Теория трёх тел

      Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и Гермиона вздрогнула. Но не от холода. От осознания. От этого взгляда, который пожирал её из кресла. Он был вездесущим, как тяжесть в воздухе перед грозой.       Теодор сбросил наконец свою футболку. Его тело оказалось неожиданно — не худым, а стройным, с чёткими линиями мышц, которые говорили не о часах занятий спортом, а о врождённой грации и, возможно, о тех же древних заклятьях, что витали в его библиотеке. Пэнси, не теряя ни секунды, прижалась к нему, её пальцы впились ему в спину, а губы нашли его плечо, ключицу, грудь, оставляя на бледной коже влажные, тёмные следы. Она металась, как мотылёк у пламени, и в её движениях читалась не просто страсть, а давняя, знакомая голодность — они с Теодором знали друг друга. В этом не было сомнений.       Но Теодор не дал ей завладеть всем его вниманием. Одной рукой он продолжал удерживать Гермиону за бедро, а другой отстранил Пэнси, но не грубо — с нежностью, которая, однако, не допускала непослушания. Он повернул Пэнси лицом к Гермионе.       «Посмотри на неё, — прошептал он хрипло. — Она совершенна. В своей нерешительности, в этом огне, который она только что в себе открыла. Не торопись. Помоги мне показать ей больше».       Пэнси замерла, её грудь тяжело вздымалась. Она посмотрела на Гермиону — растрёпанную, раскрасневшуюся, с огромными тёмными глазами, полными смеси ужаса и восторга. И что-то в её взгляде смягчилось. Не стало менее голодным. Стало… соучастным. Она медленно кивнула.       Их движения стали синхронными, будто отрепетированными. Теодор опустился на колени на ковёр перед диваном, его руки скользнули по бёдрам Гермионы, заставляя её раздвинуть их шире. Его голова склонилась, и его губы, тёплые и влажные, коснулись тонкой кожи на внутренней стороне её бедра, в сантиметре от края нижнего белья. Гермиона вскрикнула, её пальцы впились в бархат дивана.       А Пэнси тем временем устроилась сзади, обняв её за талию, прижавшись грудью к её обнажённой спине. Она начала целовать её шею, плечи, водить ладонями по её животу, чуть ниже груди, кружа, намечая пути, которые пока не решалась пройти.       «Ты видишь это, Малфой?» — неожиданно громко спросил Теодор, не отрывая губ от её кожи. Его голос прозвучал хрипло, с вызовом.       Из угла комнаты, из-за клубящегося дыма, донёсся низкий, сдавленный смешок.       «Вижу, — ответил Драко. Его голос был странно напряжённым, будто слова проходили сквозь сжатую глотку. — Продолжайте. Я делаю пометки. Для… отчёта».       Но Гермиона, в полубреду от прикосновений, уловила в его тоне фальшь. Он не делал никаких пометок. Его внимание было приковано к ним полностью. И она, украдкой, скосив глаза через плечо Пэнси, увидела.       Он всё так же сидел развалившись в кресле. Но его поза была теперь неестественной, зажатой. Одна рука лежала на подлокотнике, сжимая почти догоревшую сигарету. А другая… Другая покоилась у него на бедре. Ладонь лежала плашмя, но большой палец выдвинулся вперёд и медленно, почти незаметно, водил по плотной ткани брюк, чуть ниже пояса. Ровными, гипнотизирующими кругами. Это не было прямым прикосновением к себе. Это был жест абсолютно интимный, бессознательный и от того — невероятно похабный. Он гладил себя через ткань, наблюдая за ними, и каждое движение его пальца, каждый едва уловимый нажим, казалось, был синхронизирован с поцелуями Теодора, с прикосновениями Пэнси.       Это зрелище — его отрешённое, почти мрачное лицо, его спутанные волосы и эта бесстыдная ладонь с блуждающим кончиком пальца — ударило по Гермионе с новой силой. Волна жара накатила на неё с такой интенсивностью, что она застонала, её тело выгнулось, прижимаясь к Пэнси сзади и к губам Теодора спереди.       «Она реагирует, — с торжеством прошептала Пэнси ей в ухо. — На всё. Нас. На него. Она вся — один сплошной нерв».       «И что с этим делать?» — спросил Теодор, его дыхание обжигало кожу её бедра.       «Что хочешь, — выдохнула Пэнси. — Но не спеши. Дай ей прочувствовать каждый миг. Каждый… взгляд из того угла».       Теодор поднял голову. Его глаза встретились с глазами Малфоя через комнату. Между ними пробежала молния какого-то странного, извращённого понимания.       «Ты хочешь быть просто зрителем, Драко? — тихо спросил Теодор, и в его голосе не было насмешки. Был вызов. — Или судьёй?»       Драко замер. Его палец перестал водить по ткани. Он прикрыл глаза на долю секунды, и его лицо исказила гримаса — то ли боли, то ли наслаждения. Когда он открыл их снова, в них бушевала настоящая буря.       «Я, — произнёс он с ледяной чёткостью, — хочу видеть, как вы разбираете её на части. И как она, умнейшая ведьма нашего поколения, находит в этом своё особое, грязное блаженство в логове змей. Это гораздо интереснее любой моей личной… вовлечённости».       Но он солгал. Они все это знали. Его вовлечённость была тотальной. Она висела в воздухе, тягучая и осязаемая, как его сигаретный дым. Она читалась в каждом напряжённом мускуле его тела, в этом скрытом, постыдном движении руки, которое он так и не убрал.       И это знание, это осознание того, что он наблюдает, что он возбуждён, что он, циничный, всё презирающий Драко Малфой, не может оторвать от них глаз — это знание стало последним катализатором. Оно стёрло последние остатки стыда.       Гермиона сама потянула Теодора за волосы, приподнимая его голову от своего бедра, ищущими губами найдя его рот. Её поцелуй был немой мольбой, приказом, признанием.       А Пэнси, почувствовав эту окончательную капитуляцию, наконец позволила своей руке скользнуть туда, куда она метила все эти долгие минуты. Вниз. Под тонкий шёлк.       Гермиона вскрикнула прямо в губы Теодору, её тело вздрогнуло, как от удара током. Мир сузился до точек — горячих губ, ловких пальцев, тяжёлого дыхания в ушах и того пристального, жгучего взгляда из кресла, который теперь ощущался как физическое прикосновение в самом сокровенном, тёмном и влажном месте её существа.       И где-то в этом хаосе, сквозь гул в ушах, она услышала тихий, сдавленный звук. Похожий на стон. Он шёл не от Теодора и не от Пэнси.       Он шёл из кресла.       Малфой подавил его, резко затянувшись сигаретой, но было уже поздно. Маска упала. Он был с ними. Без единого прикосновения, он был частью этой литургии. Самый циничный, самый неприкасаемый из них — самый пойманный.