то ли ангел, то ли тульпа

Тянет в сон. Глеб втыкает в сериал. Втыкает отсутствующе, расслабляется, пока под транквилизаторами время тянется медленно, избитой метафорой ириски. Подсветка мерцает красным, попадая под атмосферу сериала. Из сюжета долетают только отдельные куски, главный герой взрослеет, влюбляется в своего друга, ебется с какой-то нечистью. Нудятина. Глебу комфортно в своей комнате. Его бы воля — навечно здесь забальзамировался, никогда не видел белого света и темных теней. Мама последние недели начала носить сюда еду, уничтожая последнюю проблему — семейные ужины. В комнате светло. Это главное. Теней нет, они не клубятся по углам и в щелях. Шторы задернуты, рассеянный свет не бьёт по глазам, но защищает. На фоне всегда играет музыка или какое-нибудь тупорылое шоу, в прикроватной тумбочке собственный минибар и всегда есть, чем закинуться. Идиллия. Глеб думал об этом так же отстранённо, окончательно теряя нить повествования на экране айпада и проваливаясь в дрему. Неловкий поворот — дрема прервалась звуком упавшего телефона. Залетел, кажется, аж под кровать. Раньше бы внимания не обратил, но сейчас вспышкой мелькнуло беспокойство. Вспышка на то и вспышка, что мимолётна — Глеб же молодец. Обустроил пространство, и никакое подкроватье ничем ему не грозит. Ночник-маяк справится с любой угрозой. Глеб спускает одну руку, щупает ей пол не глядя, пытаясь найти айфон. Вместо этого рука касается странной прохладной мягкой вещи, которой там быть не может. Вещь щупает его в ответ, хватает и пытается утащить. Глеб не успевает заорать — его уже стащило на пол вместе с пледом и подушками. Первым порывом было бить, пытаться отпихнуть, и Глеб честно пнул клубок теней, но нога просто прошла сквозь пространство, тоже оказавшись в захвате. Глеб заорал. По глазам ударила темнота — провод ночника ударился о пол, сверху погас экран, и вот он на половину в темноте, и глаза мгновенно влажнеют.. Дверь распахнул отец. Глеба отпустило. — Что ты... — Глеб ежится, наспех вытирает слезы рукавом и трясет рукой, якобы неудачно на нее упал, — Ясно. В собственной кровати и то переломаться умудряешься. Не, Лен, всё с ним нормально. Отец хлопнул дверью, оставляя Глеба в темноте. Глеб подскочил, но ни под кроватью, ни над кроватью, нигде больше не было ничего страшного. Пока. Ночник не перегорел, к счастью, но был выдернут из розетки явно не волей несчастного случая. Вялость и сонливость превратились в тяжесть конечностей и обычную кашу в мозгах. Но Глеб паниковал. Ещё как, блять, паниковал. Взяв банку энергетика, Глеб наскоро собрался, натянул первое, что попалось под руку, и вылетел из квартиры, вскользь предупредив родителей, что срочно нужно забрать проект по истории у друга. На улице холодно, но снега нет. Газон седой от инея, листья примерзли в странных позах к обледеневшему безразличному асфальту. Каждый листик под фонарём создаёт маленькую тень. Блевотная погода. Глеб набирает Юру. — Привет. У тебя можно переночевать? — Бля, — голос у Юры хриплый и приглушенный, — Не, сегодня нельзя, прости. А че у тебя? — Мне можно не ночевать даже, — жалобно тянет Глеб, отводит телефон от лица и со двора даже выходит, чтобы шум ветра был слышнее, — Родители дерутся, в пизду их. Симпатичная тень из-под куста ползёт к нему. Глеб пятится в освещённый логотипом Пятёрочки квадратик. Юра в трубке загадочно молчит. Потом говорит совсем неутешительное: — Попробуй Серафиму позвонить. Может, он кого знает. Или... ща, если тебе позарез, я могу Владу написать. — Напиши, — жалобно просит Глеб. Тень медленно забирается на освещенный кусочек. Юра сбрасывает, Глеб забегает в Пятёрочку. Шатается между прилавков, натыкается на случайных людей. Кажется, все видят в нём психа. Юра перезванивает. Глеб на автомате сует в карман жвачку и, не заплатив, выходит обратно на улицу. — Помнишь, ты рассказывал, что с Фёдором с третьего общался? Ну, не общался, не суть. Влад говорит, у него хата большая и у него, короче, другой Федя торчал, то есть там есть где.. Ну, тот, который Стед, да. Не суть. Можешь попробовать, в общем. Не чужие же, общая шарага сближает. Глеб переваривает. Влад общался со Стедом, Стед рассказывал, что у шамана есть квартира. В теории, шаман может приютить униженного и оскорбленного Глеба. Не точно. Но если попробовать, даже просто повидаться с шаманом, это очень хорошо, Глебу бы как раз хоть кому-то рассказать, что, блять, случилось, даже через.. После разговора со Славой Глеб их обоих почти возненавидел, так ему было обидно и зло. Издеваются, шутки выдумывают, блять. Он ебнется скоро со всем этим теневым адом, а Слава думает, что это хороший повод показать своё остроумие. Мудак. С другой стороны, Фёдор хорошо понимает, что происходит. Знает, что случилось, знает, как с тенями, знает, как их гнать. Он ещё курил что-то вонючее. Не марихуану, но лучше б её.. И дымом тени гонял. Если для него это не сложно, может, он хоть из жалости поможет. Глеб вон какой перепуганный, сука. Приходится подпрыгнуть, чтобы зияющая темнота не откусила ему ногу. Пол — это лава, твоя бывшая ша... Юра кинул адрес. Было удивительно недалеко, автобус шёл напрямую. Правда, находился дом в какой-то сомнительной промзоне, но это было ожидаемо. Глеб поехал. В автобусе на этот раз была какая-то новомодная подсветка, а из нечисти только бабка, два раза отдавившая Глебу ногу клюкой. Под сиденьем что-то копошилось, и Глеб поджал ноги под себя. Обычный дом, старый такой. Ну, в промзоне. Промзона жуткая, тени образные, ломаные, клыкастые. Ну, действительно коммуналка. Не расчленят же его тут. А если и расчленят, то похуй уже. Глеб сам себя готов расчленить, чтобы не было у него всей этой ебалы в жизни. Ему больно и плохо, и страшно ежедневно, а так, может быть, страшно и больно было бы только один раз, финальный. 13 квартира. Как банально. Дверь Глебу открывает Андрей. Принять ударную дозу феназепама, уснуть и не просыпаться. Удавиться в парадной, утопиться в Обводном или вскрыть вены в тёплой ванне. Уйти в промзону, приготовить из себя званный ужин. У Андрея внезапно светлые, пепельные волосы, только-только покрашенные и оттого ещё чистые. Ещё на Андрее просто ужасный, вырвиглазный халат кричащего розового цвета. Настолько яркий, что "розовый кролик" обзавидовался бы. Ещё на Андрее ничего, кроме этого халата, нет. К счастью, халат слишком длинный. Как чужой. Глеб думает, что не стоило запивать транквилизаторы энергетиком. Предупреждал же сайт в интернете, что это может вызвать случайную химическую реакцию и галлюцинации. Вызвало. — Ты к кому? — спрашивает Андрей, доказывая, что он не галлюцинация. В глаза не смотрит, смотрит куда-то мимо, за спину. Глеб замечает, что на шее у него цветет пара синяков. — Ты.. ? — спрашивает Глеб. Общаться с Андреем, взаимодействовать с Андреем и пересекаться с Андреем он не хочет. И не хотел бы. Никогда. Никогда в этой жизни и никогда в следующей. — Ты к кому? — второй раз повторяет Андрей. Всë это происходит с Глебом из-за Андрея. Исключительно из-за Андрея. Это он во всем виноват. Он выглядит подвыпившим и усталым, от него пасет вином, — Я с Букером. Мы немного заняты. — Ужасно выглядишь. — Это Славы, — Андрей накручивает на палец пояс от халата. Откуда в квартире Феди Букера Слава с халатом? Откуда в квартире Феди Букера Андрей? — Мне нужен Федор. — Дверь за собой захлопни, пиздуй на кухню, — говорит Андрей и отступает, давая дорогу. А потом уходит по коридору в какую-то комнатку, не оборачиваясь, и хлопает дверью. За дверью сразу же слышно "не, забей". Бля. Он же к Фёдору пришёл. Не, ну раз заняты. Как только из поля зрения пропадает Андрей, привлекающий к себе слишком много внимания, Глеб оглядывается и понимает, где оказался. В нос бьёт запах каких-то индийских благовоний и травки. Над входной дверью подкова и иконка Казанской Богоматери. Зеркала в прихожей нет, зато есть огромный круг со странными символами, типа пентаграммы. Коврик в виде сыра. В коридоре несколько дверей. Глеб пытается их пересчитать, но они не считаются, и каждый раз полученная цифра не соответствует количеству даже визуально. Ебанные транки, ебанные шаманы. Стенки обклеены четырьмя разными лоскутами обоев на квадратный метр. По стенам струятся царапины, на обоях по углам маленькие рисунки, как будто бы кому-то в психозе дали ручку. На некоторых дверях руны, на одной — сорванная откуда-то афиша, другая явно выломанна когда-то и криво заделана. Глеб уныло поплелся на чужую кухню. В кухне ещё страшнее. Здесь стен просто почти не видно — пестрели плакаты, вырезки из газет и книг, в одном месте было темное пятно, как от пожара. Рядом с плакатом Korn висело цветное изображение Будды. Часов не было, зато была стрёмная расписная маска. На холодильнике, помимо дикого количества магнитиков, красовался огромный перевёрнутый крест. На исписанном столе исписанные бумажки, кружки, засохший дошик, церковная свеча... Ни одной свободной поверхности. Глеб чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы удивляться, тем более, что это было неудивительно. На кухне обнаружился какой-то незнакомый парень в футболке и домашних шортах. Здесь какая-то община или это действительно коммуналка? Может, в неё набирают только людей с явными особенностями. Развития. Парень помешивал пельмени в кастрюле. На Глеба ровным счётом никакого внимания не обратил, не обернулся и не поздоровался даже. Глеб обиделся и намеренно громко выдал: — Добрый вечер. — Ага, — не оборачиваясь, сказали пельмени. Глеб нахмурился и с размаху сел на деревянный стул, едва его не опрокинув, — Не психуй, без тебя все психованные. — Все психованные? — тут же взвился Глеб, как будто только и ждал повод, — Все психованные? Да? Да вам всем, блять, похуй на эту хуйню, которая вокруг происходит. Нет, завали, вам реально посрать, и посрать, что я с ума схожу, и на этого пидора блядушного насрать, и на себя тоже, видимо, потому что вы все не делаете ровным счётом нихрена и пальцем не двинете, если я сдохну здесь прям щас... Пельмени выслушали его с интересом, даже, наконец, повернулись лицом. Кто-то где-то заговорил, в коридоре хлопнула дверь. На кухню заглянул Слава. Оценил взглядом ситуацию, вздохнул и направился к холодильнику. Глеб, как только выговорился, обмяк на стуле, как брошенная марионетка. Очень хотелось заплакать, и он бы, наверное, заплакал, если бы не пришёл невесть откуда Слава. У них тут точно община. Или секта. — Это Ваня, — ткнул Слава в пельмени. — Фаллен. — представились пельмени. Глеб не ответил. — Тебе, может, пива? — с какой-то обеспокоенной интонацией поинтересовался Слава. Потом принюхался, покачал головой, взял пиво только себе и направился к шкафчику, — У Феди какая-то ромашка была. Сейчас я тебе заварю, успокоишься. — Я спокоен, — на выдохе протянул Глеб, — Фёдор где? — С Андреем. В плойку ебашат. — Плойку..? Почему он выглядит, как.. — Сколько я видел вашего Андрея, он всегда выглядит, как блядище, — скептично перебил Ваня Фаллен, — Федя ради тебя не сорвётся, не надейся. Глеб уже ни на что не надеялся. Обжёгся чаем с ромашкой. Слава сел на стул рядом. — Что-то случилось, раз ты прибежал. — Что-то случилось в погребке. А потом случалось на протяжении месяца с хуем. Ты только сейчас обратил внимание? Слава поджал губы. Задумчиво заглянул в жестянку своей балтики восьмёрки. Наверное, тень оттуда глянула на него в ответ. А, точно, Андрей ведь рядом, никаких теней. — Ты слово "погребок" не сам выдумал, — была, почему-то, какая-то разница между Славой с лестничной клетки и Славой сейчас. Незаметное изменение, полностью меняющее восприятие, — Это Андрюха так обозначает. Глеб зависает. Андрей, насколько он помнит, при нем слова этого не произносил. — Ты сейчас поймёшь. Смотри. Обычный человек имеет память. Типа шкафа. Полки со знаниями, люди, хлам всякий. Друзья, знакомые, мамка твоя. Ты о них знаешь и помнишь, или не помнишь, но опыт составляет часть тебя как личности. У тебя оно вот тут, — Слава указывает указательным на свой висок, — Андрей в общем смысле от тебя отличается только тем, что он не совсем обычный человек. У него ум за разум заходит, и всё это вываливается за пределы башки. Таким уродился, ёпт. Фаллен ставит большую тарелку пельменей перед собой и Славой, пихает ему вилку. Слава отвлекается на еду. — Андрей безграничный. Не в плане, что как вселенная, а в плане, как чёрная дырка. Пустой, — в тон Славе говорит Ваня, — Сколько бы он в себя не втянул, ему не наполнится. Погребок — вышедшее за нормальное устройство порождение сознания. Он не материален по сути своей, это ты конч, не знаю, как тебе повезло туда свалиться. Андрей там хранит всё, что может туда затащить. Особенно людей консервирует. Оно гниёт и перегнивает, плесенью покрывается. Он и от тебя кусок отгрыз. — Маленький совсем, но у тебя душонка тщедушная, тебе, наверное, кажется, что ты умираешь, — бодро оповестил Слава с набитым ртом, — В общем, лох ты. На пустое место быстро сползается всякое. А из-за того, что ты носом в Андреевы плетенки воткнулся, ты теперь видишь чуть-чуть шире. Как классические шизоиды. Хотя и того меньше. — Они пытаются меня сожрать, — Глеб информацию осознает медленно-медленно. Такие объемы — очень странно после стольких недомолвок. — Нас ежедневно все пытаются сожрать, — пожимает плечами Ваня, — Как ты хорошо до этого жил, что не заметил. Глеб думает, насколько у него получается. Ваня со Славкой на него внимания не обращают, едят с одной тарелки. В коридоре опять хлопают дверями. — Это он во всем виноват, — наконец говорит Глеб. Тон у него злой, почти обиженный. Слава смотрит непроницаемо. Ваня усмехается. — Не сомневаюсь. — Вы должны мне помочь. Он должен это как-то прекратить. Я не виноват, что у него с головой проблемы, — Глеб встаёт рывком, надеясь что-нибудь со злости разбить, — Вы ебучие фрики, я не такой. Я не хочу так. — Здорово, — отмирает Слава и говорит тем же тоном, которым разговаривал тогда на лестничной клетке. Всякое понимание и сочувствие из него исчезают, — А теперь покиньте, плиз, помещение нашей дружественной компании и решайте дела с правовыми задолженностями через суд. ИП, если что, оформлено на Замая. Глеб подскакивает, пинает стул и уходит. В спину ему ничего, к сожалению, не прилетает. Невозможно угадать, какая из несчитаемых дверей принадлежит Фёдору, Глеб зачем-то стучится во все сразу. Ему представляется, что ходят какие-то люди, за дверьми живут непонятные насмешливые существа, Андрей Андреевич, который ведёт литературу у старших курсов, и монстры, жрущие людей.. Потом перед ним вырастает Федя Букер. В естественной среде обитания на нём никаких оберегов, осталось только распятие. Обычная майка-алкоголичка. Обычный мужик. Глеб щерится, а потом понимает, что Букер сейчас будет его бить. Сразу за этим осознанием мелькают выбитые "ВЕЧН", и Глеб погружается в темноту. * — ..Да не пойдет он в ментовку, — Глеб с трудом разлепил веки. На него в упор смотрел какой-то мужик, — Ты же не пойдёшь в ментовку? — Н.. не знаю? — прохрипел Глеб. Мужик заслонял свет, который всё равно бил в глаза. Голова кружилась, половина лица горела. — Ну всё, Фёдор, — внезапно обрадовался мужик, — Посадят тебя. — А мы не знаем, ударил тебя кто или ты так неудачно упал на косяк под таблетками, — спокойно отозвался Фёдор. Он стоял чуть поодаль и не обратил никакого внимания на слова мужика, — С тем, что у тебя в крови намешано, тебя скорее в рехаб отдадут, чем позволят в ментовке заявы строчить. Мужик отошёл, и Глеб смог сесть. Сидел он на кухне на жёстком диванчике в углу у холодильника, на столе рядом лежало какое-то замороженное мясо, которое, наверное, прикладывали к скуле, чтобы не откинулся. Какая забота. Кончиками пальцев Глеб потрогал щеку. Больно. — Ты всегда так гостей на хате своей встречаешь? — На своей?! — не успел ответить Фёдор, мужик уже его перебил, — На своей? Да Фёдор тут вообще на птичьих правах! Ты с чего вообще решил, что Фёдор тут хоть кто-то? Он квартиру всё не может купить, всё собирается, собирается, никак ему не собраться.. Где хата, Букер? Фёдор стоял со скрещенными руками, смотрел тяжело на мужика и в глазах Глеба ещё как был "кем-то". Может, из-за болящей скулы. — Вить, по-братски, смотри, перед кем мелешь. — Ну не обижайся, не обижайся... — А мясо чье? — Глебу было немного страшно перебивать. В чужой перепалке он ничего не понимал, а Фёдор стоял фигурой угрожающей.. — Это Славка, сердобольная душа, спас тебя.. — начал было Витя, но Фёдор положил руку ему на плечо. Витя, состроив крайне оскорбленное лицо, развернулся и ушёл, не попрощавшись. Фёдор выдохнул. Потом повернулся к Глебу: — Очухался? Пиздуй отсюда, пежня. — Андрей ещё тут? — Я сказал, пиздуй отсюда. Зачем тебе Андрей? — Я не уйду. Я пришёл поговорить. Вы должны это прекратить. Фёдор тяжело-тяжело вздохнул. — Я понимаю, — начал он откровенно заебанным голосом, — что тебе страшно, что ты хочешь вернуть, как было, что ты думаешь, что таблетки, наркота и алкашка тебе помогают, и искренне считаешь это нормальным, потому что все мужчины в семье по бате у тебя бухали. Ещё я понимаю, что ты вечная из себя жертва и пальцем о палец не ударишь, чтобы как-то самостоятельно понять, что делать со своими проблемами, а не найти того, кто их решит. Только вот, сюрприз, кому ты это не расскажешь, всё равно тебе ничего сделать не смогут. И я, как бы тебя не понимал, не горю желанием вытаскивать твою задницу из задницы, в которую ты сам зарылся еблом и ноешь теперь. Так что пиздуй, Глеб, из чужой хаты подальше. Время было к двум ночи, на улице было холодно и очень страшно. А Фёдору было плевать, куда Глеб в такое время денется. И Глеб уехал на такси домой, зная, что на кухне сидит тревожная мать, а в соседней комнате храпит бухой отец. И на ходу придумывал историю про косяк дома у друга, на который ему не повезло налететь лицом.