то ли ангел, то ли тульпа

Солнце светит в прикрытые глаза, теплом лаская кудри. Лёгкий дурман от колес покачивает, словно на волнах. Нет лучше места для сна, чем удобные парты аудитории античной литературы. Блаженная тягость мыслей делает Глеба почти счастливым. Не хватает маленькой детальки, и Глеб открывает глаза, чтобы увидеть эту детальку, но вместо спины Серафима замечает подозрительное оживление среди одногруппников. Приходится снять наушники и разлепить глаза по-нормальному. В аудитории зачем-то топчется декан с сомнительного вида списком, пихает его кому-то, пытается пустить по рядам, но подписываться никто пока что не собирается. Стоит гомон. Глеб, как всегда в моменты растерянности, пялит на Серафима. Серафим активно жестикулирует, что-то доказывая Юре, а потом внезапно поворачивается к Глебу и через разделяющие их две парты громко спрашивает: — Ты же пойдёшь, правда? Поразительно, но Серафиму практически не приходится повышать для этого голос, он просто громкий сам по себе, Глеб всегда его слышит. Глеб не знает, куда именно собирается идти, но Сима смотрит огромными глазами, да и вопрос подразумевает согласие, поэтому Глеб активно кивает. Юра кривится, а потом возвращает внимание Серафима на себя и что-то шепчет ему на ухо. Неуверенно, но как будто бы даже язвительно. Серафим меняется в лице, становится деланно-безразличным и кивает. Наблюдение этой сложной пантомимы прерывает завуч и пихает список свой с тем же вопросом, с которым недавно обратился Серафим. Глеб кивает и шариковой ручкой царапает своё имя на листочке. Перед ним человек пять. Хочется, конечно, уточнить... — Только повторите, пожалуйста, условия, — выкручивается Глеб, заранее чувствуя, какую глупость спизданул. Кажется ещё, что говорит медленно слишком и по нему сразу видно, что вмазан. — Балл не ниже 3,5, отсутствие долгов за прошлые семестры и письменное согласие родителей, которое вас уже не касается, — с плохо скрываемым раздражением чеканит. Глеб растерянно кивает и зачем-то указывает на Симу с Юрой, чтобы тех точно не пропустили. Усидеть не получается, и он пихает в плечо одногруппницу, чье имя, конечно же, не помнит. — На что я только что подписался? — Ничего себе ты спать, — улыбается девушка с плохо скрываемым пренебрежением, — Ночь в колледже тусить. Для первашей развлечение, знаешь, свечка, кино, песенки всякие... Если бухло протащишь, может, и нормально будет, конечно... Глеб отрешённо кивает. Серафим пиздец подлянку устроил. — Андрюха тоже идёт! — добивает тот, махая телефоном. — Супер, — убийственным тоном бурчит Глеб. Только Андрюхи и не хватало для полного счастья. * По факту же оказалось, что эта ночь нисколько не отличалась от всех остальных пьяных ночей, за исключением аутентичности локации. И ещё одного маленького моментика. Вечер несся нон-стопом, не оставляя никакого времени на размышления. Всё вокруг летело чудовищно быстро, смазывалось в разноцветные пятна, сияло отблесками огромного диско-шара, который повесили в самом центре спортзала. Андрей с ходу сказал, что диско-шар — плохое предзнаменование, и был прав. Глеб чувствовал с диско-шаром какое-то родство. Всем, кроме первокурсников, был дан карт-бланш на перемещения по зданию колледжа, и это являлось огромной ошибкой. И дело было не только в заныканных пустых бутылках и оставленных бычках. Хотя этого было в изобилии. Томное начало вечера с сомнительной программой, как на детский утренник, быстро сменилось вполне себе увеселительной ночью. Основная масса студентов разбилась на группы, редкие одиночки пугали других одиночек и пугались сами, шатаясь по тёмным коридорам тёмными инфернальными фигурами. На удивление, Глеб остался с Серафимом и Юрой практически втроём. Он очень много пил и не следил за руками, поэтому не совсем понял, что конкретно произошло, но Серафим с Андреем, вроде как, поцапались. Андрей сидел обособленно в разношерстной компании, везде как свой. На Андрее почти висел первокурсник Илья с нежно-розовыми волосами. Андрей совсем не тосковал, видимо. Юра обдолбался. Этот момент Глеб тоже как-то из виду упустил. В смысле, употреб Юры упустил целиком. Просто в какой-то момент Юра на вписках стал пробовать что-то ещё, просто это вошло в привычку. Глебу присоединиться не предлагали, хотя он бы согласился и знал это. Переступить грань аптеки не было повода — но было желание. Серафим на полу в углу спортзала около шумной дискотеки сидел нахохлившись, зарывшись в капюшон оранжевого пижамного худи почти целиком. В этом заключался тот самый маленький моментик. Свой первый курс Глеб вспоминал с нежностью. Наверное, во всей учебной жизни, начиная с первого класса и заканчивая нынешним моментом, это было самое яркое и светлое на ощущения время. Куда меньше недомолвок, куда ближе друг к другу, куда легче жить, когда мир и ночью наполнен светом, а не ползущими и вьющимися тенями съезжающего рассудка. Серафим в один из таких дней, очень пьяный в четыре часа дня ещё с прошлой ночи, каким-то эквилибристическим чудом умыкнул из стокового магазина в тц два парных худи, одно — непосредственно на себе. Магазин был больно похож на ООО "тмыв денег", да и тц выглядело полузаброшенным, и двух подростков оттуда вытолкнули как можно быстрее, не важно, в своем или чужом. Уже позже они выяснили, что оранжево-зеленые худи с динозаврами — часть какого-то весьма ущербного пижамного комплекта. Уже гораздо позже Глеб понял, что готов спать с синтетической тряпкой в обнимку, греясь лишь тем, что она — парная. Серафим, по обыкновению, свою закинул в дальний угол шкафа и с тех пор в глаза не видел. В рассылке-памятке по "подготовке" к мероприятию посоветовали прийти в пижаме. Глеб долго не думал, а у Серафима пижамы не было в принципе, кроме этого. Так и получилось, что худи без уговоров были одинаковыми. — Тебя оставить можно? — Серафим ткнул под бок Юру, который выглядел так, словно вот-вот уснёт. Юра кивнул, не открывая глаз, — Мы курить. Не теряйся. Как обычно, утверждением. Глеб послушно встал и пошёл, не задумываясь даже, куда ведут. Ноги немного заплетались, и по лестнице три пролета — сложно, поэтому на четвёртом всё же поинтересовался: — А куда мы? Курилка ж и на первом есть, — под курилкой подразумевался женский туалет, за неимением альтернатив быстро превратившийся в кальянную. — На крышу, — озорно хмыкнул Сима. В последний час совсем помрачнел, но, стремясь куда-то к небу, быстро приобрёл предыдущий запал, — Рассвет встречать. Рассвет встречать. И позвал именно Глеба. Сердечко билось как-то слишком уж воодушевлённо-истерично. Глеб сквозь пелену опьянения наблюдал, как Серафим поднимается вверх по шаткой ржавой лестнице к люку на крышу, как крутит там что-то отмычкой, выкручивает с ругательствами под нос. Глеб прислоняется к стене. Рядом очень удобный подоконник, который умоляет буквально, чтобы на него залезли с ногами. Глеб слушается, а Серафим спрыгивает с лестницы и едва не теряет равновесие. Помрачнел сильнее даже. — Отмена, блять, — отмычка летит в пролёт, — Замок сменили, хуилы. В прошлый раз получилось за десять секунд. — Ты уже лазал туда? — удивлённо переспрашивает Глеб, — Один? — Андрей впервые привёл, потом ещё пару раз один, да, — Сима достаёт пачку из кармана, усаживается на подоконник к Глебу, открывает верхнюю форточку, жестом просит зажигалку. Глеб, поджигая ему сигарету с рук, думает о том, как много Серафим проводит времени с Андреем наедине, и о скольком Глеб понятия не имеет. Но Серафим как-то расслабляется внезапно, хлопает Глеба по коленке, благодарит улыбкой за огонь и передаёт сигарету. За окном сумерки занимаются рассветом. Он уже розовенький где-то на границе. Глеб жалеет о телефоне, оставленном где-то внизу — сфоткал бы. Серафим курит в окошко и выглядит одновременно самым близким и самым недоступным человеком на свете. Слабый свет фонарей подсвечивает его профиль, блестит в серых глазах. Хочется коснуться кудрей — они в абсолютном хаосе, но всё равно выглядят мягкими, даже сожжённые когда-то краской кончики. Обветренные губы в очередной раз сжимают фильтр, и Глеб думает, что пропал. Что теперь только в окошко, да только не глядеть, а прыгать. И мысль такая горько-сладкая, почти как предыдущая. Бабочки в животе хотят обрести полет, и спикировать на машину, которая припаркована внизу, кажется вполне смертельным и оттого необходимым. Тут же рукой подать — открыть окно, как будто бы ему нужно больше воздуха, встать и опрокинуться вниз. Голова начинает кружиться. Глеб снова смотрит на Серафима и дёргается. Тлеющий фильтр падает на джинсы, прожигает их моментально, но Глеб отряхивается исключительно машинально. Серафим увит тенями. Прикрытые веки подрагивают, можно подумать, задремал просто, но мягких кудрей касается чёрная лапа. Ползёт по джинсе, заползает в карманы оранжевого худи, ползёт под него. Касается кончиков пальцев, прикусывает, и Глеб натурально видит капельку крови. За окошком разгорается такой же красный рассвет. Сердце делает несколько шумных бухов в ушах, ужас расползается по грудной клетке, но к обычному ужасу добавляется спазм сердечка. И кончается всё в один миг. Тени не растворяются, не совсем — расползаются, как будто перепуганные чем-то или кем-то. Кто-то очень быстро даёт о себе знать лёгкими шагами на лестнице. — Петухи, — громко говорит Андрей, задерживаясь на последних ступенях, — У Влада, оказывается, гитара есть. Давайте вниз, Серафим выебывается же, что играть умеет. Укрась моё существование своими потугами в пении. Серафим просыпается моментом, смотрит несколько секунд на Андрея взглядом нечитаемым, а потом всё же улыбается. Кивает: — Реально, Глебанько, красота красотой, а тут уснуть можно, — и сразу следом обеспокоенно, — а Юра че? О, я палец обо что-то рассадил... Глеб заторможенно сползает следом. Всё было правдой, самой настоящей. С лестницы слышно, что с Юрой всё нормально, и как Симе пророчат столбняк. Андрей, подозрительно бодрый для шести утра, перепрыгивает по две ступени разом, и Глеб понимает, что стоило бы поторопиться за ним.