No pasarán!

Я не знаю, когда это случилось впервые. Когда я переступил порог камеры, а Эракович бросил на меня короткий взгляд, который вдруг задержался надолго, и выдавил сквозь улыбку “О, наконец-то что-то интересное в этой дыре”? Или когда он мне впервые вставил? Или когда сказал “Я не хочу, чтобы ты уходил”? Так или иначе, это произошло. И до сих пор происходит. Он присутствует. В моей жизни. В нашей жизни. Он берет под контроль все, что раньше было на мне. Ему это как будто бы в кайф, а меня это как будто не бесит. Хотя должно бы. Я привык все контролировать, привык, что я — тот человек, который разбирается с проблемами. Тот, что несет ответственность. Где-то в глубине души мне не хватает этого чувства. Но мне стольких чувств сейчас не хватает, что сложно перечислить, каких именно. Интересно, я смогу когда-нибудь снова испытывать хоть какие-то чувства? — То есть, показать тебе это она показала, а просто отправить свои железяки и вернуть щеночка не смогла? — Эракович и сейчас действует, пока я просто стою и перевариваю информацию. И это даже хорошо, так он не лезет с расспросами про мой потрепанный внешний вид. Кайлер сказал, что моего брата похитили на Лейтоне. И показал видео, которые ему самому предоставила “Геминиус”. Именно благодаря ней он вообще в курсе произошедшего. И на видео какие-то незнакомые люди чем-то накачали Джордже и упаковали на корабль. До Глизе. — Она не работает на Глизе, — отрезает Кайлер. У него дрожат руки, он едва не роняет комп, пока ищет новые записи. — Это последнее видео, с камер на корабле. Это был частный корабль, он занимается грузоперевозками. И Джордже увели, когда приземлились в космопорту. Она не может его найти… — Херово, — Эракович плюхается на диван, задумчиво трет подбородок и смотрит на меня. — Так и будешь молчать, Йован? Или тебе чего отбили, пока дрался? Сглатываю. Ну конечно, все он видит, все понимает и еще доебется с расспросами, хотя какое ему дело-то? Но сейчас он ждет от меня реакции на все увиденное и услышанное. А мне и сказать-то нечего. Херово, да. Все вообще. — Йован, мы должны найти его, — испуганно смотрит на меня Кайлер. Ну вот. Мы. Должны. Я. Должен. От меня что-то ждут. Потому что я всегда делал. Этот парень, который пережил кошмары похлеще тех, что выпали на мою долю, сейчас смотрит на меня со слепой надеждой. Я доверил ему Джордже, зная, что, пожалуй, этот человек может позаботиться о нем лучше, чем смог я. И теперь он смотрит на меня умоляюще. Потому что мы с ним оба продолбались. — Блядь, Йован, твой брат хер знает где и хер знает с кем, и его нужно как-то искать. Поприсутствуй уже, сделай одолжение, — рявкает Эракович. И я наконец отмираю. Волна раздражения прокатывается внутри. Он орал, потому что это уже все, край? Я успокаиваю себя мигом: он контролирует. Он никогда не делал мне ничего плохого намеренно. Он просто в бешенстве от того, что кто-то сделал со мной то, о чем вопит моя грязная и драная одежда, а он упустил возможность выплеснуть свою агрессию. — На Глизе есть своя система слежения, — говорю, вспоминая, что когда-то объяснял мне Джордже. — И к ней можно попробовать подключиться через “Геминиус”. — Да, но это мог сделать щеночек, а его тут нет, — разочарованно хмыкает Эракович. — Или твой покойный приятель. Которого здесь тоже нет. Я игнорирую его последнюю реплику, обращаюсь к Кайлеру: — “Геминиус” тебе такого не предлагала? — Я сам ей такое предлагал, — качает головой Кайлер. — Она не может, кто-то должен написать протоколы. Я чувствую запах его отчаяния. И где-то внутри меня шевелится огонек под названием “Ты знаешь, что можно сделать”. — Ты на машине? — спрашиваю у Кайлера. — На трамвае. — Мы поедем сейчас в берлогу, там вся аппаратура. И я кое-кому позвоню. Кайлер удивленно приподнимает бровь. Эракович молча встает, хватает со стула кожаную куртку и накидывает поверх майки, его два раза упрашивать не нужно. — Кому, Йован? — говорит Кайлер. Я понимаю его опасения, мы все еще скрываем местоположение берлоги, и лишним людям знать о ее существовании не желательно. Эракович там, например, ни разу не был. Ну вот, побывает. А вот человек, которому я собираюсь позвонить… С ним, конечно, сложно. Но Джордже похитили, он бог знает где сейчас, и нам придется пойти на риск. — Он работает с Брахимом. Программист. Думаю, он сможет разобраться. И мы выходим из дома. Уже в трамвае я набираю координаты Матея. Я даже не помню, как они оказались у меня. — Матей. Это… — Йован? — он даже не удивлен и сразу узнает меня по голосу. — Что-то случилось? — Нет, — вздыхаю. — И да. Мне нужно увидеться. Можешь сейчас подъехать кое-куда? — Да, — он даже не спрашивает, куда. — Я скину адрес, — говорю и вешаю трубку. Быстро отправляю сообщение. Кайлер смотрит в окно, Эракович на меня и улыбается чему-то. Я вопросительно приподнимаю бровь, он говорит одними губами: — Приключения. Я вздыхаю глубоко. Этому — приключения. Дебил. Перевожу взгляд на Кайлера, он, похоже, в полном раздрае. — Мы его найдем, — говорю, потому что я вроде как должен его поддержать. — Что от него может быть нужно? — вздыхает Кайлер. — Кто его забрал? Он словно сам с собой разговаривает, потому что нет у меня ответов на эти вопросы. Я не знаю, что делать, что еще сказать ему. Ему ж хреново. Ему так хреново, как должно быть мне. Эракович, например, наверняка думает, что мне так же, но нет. Я ничего не чувствую. Я что, и Джордже больше не люблю? Или мне действительно что-то все же отбили? Бля. Как только переступаю порог берлоги, накатывают воспоминания. Здесь сейчас все не так, как я привык. Джордже и Кайлер многое переделали под себя, и вместо убежища подпольщиков это место теперь больше похоже на уютное жилище приличных студентов. В котором почти нет современной техники, если не считать серверной. Вот там все по-старому. — Серьезно? — Эракович проводит пальцем по фарфоровой подставке для вилок в виде гнома с наполовину спущенными штанами и ржет. — Он нравится Джордже, — хмуро бросает Кайлер. — И хватит уже лапать тут все. Он готовит чай, мы все равно не можем ничего начать, пока ждем Матея. И на Эраковича его “хватит”, конечно, не действует. — Значит, тут ты десять лет зависал? — он не смотрит на меня, продолжая изучать квартиру. — Ничего так местечко. — Не ходи! — рявкаю, когда он собирается заглянуть в комнату Дардана. Не хочу комментариев и насмешек. Он смотрит удивленно, я среагировал так, словно там, за дверью, черная дыра. Я спешу набросить на себя непроницаемость. — Это дом Кайлера теперь, нехер шариться по нему. — Он по моему шарится, — хмыкает Эракович. Но дверь не открывает. — Что это за Матей? — Человек Брахима. — Я же говорил уже. — Это я понял, — он подходит ко мне. — Что это за человек? Давно его знаешь? Я сглатываю, потому что нет, я не знаю его давно. Когда я вел дела с Брахимом, Матей работал с Шакири, и я видел его всего пару раз мельком. Я не знаю, как сказать, что нам придется довериться человеку, которого я толком не знаю, хотя весьма близкое знакомство у нас уже произошло, прямо сегодня утром. — Достаточно, — выдыхаю. И жду новых вопросов. Но Эракович только пробегает взглядом по моему лицу, глаза — губы — снова глаза, и кивает. — Чай готов, — Кайлер выходит из кухни и зовет нас жестом. — Печенье, орехи. Могу разогреть что-нибудь. — Разогрей что-нибудь, — плюхается за стол Эракович. — Мы сюда не жрать приехали, — смотрю осуждающе, Кайлер же наверняка из вежливости предложил. — Одно другому не помеха, — не знаю, как Эраковичу удается улыбаться так очаровательно, когда он несет или творит всякую дичь. Кайлер только кивает механическим жестом и открывает холодильник. Но ничего не успевает достать, потому что раздается звонок в дверь, и я иду открывать. — Йован, — Матей смотрит на меня с улыбкой. — Ну привет. Ты… в порядке? — В полном, — я киваю. Ну конечно, на мне до сих пор изгвазданная одежда, это вызывает закономерные вопросы. А он вырядился так, словно на свиданку поперся. Черная рубашка, штаны в облипку, в таких хер встанет — не скроешь. Он не собирается скрывать, я понимаю отчетливо, я его уже драл, чего скрывать-то? Правда, знаем об этом только мы вдвоем, и хорошо бы, если б так осталось и дальше. — Проходи, — отступаю, пропуская его внутрь. — Не расскажешь, что случилось? Зачем ты меня так срочно вызвал? — он тормозит перед зеркалом, поправляя выбившуюся из ряда гладко зачесанных назад волос прядь. И я собираюсь ответить, но меня опережают. Матей поворачивается и растягивает губы в дружелюбной улыбке. — О. Привет. Я Матей. — Я Кайлер. Йован сказал, ты разбираешься в программах, — сразу стряхивает с себя оцепенение последних часов и становится деятельным Кайлер. — Нам нужно, чтобы ты… кое в чем разобрался. — Ну показывайте, что у вас за программы, — усмехается Матей, и Кайлер кивком зовет его за собой. Эракович представляться не торопится, хотя он тоже вышел в коридор вслед за Кайлером и теперь хищно оглядывает Матея с ног до головы, но тот его взгляда словно не замечает. — Ты с ним точно у Брахима познакомился, а не через эскорт? — Эракович шепчет мне на ухо, когда мы тоже отправляемся вслед за ним и Кайлером в серверную. Охренеть, он проницательный. — Он здесь, чтобы помочь, не лезь к нему, пожалуйста, — шепчу в ответ. — Ну что ты, что ты, к кому я когда-нибудь лез? — он ржет откровенно, но по-прежнему ничего Матею не говорит. Когда Кайлер объясняет, что мы хотим сделать, Матей не меняется в лице. Хотя вообще-то мы просим провернуть весьма противозаконную вещь, связанную со вторжением во внутренние дела другого государства. Он смотрит на меня сосредоточенно, потом говорит серьезно: — Да. Я могу это сделать. Но хочу знать, зачем. — Люди с Глизе похитили моего брата, — я решаю не таить кота в мешке. — Нам нужно узнать, где он. — А о том, чтобы обратиться к властям, ты не думал? — он улыбается без осуждения. — Привычки не искоренить, да, Йован? — Мы, как бы сказать помягче… — вместо меня отвечает Эракович, впервые заговаривая с ним. — Не очень доверчивые. И очень самостоятельные. Ты делаешь программу или проводить до двери? И тут происходит то, чего я не жду. Потому что Матей в курсе, кто такой Эракович. Знает, что в нем, и как он способен реагировать на раздражители. По всем его прежним речам я сделал вывод, что он опасается Эраковича, поэтому думает, что и я тоже должен. Но сейчас он смотрит на него с неоднозначной ухмылкой, медленным движением ослабляет верхнюю пуговицу на рубашке и отвечает: — Йован говорил, что ты решительный. — О, вы с ним обо мне разговаривали? И что еще он говорил? — Эракович наклоняет голову, рассматривая его с новым интересом. — Разное. Но это мы можем обсудить позже. Мне нужно сделать программу, человека похитили как-никак. И плавным движением садится за комп. Я чувствую, как от Эраковича исходит напряжение, от которого у меня волоски на руках дыбом становятся. Это не гнев, у него нет повода злиться. Пока что нет. Это другое раздражение, на каком-то нейронном уровне. Он что-то чувствует в Матее. Угрозу? Помеху? Соперника? Бля, вот только этого мне не хватало, чтобы моя жизнь из пиздеца превратилась в полный пиздец. И конечно, думать об этом надо было до того, как решил пихать свой хер в Матея, но мне тогда ни о чем не думалось, а теперь вот догоняет. Бля-я… — Через камеры на “Геминиус” мы отследили его перемещения до космопорта, а дальше она ничего не видит, — Кайлер говорит, пока Матей долбит пальцами по клавиатуре. — Тсс, — Матей поднимает палец вверх. — Мне нужно сосредоточиться. — Ох, ну раз человеку нужно сосредоточиться, пошли переговорим пока, Йован? — поворачивается ко мне Эракович. Я бросаю быстрый взгляд на Кайлера, тот кивает, давая понять, что я могу отлучиться пока. И мы идем на крышу. И с каждым шагом, с каждой ступенькой я чувствую, как все стремительно приближается к стартовой площадке полета в пизду. Он же спросит, наверняка. А я ж отвечу. Что я отвечу-то? — Кого ты отпиздил? — он спрашивает совсем другое. Прикуривает сигарету и выпускает струю дыма в ночное небо. Он поразительно умело формулирует мысль, хотя по мне видно, что отпиздили скорее меня. Но я немного расслабляюсь. Похоже, мордобоя все же удастся избежать, один у меня уже был сегодня, больше не тянет. — Мудаков, которые били ребенка. — Сколько их было? — Шестеро, — я подхожу, становясь прямо перед ним, и он поворачивает сигарету, чтобы я тоже смог затянуться. — Как тебя не убили? — Робот спугнул их. И вылечил меня. Он отворачивается и долго ничего не говорит, просто курит. Я жду, он наконец передает сигарету мне. — Тебе полегчало? — О чем ты? — набрасываюсь на сигарету жадно. Эракович снова поворачивается ко мне, смотрит так, словно просветить меня пытается, будто рентгеном. — Думаешь, я тупой или в глаза долблюсь, Йован? Думаешь, я не вижу? — Чего не видишь? — пожимаю плечами, тушу сигарету и бросаю окурок через перегородку. — Что ты это чувствуешь… Вот тут уже я смотрю на него с любопытством. А вот это уже интересно. Что, по его мнению, я чувствую, когда сам считаю, что не чувствую ничего? Даже занятно, что наш первый задушевный разговор — обо мне, и я, конечно, предпочел бы, чтобы его не было вовсе. — Что? — Нихуя! Нихуя ты, блядь, не чувствуешь! Ты сдохнуть мог сегодня, и тебе похер. Твоего брата уволокли на чужую планету, а ты и бровью не повел. На все тебе похер. Это звучит уже как обвинение. И странная химия вскипает внутри меня. — Мне не похер на Джордже. Я делаю, что могу. — Хорошо. На Джордже тебе не похер. А на меня? Я застываю, ощущая, как что-то горячее и яростное плещется в груди. — А что тебе нужно? Ты говоришь, что мне делать — я делаю. Зовешь ебаться — и мы ебемся. Ты просил, чтобы я остался, и я никуда не ухожу. Что еще тебе нужно? Он вдруг шагает ко мне вплотную, я вжимаюсь спиной в перегородку так, что спине больно. — Кое-что еще мне нужно, — он так близко, что его лицо расплывается у меня перед глазами, я чувствую только запах дыма от его губ. — Кое-что еще, Йован. И ты это прячешь. Но я ж найду. И я не успеваю спросить, про что он вообще, если про разрешение — оно у него уже есть, если про взаимность — то пошел он нахер; он разворачивается и уходит, мне ничего не остается, как пойти следом. В серверной все по-прежнему, Матей зависает за компом, Кайлер стоит рядом, стараясь, чтобы его волнение не вытеснило из комнаты весь воздух. — Есть, — усмехается Матей. Бьет пальцем по клавиатуре. Раз, другой. — Так. Вот так. И вуаля. И на экране всплывает изображение с камер в космопорте на Глизе. Мы все прикипаем глазами к этим картинкам, и спустя секунду Кайлер тычет пальцем в одну из них: — Вот он. Я хмурюсь. Похоже, он узнал Джордже по толстовке с эмблемой “Црвены Звезды”, я бы не узнал, на моей памяти он футболом никогда не увлекался. Но этого парня в толстовке двое мужчин в черных пиджаках волокут куда-то под руки, и судя по тому, что сам он едва перебирает ногами, он в отключке. Я вижу мелькающее действие на разных камерах, а потом оно прерывается. — Куда его дальше потащили? — спрашиваю у Матея. — Не знаю, — он пожимает плечами. — Я смог пробиться только к камерам в космопорту. — Нам нужно знать! — вспыхивает Кайлер. — Его увели из космопорта, нужно узнать, где он сейчас! — Отсюда я не смогу, — отвечает Матей, возвращая записи в исходное положение. Джордже на них снова тащат через весь вестибюль, и никому вокруг нет дела до того, что на их глазах человека похищают. Стремная, дикая планета. — Если прилететь на Глизе, там у меня получится переподключиться. — Значит, летим на Глизе, — решительно говорит Кайлер. И это то, что я сам собирался предложить. А теперь хочу поддержать и добавить, что в этом месте нам придется быть очень осторожными, но сделать мне это не удается, потому что от того, что говорит в следующую секунду Матей, у меня желудок охватывает могильным холодом. — Я не полечу, — он смотрит на меня коротко, будто извиняясь, и добавляет стремительно. — Ты ведь еще не дал ему таблетку, Йован? Тогда… так я не полечу. И меня вмиг охватывают два чувства — слепая ярость — на Матея, за это неуместное и жестокое заявление, — и натуральная паника. Потому что Эракович, сука, проницательный. И не такой тупой, каким иногда видится другим. И он смотрит на меня сейчас с интересом. А Кайлер — с отчаянием, как будто это от меня что-то зависит. Дай таблетку — и парень, который пугает Матея до чертиков, станет безобидным, с ним можно будет работать. Матей не обязан же жизнью рисковать, чтобы помочь мне. Дай таблетку, получи по морде и похерь свою иллюзию идеальной жизни с чертовым якорем, который не дает задохнуться. Дай таблетку… — Выйдем, Йован? — спрашивает Эракович медленным, скрипучим голосом. И он явно не покурить меня зовет теперь. — Йован… — начинает Кайлер, который не понимает, почему все так происходит, но что-то явно тоже улавливает. Что-то, что совершенно не перебивает его уверенность, что мы должны немедленно сорваться на поиски моего брата и плевать на все. Которой у меня вот совсем теперь нет. — Минуту. Собирайся пока, — бросаю ему и иду вслед за Эраковичем. — Ну что, отмудохаешь? Мы не идем на крышу, проходим на кухню и останавливаемся друг перед другом, как бойцы на ринге. — Боишься меня? — он спрашивает, легким движением закидывая орешки из тарелки себе в рот. — Нет. А должен? — Нет. Тогда что за таблетка? — Нанобот. Разработан Брахимом. Должен подавлять эту хрень внутри тебя, и… я не собирался ее тебе впаривать. — Хорошо, — он кивает, загребая новую горсть орешков. — Но ты что-то мутил с Брахимом и этим… Матеем. Что ты хотел? Хороший вопрос. Что я хотел? Зачем мне вообще это было нужно? Я и сам не знаю. — Ты опасен. И для себя тоже. Я хотел найти решение. Но это было плохое решение. Он смотрит на меня молча, в моей голове успевает пронестись еще парочка слабооформленных мыслей о том, как это нелепо и никчемно — лезть к живущему в гармонии с собой человеку, чтобы что-то в нем переделать, когда ты сам — единственная настоящая недоделка здесь. Он вдруг отталкивается обеими руками от стола, подходит ко мне, наклоняется и прижимается солеными губами к моим. Коротко и быстро. А оторвавшись, произносит: — Я растроган. Пойдем скажем Матею, что я не буду нихера принимать, а если он против, мы его в мешке с собой повезем. — Да, — я выдыхаю, моргаю непонимающе. Вот так просто? Как, как он умудряется это делать? Как заставляет всю херню отскакивать от него, словно и не было ее вовсе? Но спросить ничего не успеваю, он опять уходит, и на этот раз я иду за ним не сразу, сперва поправляю член, который реагирует на него — то ли на близость, то ли на тембр голоса, то ли еще на что, но, блядь, всегда. *** — Это незаконно, — спокойно подмечает Матей, и Эракович по-хозяйски закидывает руку ему на плечо: — Ты хочешь поговорить со мной про законы? — Нет. — Тогда делай. И Матей достает свое удостоверение, светит им перед охранниками. Те окидывают нас взглядами с ног до головы — Кайлер держится непринужденно, Эракович лыбится, я размышляю, что все же делать, если они не купятся, нас же обыщут и точно не пустят на корабль с оружием. А взять оружие предложил Эракович, уже после того, как сказал Матею что отпиздит до кровавой юшки, если тот еще хоть слово поперек ляпнет, и бросил мне, что я должен переодеться, а ту рвань, что сейчас на мне, нужно выкинуть. И я переоделся. И взял оружие, потому что это действительно уместная идея, Джордже похитили и увезли в чужое государство, и Бог его знает, с чем нам придется столкнуться, пока будем искать и вызволять его. Оружие точно лишним не будет. Но вот план прохода со стволами на корабль — это слабое место, потому что нет никакого плана, вся надежда только на связь Матея с Брахимом. И это все же работает. Охранники еще раз вчитываются в удостоверение, сверяют данные и фото в нем с информацией из базы данных и кивают, разрешая нам пройти на корабль. Отлично. Полтора часа — и мы будем на Глизе. — Не тормоши его больше, — говорю Эраковичу, когда мы вваливаемся в бизнес-салон и идем к своим местам. — Постараюсь, — он говорит предельно серьезно. И тут же улыбается широко. — Но не обещаю. Я закатываю глаза, он поигрывает бровями и садится, сразу кладя ноги на сиденье рядом с собой. Кайлер усаживается отдельно, он хотел было подсесть к Матею, чтобы наблюдать, как тот непрерывно копается в компе, но Матей на него зыркнул зло, и Кайлер решил сесть на другое свободное место. Он не одобряет наш подход, я понимаю твердо. Но и не осуждает. Вернуть Джордже — это приоритет, и Кайлер уже привык, что кто-то иногда страдает в процессе. И пока у Матея страдает только самолюбие, он не станет вмешиваться в методы, которыми Эракович убеждает людей делать то, что ему нужно. И я тоже. Он делает для моего брата, которому он, вообще-то, не сильно симпатизирует, куда больше, чем делаю я, кто я, чтобы осуждать? От меня, в принципе, мало что зависит, мне нужно просто следить, чтобы все не вышло из-под контроля. Но мне и на этом трудно сосредоточиться. Потому что Эракович в кои-то веки был неправ. Он сказал, что я нихуя не чувствую, но это не так. Я чувствую ненависть, я ощущаю ее так, словно она у меня вместо крови. Я опустил руки, и из-за меня погиб Дардан. Я позволил всему пуститься на самотек, и в итоге мы имеем новую власть, которая вроде как чудо как хороша, но только детей продолжают пиздить в подворотнях. Я настолько с головой ушел в безразличие, что проебал момент, когда мой брат попал под прицел неведомо кого в очередной раз. Я бесполезное, жалкое дерьмо, всю жизнь считавшее себя сильным человеком, который непременно добьется своего. Ничего я не добился, я все просрал. Я смотрю на Эраковича, он уже дрыхнет, просунув куртку между головой и стеклом иллюминатора. Я просру и его. Пока что ему нравится меня ебать, но скоро надоест, он тот еще извращенец, но не гребаный некрофил, а человек, в котором нет ничего, кроме ненависти к себе — это все равно что труп. И он пошлет меня нахер окончательно и уйдет, и тогда… — Поговори со мной, — Кайлер садится напротив меня, и я встряхиваюсь. О чем он? Нервничает из-за Джордже? Я не то чтобы хороший собеседник в вопросах, касающихся моего брата и душевных терзаний, связанных в единую мысль. Но он не об этом, я по лицу его вижу. Он не про Джордже сейчас. — Я как-то дал понять, что мне нужен психотерапевт, Кайлер? — натягиваю на лицо самую непринужденную свою ухмылку. — А он тебе не нужен? Он не улыбается, он смотрит мне прямо в глаза. Хороший мальчик. Проницательный мальчик. Ему хватило нескольких часов, чтобы просечь, что со мной что-то не так. Я вспоминаю очень далекий момент. Это случилось задолго до сегодняшнего дня, задолго до Тюрьмы и моих смертей. Тогда я еще был цельным и уверенным, что могу помочь — самому себе и кому-то другому. Тогда он стоял передо мной на крыше недостроенной девятиэтажки, ветер трепал его волосы поверх нелепой детской маски. И я произнес то же самое. “Поговори со мной”. Я протянул руку растоптанному, сломанному человеку, пообещал, что ничего с ним больше не случится. С воплощением этого обещания в жизнь я тоже не справился. В том, что сейчас Кайлер ответно протягивает мне руку, заслуга Джордже, не моя. — Ты не вывезешь это, поверь, Кайлер, — вздыхаю и отворачиваюсь к иллюминатору, темнота за которым светлее, чем та, что топит мою душу. — Ты не знаешь, что я могу вывезти, а что нет, — он пожимает плечами. — Сейчас на кону жизнь Джордже, я хочу быть уверен, что твои загоны не станут проблемой, поэтому ты со мной поговоришь. Так что не так, Йован? От лихой уверенности в его голосе у меня дар речи пропадает, желание послать его нахер вспыхивает и тут же меркнет. — Ладно, но не ной потом, сам напросился, — я усмехаюсь, и он кивает, растекаясь по креслу, готовый слушать. — Все дело в ненависти. Я ненавижу себя. Ненавижу себя. — Мы свергли империю, но это только верхушка айсберга, — конечно, об этом я ему не говорю. — Лидеров нет, но огромное количество людей не хочет жить по-другому, Кайлер. Их вынуждают сейчас, но сознание не переломать новой Конституцией. Они ненавидят нас, они греют это в себе. И рано или поздно наступит новый взрыв. Мы боролись, мы думали, что все изменили. Напрасно, все напрасно. Я ничего не изменил, никого не спас. — А по-моему, дело не в ней, — Кайлер молчит долго, а когда снова открывает рот, я вздрагиваю. — Знаешь, я так-то тоже много дерьма хлебнул, Йован. Оттого особо ценил моменты, когда оно наконец переставало на меня литься. А тебя оно словно изнутри питало. Как аккумулятор. И сейчас ты будто без подзарядки остался, и все ищешь ее везде. Ты как будто не умеешь заряжаться от чего-то хорошего. Ну так вот оно, снова дерьмо, блядь. Заряжайся. Чувствую, как горло словно рукой холодной сжимает. Как он это видит во мне, как у него получается? Я не умею по-другому, я всегда так жил, с дерьмом в качестве топлива. Никогда ничего другого не было. — Ты дохуя умный, — снова улыбаюсь, пытаясь скрыть то, как все внутри колет больно от его слов. — Не надо быть умным, чтобы тебя читать, — хмыкает Кайлер, и кивает на соседние сидения, где Эракович ворочается, меняя позу. — Он тоже читает. Лучше меня. Потому что ему похуже пришлось, чем тебе или мне, у нас, пусть и хуевая, но все же была жизнь, у него — нет. Так что ты не особенная снежинка, Йован. И ты мне, блядь, нужен сейчас, поэтому соберись уже. И он встает, не давая мне ни слова вставить в ответ на эту тираду, и идет к Матею: — Есть что-то? — Да, кое-что есть, — Матей вздрагивает и опасливо двигается, позволяя Кайлеру сесть рядом. Я еще с пару секунд гипнотизирую собственные кулаки, сжатые на коленях, а потом иду к ним. — Те видео, — уже рассказывает Матей, — что мы видели — сняты вчера. А вот это — сегодняшнее. Мы с Кайлером всматриваемся в экран. На нем — Джордже в знакомом вестибюле космопорта. Судя по таймкоду — три часа назад. — Он просто сидит там? — я хмурюсь, что-то мне не нравится в том, что я вижу, но не могу понять, что. Джордже слишком скованный — и это можно было бы объяснить тем, что вчера его накачали неизвестными препаратами, — но есть и другое. Он то и дело вертится по сторонам, трет ладонями плечи и выглядит так… словно очень сильно испуган. — Нет, тут самое интересное, — Матей нажимает несколько кнопок, видео проскальзывает вперед к новой отметке. — Потом приходит этот человек, Джордже разговаривает с ним, и они уходят вместе. Мы с Кайлером переглядываемся, и он спрашивает: — Кто это? Ты знаешь его? — Нет, — я сам жму на кнопку, возвращая видео в тот момент, когда неизвестный парень подходит к Джордже. Он… самый обычный. Молодой, лет двадцать, вряд ли больше. С темными волосами, в клетчатой синей рубашке и потертых джинсах. Ничего примечательного. Но Джордже уходит с ним, и судя по лицу и расслабленной позе, делает это добровольно. Я никогда не видел этого парня среди приятелей Джордже, впрочем, я в последние лет шесть даже в принципе приятелей у него не видел, кроме Срджана и Дардана. Это точно новый человек. Почему мой брат, оказавшись на незнакомой планете, ушел с ним? — Можешь проследить за ними дальше? — спрашивает Кайлер. — Здесь нет, — качает головой Матей. — Попробую переподключиться, когда высадимся в космопорту. Можно тебя на минуту? Это он уже мне. И, вставая, бросает опасливый взгляд на Эраковича, который до сих пор дрыхнет. — Да, — я иду за ним и недовольно вздыхаю, когда он заходит в сортир и затаскивает меня внутрь. — Ты говорил, он это контролирует, — в кабинке мало места, он шипит мне в губы. — Но он неуправляемый же! Мы поперлись на чужую планету с этой бомбой замедленного действия, и там все может пойти не так, а бот… Ах да. Бот. Гнев обжигает так, словно раскаленной ладонью мне по спине проводят. — Знаешь, что, — сминаю его рубашку в кулаке, притягивая еще ближе, — я не просил лезть в мои дела, а ты за каким-то хуем полез. И если ты ссышь, что Эракович тебя отпиздит, то знай, я этого хочу не меньше и не делаю только потому, что ты нам пока что нужен. — Не злись, — его рука вдруг ложится мне на пах, сжимает несильно, но ощутимо. — Я думал, ты этого хочешь. Когда ты приходил к Брахиму, раз за разом, просил его... Но теперь понимаю, что вы — два сапога пара. И тебе нравится, что он такой, ты, блядь, течешь от этого. — Какой сообразительный, — скалюсь, накрывая его руку на своем члене. — Убери, или сломаю. И кайфану от этого. Печатать ты и одной сможешь. — Сломай, — он усмехается. — И не узнаешь, что я еще умею делать именно этой рукой… Его дыхание обжигает, и я думаю, что въебу ему, если попробует поцеловать. Но он не пробует, он ловко расстегивает пуговицу на моих джинсах, и лезет в трусы. Мое тело реагирует на стимуляцию очевидным образом, я вздрагиваю и чуть разжимаю хватку. Он лениво водит кулаком по моему члену. — Ты так старательно держишь лицо. Чтобы все думали, какой ты крутой, — он бормочет, прижимаясь губами к моему виску. — Как ты берешь и получаешь, что хочешь. Но ты ведь не этого хочешь, да? Он проводит большим пальцем по головке, я дрожу весь. Не поднимаю глаза, не хочу смотреть в лицо, я его ненавижу, ненавижу. — Ты хочешь быть по-настоящему слабым, да? — он проводит губами по моей шее, прикусывает мочку уха, и я вздрагиваю. — Ничего не контролировать. И сейчас он там. Это тебя заводит, да, Йован? Не я. Не это. А то, что он может сделать, если узнает. То, как ты не сможешь ничего противопоставить на это. — Да, блядь… — то ли ответ на его вопрос, то ли стон. — Что он сделает первым, Йован: изобьет тебя до полусмерти или выебет? Или он будет совмещать? Этого ты хочешь? Я не хочу боли, я не этого хочу, он ни хрена не знает, ни хрена… Он ускоряет движение. Я едва терплю, чтобы не толкаться бедрами ему навстречу. — Отпусти. Тебе не обязательно подставляться, чтобы получить то, что тебе требуется. Не обязательно терпеть жестокость. Тебе даже говорить не нужно. Я просто дам тебе все это. Отпусти. Я сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в мякоть ладоней. — Ты ошибаешься, — цежу сквозь зубы. — Он уебет не меня. Он уебет тебя. — О, Йован… Это так трогательно — что ты за меня переживаешь, — он хмыкает, давит ладонью сильнее и проворачивает ее, проезжаясь пальцем по головке. Ох, бля… — Не переживай. Расслабься. Отпусти уже. И где-то в моей голове тарабанит это “Отпусти!”, и все его предыдущие слова там тоже выстраиваются в ряд. И я вдруг особенно остро осознаю, что не хочу ничего подобного. Не хочу, чтобы этот человек, который даже меня не возбуждает, контролировал мое тело, мои потребности и мои оргазмы. Я действительно отчаянно хочу по-настоящему расслабиться, перестать думать о последствиях, о том, как все выглядит со стороны. Ни о чем вообще не думать. Но там, в дальней части моего рассудка, где я все же решаюсь сделать это, это происходит с одним-единственным человеком. И то, почему это именно с ним, слишком сложно даже для моего собственного понимания. Но это плохо объяснимое вполне осознанно для меня, и хотя я не представляю даже, как вообще когда-либо смогу произнести это вслух, но если позволить Матею сейчас, все рано или поздно вскроется. И он уйдет тогда. Я не хочу все просто взять и просрать, я ж нахуй закончусь, если это потеряю, я… — Отвали! — я отпихиваю его так резко, что он бьется спиной о раковину, и разворачиваюсь, подтягивая штаны и не глядя, как он сейчас на меня смотрит. Распахиваю дверь и сталкиваюсь нос к носу с Эраковичем. И застываю, чувствуя, как дыхание спирает. Блядь, бля-ядь… Долгое мгновение он разглядывает меня с немым интересом, сердце заходится бешено. А потом произносит: — Отлично, я уж думал бутылку искать, — я удивленно приподнимаю бровь. — Поссать. Для этого ходят в сортир, знаешь ли. — Да, — киваю глупо. Сглатываю и говорю не менее тупое в этой критической ситуации: — Джордже ушел с каким-то пацаном, нужно… — Да, красавчик мне уже растолковал. Пройти дашь? Я отступаю, пропуская его, спустя миг оборачиваюсь. Матей улыбается без тени неловкости, но Эракович на него вообще никак не реагирует. Захлопывает дверь, тут же срабатывает электронная защелка. — Идеально контролирует, да? — протягивает Матей, подмигивая мне, и проходит мимо. Я едва сдерживаюсь, чтобы не догнать и не разбить его башку об стену. Потому что да, блядь. Идеально. У меня до сих пор стоит. Из сортира Эракович выходит через пять минут, но ничего мне не говорит, мы вообще долетаем до Глизе в полной тишине. А когда высаживаемся в космопорту, Матей устраивается на сиденьях в зале ожидания и запускает свои программы. — Сейчас попробую переподключиться к камерам, и мы сможем отследить все перемещения, но если они сели в машину, это будет сложнее и дольше, мне нужна пара часов и… — Или мы сделаем все быстро, — перебивает Эракович, выдергивает комп у него из рук и под короткое “Эй!” Матея уходит в направлении стоек информации. Я ловлю недоуменный взгляд Кайлера и двигаю за Эраковичем. — Что ты делаешь? — Ускоряю процесс. Он тормозит возле стойки, где скучает очаровательная сотрудница космопорта, и тут же сует ей под нос изображение на экране: — Не поможешь мне, красавица? Я летел вот с этим парнем, и он забыл у меня геймдиск, хочу найти его и вернуть, любимая игрушка, он так сказал. Ревет сейчас небось. Девушка открывает рот, чтобы сказать, наверное, что-то вроде “эта информация конфиденциальна, оставьте диск в камере хранения для забытых вещей”, но Эракович одаривает ее своей фирменной улыбкой: — Он меня просто спас в этом тухлом полете, а теперь, наверное, думает, что я с собой прихватил его игрушку. А я ж билет обменял, чтобы вернуть ему диск, помоги мне, пожалуйста. И это ее подкупает. То, как он смотрит искренне, прекрасный вежливый парень с широкой душой, так старающийся для незнакомого человека. — Давайте, что там у вас, — она улыбается смущенно, забирает у него комп и сканирует снимок, сразу пробивая его в своей системе данных о пассажирах. Спустя минуту Эракович пихает мне в руки распечатанную бумажку с адресом и бросает отстраненно: — Не так уж нам был нужен этот твой эскортник. Я ничего не отвечаю, он сворачивает к автомату с напитками, а я вчитываюсь в распечатку. Ненад Корбан. Переулок Моканилор, 233. Что ж, пора навестить Ненада Корбана и надеяться, что мой брат до сих пор у него или, как минимум, он знает, где его искать.