Стеш. — Так что, пусть гнилые языки тебя не путают! Он повернул голову, посмотрел в упор. Белели снежные глаза на расплывающемся лице. — Мы ни о чём не жалеем, и ты не жалей. Я даже не смеялся, когда узнал, как тебя прозвали. Вот только он умел так: рвать когтями и одновременно зашивать — по больному, наживую, но зашивать. Крас просто спрятал лицо в ладони: облегчение накрыло такой силы, что плотину прорвало, и некоторое время зеленоватая тишина прерывалась только бульканьем топи и горькими рыданиями. — Мне так тебя не хватает, Стеш! — всхлипнул он. — Так не хватает… — И мне тебя, Крас… но ему всё-таки больше, — лучи почти не пробивались из-за пелены, и Стеш убрал руку в карман. Щиколотки провалились в жижу: зелёная Пустошь наступала. — Хочешь знать, как мы вышли? — вдруг спросил Стеш. — Хочу. — Ты потерял много крови, и он забрал «Зиму» себе… Выжил-выжил, не боись! Теперь в нём тоже много железа. Слёзы мешали видеть, да что ж такое! Крас, поднялся, опираясь на дуб: хватит рассиживаться, не после такого, уж точно. Земля чавкнула под пятками. — Куда мне… дальше? — кое-как выдавил он, отступая от топи. Хлопнули крылья, и кречет заклекотал на всю мглу: — Следуй за солнцем! Прощай, брат! — Спасибо, Стеш! — разлетелся ответный свист. — Прощай! Решительно утерев щёки, Крас повернулся к куску тающего небесного масла. «Моё сиятельство», — он сорвался с места, рубаху раздул северный ветер. Зелёная земля осталась далеко позади, над головой сомкнулась тайга, меж деревьев полыхнуло золото… Крас открыл глаза. Ощущение тела вошло мягко. Сухо и тепло, будто не было ни сечи, ни гнили, ни Стеша. Просто над головой вместо неба оказалась бархатная обивка кареты, фыркнул пегас, прихлопнул крылом — заговорили сидящие на козлах Таб и Мила. — Очнулась битая ягодка… — проскрипела бабушка Файё. — Наконец-то, мы уж заждались. Крас моргнул и медленно повернул голову. Обложившись расшитыми подушками, провидица сидела спиной к козлам. Белый посох лежал на коленях, стелились до пола косы с бусами. Между сидениями на полу стояла переносная печка, неяркие отблески терялись в солнечном облаке: Ян сидел на полу, сложив голову рядом с Красом. — Здравствуйте, бабушка, — прошептал Крас. — Здравствуй, дитё, — Файё слепо повела лицом, покивала. — Как самочувствие? Крас честно прислушался к себе, но, на удивление, ничего не болело. Не хотелось ни пить, ни есть или ни спать, ни даже добавить одеял. — Хорошо. Как Ян? Провидческие четки замерли, но через мгновение продолжили бег. — Неплохо, — протянула Файе. — Снаружи стынет, в тепле морит… Осваивается пока. Ну, хоть «Зайчика» снял да спинку подлечил, и то хлеб. Крас легонько погладил сбитые сонные пряди, вспоминая взрыв оберега. — Как ему помочь? — А то ты не знаешь! Любить, как же еще? — хмыкнула провидица. — Устаканитесь, а там, глядишь, на нет сойдёт… а может… — луннокаменные глаза обратились к окну. Тусклый свет побежал по гладкой поверхности, меняясь с лесной тенью. Файё задумалась, закачала головой — застрекотали бусы, и Крас навострил уши. — Поживём — поглядим… Может, пора заканчивать бить детей Пустоши… Рука в солнечных волосах застыла — Ян вздохнул. Светлый лоб разрезала хмурая складка, но разгладилась, как только вернулась тихая ласка. — М-да, нехорошо, конечно, княжья гроздь, ой, нехорошо… — качала головой провидица. — Нельзя забывать про народ… Ляля в храме стала Лайó… Лиля — слуга народа… Смышлёная ягодка, быстро смекнула… Надолго ли? Зим на сто? Двести? Файё активнее застрекотала бусами. — Нет, пока не понятно… Ничего, ничего, поживём — поглядим… Чара похоронили в Старой Роще… Земле нет разницы, как жил, что думал, земля всё примет, всё стерпит… Переменчивая вышла зима, ой, переменчивая… — Отравили? — Отрави-или… Лайо — в храм, защиты — нет. Подтверждение новостей Стеша ничуть не расстроило, но ощущение возникло такое, будто Крас, проспав всю жизнь, вернулся совсем не в тот Лес, который знал. Бусы остановились. Файё отвернулась от окна, поправила посох. — Ругались они много. Из-за Вета, из-за тебя… да много было поводов. После суда все знают, как спроваживал тебя с родной земли, и язык поганый, тьфу! Управу усыпил, перевёртышей выпустил — брату помогал! А они возьми да покради бруснику! Тьфу! Провидица разбушевалась, и солнечные ресницы затрепетали. Завершение тирады Крас дослушивал вполуха, заворожённый мутным ото сна янтарём. — Понял, что натворил, стражу послал, да поздно… наврал, ой, наврал… Первым делом Ян нашёл у себя в волосах его руку, наткнулся на неё прохладными пальцами. Пожал. В его глазах отразилось неверие, быстро сменилось радостью, и последняя сонная шелуха слетела с бледного лица. В груди защемило: Крас не понаслышке знал, как Железный Оберег делает больно. На светлом лбу появилась знакомая морщинка. Ян не спешил поворачивать голову, с надеждой глядя куда-то под ноги Файё. — Крас? — шёпотом позвал он. — Ян! — свистнул Крас соловьём, сжав прохладные пальцы, и Ян вскинулся радостной рысью, только кисточек не хватало в облаке волос. Глаза заблестели в полумраке, бегая по лицу, по волосам, ловя зимний свет и отблески от печки… — Ой, да обнимитесь уже! Я не смотрю! — скрипуче засмеялась Файё. Крас — счастливая белка, Красу только волю дай слететь вниз, зацеловать щёки, губы, нос, сжать в объятиях, ласково провести большими пальцами по скулам, стирая слёзы. Остался только Ян, он один и его сбывшаяся надежда, а у Краса душа расправилась — хлопнула, как белоснежная ткань на морозе. Раздался стук — шурхнула деревянная створка. — Ба! Очухался! — Ур-ра! — закричала Мила, пегасы испуганно заржали. — Ой, на крепкой гибкой ветке… — Ой, две ягодки сидят! — подхватил Таб. — Командир! Командир очнулся! — понеслось по улице, и молодые бояре тоже заголосили известный мотив.

Ой, на крепкой гибкой ветке

Ой, две ягодки сидят.

Ой, до лета, ой, до зимы

Друг на друга всё глядят.

Крас всмотрелся в мужа. — Я ни при чём! — открестился Ян, смеясь и плача, но Крас-то видел. Блики солнца в янтаре и счастье. Дышал запахом, сладким, как мёд, и терпким, как полевые цветы.

Ой, как с милым не танцевать?

Ой, как милого не целовать?

Ой, как милый сильно любит

«Горько» будем мы кричать!

— Горько! Горько! Горько! — заголосили на улице. Крас обнял ладонями его лицо — Ян закрыл глаза. Он улыбался. Его губы были такими же, как в первый раз: нежное парное молоко, но теперь прохладное, явственно отдающее дымом, кровью и железом. — Горько! Мысленно Крас возразил: «Сладко».