то ли ангел, то ли тульпа

В падике теплее, чем на улице, но холоднее, чем на хате. На чьей хате, вопрос второстепенный. В этот раз повезло — на Юриной. Глеб в вечер пятницы старательно отпросился на ночёвку к Юре, играть в настолки. На ночёвке у Юры была вся Юрина семья — кроме настоящей, естественно — и столько бухла, что хватило бы всей Челябе. У Юры, правда, действительно дебоширить было особо нельзя, и вообще хата была чисто перекантоваться — потом планировался клуб, потом обратно хата, а потом Юра с похмельем в десять утра всех своих и парочку чужих будет выталкивать на мороз в чужих куртках, потому что в двенадцать приезжал его отец. Но это забегая вперёд. Глебу, на самом деле, завидно было. Если бы он к себе позвал — а это было возможно — пришли бы максимум Серафим с Юрой. А если бы Юра уговорил свою стаю пойти, хату бы Глебу разнесли за полчаса. К Юре уважение проявляли. Глеба, как будто бы, сторонились. Даже Юра стал. Юра по праву восседал на диване. Рядом крутился Серафим, залезший аж на спинку ногами на подушки. Глеб тоже сидел на диване, потому что хотел сидеть с Серафимом, но со спинки соскальзывать не хотел. Сразу под Юрой на полу сидел Андрюша, небрежно откинувши голову на чужую ляжку. Юра поглаживал его по волосам лениво, как кота, и Андрей иногда довольно щурился. Андрею Глеб тоже завидовал. Только он не Юру хотел, а Серафима. — Вы сидите, как пидорасы в любовном квартете, — восхищенно и с тремя запинками изрёк Влад. Как никогда он был близок к правде. И к тому, чтобы пролить свой апельсиновый сок с водкой на ковёр. Глеб послал его нахуй. Стучали стекляшки, где-то что-то переливали. Из Юриной колонки лились монотонные биты. Юра любил слушать всякую срань, но за Кишлака бы его скорее отпиздили, даже свои, даже Глеб. С балкона в комнату неизбежно заползал запах травки. Слава богу, что не полыни. Андрею кто-то налил водки с лимонадом. Андрей скорчился, недовольно что-то пробурчал, но выпил. Уставился на прозрачную кружку, как на череп Йорика. — Ща, ща, — какой-то чел, которого Глеб ещё не запомнил по имени, деловито засовывал бутылку в рюкзак к чьей-то кофте, чтобы стекло не звенело, — Скоро пойдём. Нахуй они вообще с собой что-то собирают, если идут, вроде бы, в клуб? Надраться перед — это одно, но в чем смысл... Мысли как-то вяло перекатывались. Почти под бит. Главное не блевануть. Андрей вдруг отставил своего стеклянного Йорика, подполз к Юре и очень громким шёпотом в ухо сказал ему: — Пойдём в туалет со мной. — Я показывал, где туалет, — растерянно ответил Юра. — Пойдём, — ласково попросил Андрей, пальчиками шагая Юре по груди. Серафим присвистнул. — Нахуя? — Отсосу тебе. Юра закатил глаза и встал. Андрей на ногах стоял нетвердо, и на самом деле было бы неудивительно, если бы действительно воплотил тупую шутку в реальность. Стоило им выползти из комнаты, Глеб запальчиво подскочил. Пол опасно закачался под ногами, грозясь поменяться местами с потолком, но дойти было важнее. Игнорируя предупреждение Серафима, что порнуху заснять вряд ли получится, Глеб выпал из комнаты. Ощущение было, что кента надо спасать. Тёмное закрытое помещение, Андрей.. Точно.. Точно что-то.. Меньше всего он ожидал того, что до туалета они не доберутся. В коридоре никого кроме них не было, и, видимо, поэтому Андрей спокойно демонстрировал Юре гриппер с порошком. Глеб замер. Андрей ему оскалился, Юра посмотрел в упор и буркнул "съебись". Глеб кивнул, качнулся в сторону туалета, запер за собой дверь и вырвал. За дверью произошла какая-то возня, громкий шёпот, звонкий смех Андрея и сдавленный Юры. И ещё фраза Юры "блять, Андрей, ну.." Из туалета его вытащил Серафим. Запихал в ванную. Глеб разнылся. Сам не понял, почему. Размазывал по щекам слезы. Серафим включает холодную воду и почему-то льёт её не на Глеба, а на себя. Потом поворачивается к Глебу, помогает ему подняться. Глеба снова выворачивает, прямо в ванну. Серафим заботливо держит его за кудри. Неужели не брезгует? И говорит как-то отвлечённо: — Порешай с Андреем. Не знаю, че у вас, но он про тебя хуйню пиздит. — Че? — поднимается Глеб. Вот это вот "порешай" он уже давно ждал, не заметить конфликта невозможно, а про хуйню слышал первый раз. — Ну... — мычит Серафим, всё же умывая на этот раз и Глеба, поразительно аккуратно, как котенку морду трет, — Чë-то про тебя и девочку какую-то. И что ты торчишь. — Я торчу, — грустно подтверждает Глеб, снова чувствуя подступающий рвотный позыв, — А про девочку не знаю. — Порешай, — грустно говорит Серафим. В глазах у него искреннее сочувствие. Глеб набирает в рот воды, полощет, сплёвывает. Встает, берёт Серафима за грудки, поднимается на носочках и целует. Сима целует в ответ. Голову наклоняет, чтобы Глеб стоял устойчивей, подхватывает аккурат под талию. Перехватывает через несколько мгновений, целует напористей, кусает за нижнюю. Руки с талии скользят на задницу — Серафим лапает так, словно дорвался. Глеб тает, мычит в поцелуй. — Я бы очень хотел тебя выебать, но нас потеряют, — говорит Серафим ему в самые губы. Глеб смотрит щенячьим взглядом. Ему казалось, что Серафим пьян достаточно, чтобы не думать о таком, — Я бы отодрал тебя так, как ни одну девчонку не драл. Глеб хнычет. Серафим, неизвестно чего добившись, снова принимается умываться. Потом выходит, оповещая кого-то прям на входе, что Глебу уже нормально, он сейчас покурит, выйдет и продолжит бухать. Глеб остервенело себе дрочит. Потом выходит бухать.