No pasarán!

— А вот и он, — усмехается Эракович, легко отпихивая хозяина квартиры и бесцеремонно вваливаясь внутрь. — Отлично, еще успеем на первый ночной корабль. Заставил же ты нас помотаться, щеночек! И хотя я сильно сомневаюсь, что мы улетим с Глизе прямо сегодня, но тоже испытываю облегчение. Я боялся, что Джордже тут не окажется, и нам придется продолжать поиски. Но пока что все складывается удачно. — Джордже! — Кайлер пролетает мимо меня. — Что случилось? “Геминиус” показала мне… Джордже? И вот тут я понимаю, что рано обрадовался и никаким облегчением тут и не пахнет. Джордже странно дергается, когда Кайлер подходит к нему, шагает назад и выдает неожиданное: — Не трогай меня! Ты кто вообще? — Да? Вы кто такие?! — взрывается Ненад этот, не переставая жаться к стене. — Нельзя так врываться посреди ночи, я вызову полицию!.. — Ты не вызовешь полицию, — улыбается ему Эракович. — Сам передумаешь или потому что я сломаю тебе руки, выбирай. Я решаю не вмешиваться, знаю, что он не станет трогать пацана, пока тот серьезно не нарвется, а он вроде как не собирается, судя по тому, как пытается слиться со стеной еще сильнее. Возвращаюсь к Джордже, чувствуя, как внутри теперь скребется что-то холодное и мрачное. — Джордже?.. — повторяет Кайлер. — Это не смешно, мы сорвались с Тигардена сюда… — Я вас, блядь, впервые вижу! — Джордже тоже отступает. Но к стене, в отличие от Ненада, не жмется, хотя явно напуган. Горжусь им невольно. — Отвалите от Ненада! И кто вы такие вообще? Мрачное и холодное трансформируется в отвратительное понимание. — Кайлер, они стерли ему память, — говорю, и Кайлер бросает на меня испуганный, неверящий взгляд. — Кто бы его ни взял, они прочистили ему мозги. — Джордже, ты нас не помнишь? — спрашивает Кайлер. — Допустим, — кивает Джордже. — Вы знаете, как меня зовут, значит, мы знакомы. — Знакомы? — хмыкает Эракович. — О, с красавчиком вы прям очень близко знакомы. У него, наверное, нет таких мест, с которыми ты не знаком. Я вздыхаю тяжело. Потому что эти глупые шутки сейчас вот вообще некстати, судя по изумленному выражению лица Джордже, с которым он переводит взгляд то на Эраковича, то на Кайлера. — Вы прикалываетесь, — он усмехается нервно. — Кто вы? Я решаю включиться. Подхожу ближе, медленно, чтобы не напрягать его лишний раз. — Я твой брат. Йован Ристич. — Брат? Только не говори, что родной. — А что не так? — Да все! Ты выглядишь, как хренов гангстер. Да вы все, — он окидывает нас взглядом, подбирая слова, потом его взгляд останавливается на Кайлере. — Кроме него. А ты кто? Тоже мой брат? — Мы вместе, — Кайлер отвечает коротко. — И да, под “вместе” я имею в виду все, что Никола сказал. — Ты прикалываешься, — повторяет Джордже и улыбается, глядя ему в лицо, потом его улыбка меркнет. — Не прикалываешься? — Нет. — Этого не может быть. Всего этого. Я не помню вас, и вы можете что угодно сейчас наплести, и я… Отвали, не трогай меня! Он отшатывается, когда Кайлер снова пытается дотронуться до его руки, и застывает в напряженной защитной позе. — Что делать будем? — Эракович подходит ко мне. — У пацана крыша конкретно протекла. Кайлер тоже смотрит на меня вопросительно. Я анализирую. Из всего, что я знаю о подобных препаратах от Срджана и Брахима, они обычно работают избирательно. Тут так же, свое имя Джордже ведь помнит. Возможно, Срджан сумеет разобраться, как нейтрализовать действие вещества, чтобы он вспомнил и все остальное. Но в случае с Джордже есть и нюансы, например, то, что препарат ему вкололи на Глизе. И это может быть совершенно другая, местная разработка, с которой никто из знакомых мне людей дела не имел. — Нужно выяснить, что ему вводили, — говорю. — Для этого придется выяснить, кто и зачем его взял, — отвечает Эракович. — Но это… то, что с ним, нужно исправить, — начинает Кайлер. — Отвезем его на Лейтон, Срджан посмотрит… — Вы охренели, бля?! — взрывается Джордже. — Я вообще-то еще здесь! И я ни на какой Лейтон с вами не полечу. Ненад, вызывай полицию. — Боюсь, придется обойтись без милых людей в форме, — усмехается Эракович. — Ты ж не хочешь, чтоб Ненад остался без рук. — Да что ты несешь постоянно? — хмурится Джордже. — Вы больные, что ли, все? — Мне показать ему, Йован? Может, он тогда сразу еще что-нибудь вспомнит? Я вздыхаю тяжело. От всего происходящего начинает раскалываться голова. — Ты, — говорю тихо, игнорируя веселье в его глазах. — Перестань ему угрожать, — не дожидаясь реакции, поворачиваюсь к Кайлеру. — А ты — не трогай его, он не хочет, чтобы ты сейчас к нему лез, — Кайлер глядит на меня возмущенно, ничего, потерпит. Перехожу к Джордже: — Джордже, послушай. Я твой брат. Сейчас ты не помнишь, но я разберусь, что с тобой случилось. — Я тебя помню, — он говорит вдруг, и я чувствую, как все вокруг настораживаются мгновенно. — Смутно. Твое лицо мне знакомо. Просто лицо, но да, я тебя точно уже видел. А вот их, — он оглядывает остальных. — Не помню. И я никуда с вами не пойду. У вас пушки, вы вломились в квартиру Ненада, угрожаете и… я никуда с вами не полечу! — Приехали, — вздыхает Эракович. — Ну что, Йован, кто его вырубит, я или ты? — Не надо его вырубать! — рявкает Кайлер и смотрит в упор на Ненада. — Ты кто вообще такой? Почему он пошел с тобой? — Потому что он позвал, — резко отвечает вместо Ненада Джордже. — Он мне помог. И, судя по всему, уже сто раз об этом пожалел. Я подхожу к Ненаду, заглядываю ему в глаза: — Ты знаешь, кто его похитил? Вижу, что ему страшно. Не до трясучки. Но сильно. И я единственный здесь, кто не повышает голос и не сыплет угрозами. Я хочу, чтобы он зацепился за мой спокойный голос. — Давай. Вздохни. И ответь. Он слушается. Прикрывает глаза на мгновенье, а когда открывает, следов паники в них уже нет. — Я его впервые увидел несколько часов назад, — он говорит медленно. — Не знаю, кто вы. Но уйдите, пожалуйста. Я ничего не делал, и… — Не, парень, мы б ушли, конечно, но щеночек не хочет идти с нами добровольно, а мне не дают его вырубить, — начинает Эракович, но я поднимаю палец, заставляя его замолкнуть. — Прости, но нам придется задержаться у тебя, Ненад. Кто-то похитил моего брата и стер ему память, я должен разобраться, кто и зачем это сделал. Но тебя никто не тронет, я обещаю. Эракович рядом дышит раздраженно, но я не обращаю на него внимания. Смотрю на Ненада, он все никак не расслабляется, но критического страха в нем больше нет. Глаза он не отводит и наконец кивает. — Давай ты нам сделаешь чаю, — говорю мягко. — А мы пока тут посидим подумаем, ладно? Он снова кивает, я отступаю, пропуская его на кухню, и обращаюсь к Эраковичу: — Мы не будем бить его, только потому, что тебе нравится бить людей. — Сказал человек, который недавно один отпиздил шестерых, — восхищенно говорит Эракович и добавляет. — Он вызовет полицию. Вот увидишь. — Не вызовет, — внезапно подает голос Матей. — Я прослежу. До этого момента он наблюдал за всем происходящим молча. И не выглядит сильно встревоженным. Хотя я боялся, что его тоже придется успокаивать. Я киваю ему, и он уходит вслед за Ненадом на кухню. Я снова поворачиваюсь к Джордже: — Ты совсем ничего не помнишь? Кто тебя похитил? Где тебя держали? — Я не помню, чтобы меня похищали, — чеканит Джордже. — Да не подходи ты ко мне. Кайлер отступает на шаг назад, снова смотрит на меня напряженно. Я ничем не могу помочь ему, я никогда ни с чем подобным не сталкивался. И, мать его, я наконец что-то чувствую. Раздражение, злость, растерянность. Ничего хорошего, но хоть что-то. — Пусть эскортник ищет по камерам, куда его увозили, — говорит Эракович. — Сгоняем туда, все разузнаем. — Эскортник? — осторожно спрашивает Кайлер. — Матей, — многозначительно отрезаю я. А потом решаю проверить новое озарение. — А ты помнишь, кто ты, Джордже? — В смысле? — Чем ты занимаешься. — Я… — он застывает в раздумьях, и на его лице мигом отражается паника. — Студент? — Угадал, но не совсем, — хмыкает Эракович. — Ты долбаный компьютерный гений, и ты б нам очень помог, если бы вспомнил об этом сейчас. — Он издевается? — на этот раз взгляд Джордже скачет по нам и останавливается на Кайлере. — Нет. Ты… многое умеешь. Взламывать системы, писать программы, коды. — Да ну, — усмехается Джордже. — Еще скажите, что я с вами банки граблю, или чем вы там занимаетесь, раз расхаживаете с пушками? Эракович смотрит на меня с выражением самого задолбавшегося санитара в этом дурдоме. Я сам тону в сюрреалистичности происходящего, но неожиданный подъем адреналина шпарит в крови так, как давно меня ничего не встряхивало. — Ты делал больше, чем взлом банков, — отвечаю. — Но этого ты тоже не помнишь. Плохо. — Йован, я думаю, нам все же нужно лететь на Лейтон, — говорит Кайлер. — Если Джордже кому-то здесь нужен, за ним могут до сих пор следить. — Я никуда не полечу с вами, — отрезает Джордже. — Тебя никто не спрашивает, — фыркает Эракович. — Красавчик прав, Йован, его наверняка пасут. — Почему они вообще отпустили его в таком виде? — начинаю мозговой штурм. — Эй, я еще здесь… — Заткнись, — отмахивается Эракович и добавляет задумчиво. — Либо они узнали, что им нужно, и избавились от него. Либо это — именно то, что им нужно. — Я — не это, — бросает Джордже в ответ на его насмешливый взгляд. — И вообще я не обязан с вами торчать, пока вы несете какую-то дичь, я… — Эракович встает у него на пути, перегораживая своей массивной фигурой проход к двери, — никуда не ухожу. Охренеть у тебя татуировок, больно было? — Сейчас тебе будет больно, если не заткнешься. Сядь посиди, не мешай людям думать. — Не угрожай ему. Йован, нужно улетать, — настаивает Кайлер. — Если улетим, он таким может остаться навсегда. И мы не узнаем, чего от него хотели. — Это можно узнавать без его здесь присутствия, — качает головой Кайлер. — Он прав, — повторяет Эракович. — Пробьем, что на нем нет жучков, и делаем ноги. — Эй, отвали от меня, на мне нет жучков! Отвали! — орет Джордже и мечется испуганно, как только Эракович шагает к нему. — Ладно. Красавчик, ты его осмотри, может, заодно вспомнит чего… — Отвалите от меня все, блядь! — Джордже все-таки жмется к стене, словно пытаясь спиной протереть в ней проход и свинтить наконец отсюда. И вся эта ситуация могла бы быть очень смешной. Если бы это не был мой брат. Который вдруг снова превратился в того дерзкого испуганного мальчишку, который упал на мои плечи после смерти отца. Кто это сделал с тобой, Джордже? Чего они добивались от тебя? — Успокойся, — говорю ему твердо. — Мы не собираемся тебе вредить, мы здесь, чтобы помочь. — Вы очень поможете, если оставите меня в покое, — фыркает Джордже и указывает на Эраковича. — Особенно вот он. — Ну вот, мы же такими друзьями были, — вздыхает Эракович и тут же становится серьезным. — Ладно, вяжем его и помчали отсюда, на жучки по дороге в порт проверим. Я смотрю на то, как гневно вспыхивают глаза Джордже. Он напуган, ему все наше поведение определенно не нравится, а поведение некоторых из нас так и вовсе бесит. Но он не в ужасе. И никаких видимых повреждений на нем нет, даже одежда цела. Только потеря памяти. — Посиди с ним, Кайлер, — говорю и кивком зову Эраковича за собой в соседнюю комнату. — Будет пытаться сбежать — бей, не жалей. Или зови, я не пожалею, — бросает Эракович и идет за мной. — Что ты думаешь? — Его не пытали, — говорю уверенно. — Или пытали, но лечили. Ты знаешь, как это бывает. — Нет, он бы чувствовал. Не помнил бы, но это не проходит так быстро. Его не пытали. — Но допрашивали, — соглашается Эракович, принимаясь расхаживать взад-вперед по комнате. — И стерли память об этом. — Или же это была их изначальная цель, — я задумчиво тру подбородок. Зачем можно стереть человеку память и оставить на чужой планете? Джордже — не простой человек. Но никто не знает, кто он, что скрывает в своем теле. Или кто-то все же знает, и дело в этом?.. — Стереть память и бросить в космопорту? — уточняет Эракович. — Они знали, что его найдут. Что он никуда не улетит сам, и его будут искать. Использовали, чтобы заманить на чужую планету… — Нас с тобой, что ли? — усмехается Эракович. — И нахрена кому-то мы? Не, я, конечно, всем нравлюсь, но не настолько же. — Вот это мы и должны выяснить. — Или ты перемудрил, и нужен был именно он. Его допросили и стерли память. Спросишь, почему просто не убили? Ну не все ж как мы с тобой. Я присаживаюсь и подпираю кулаком подбородок, задумываясь. Даже если он во всем прав, что-то не вяжется. Если бы у Джордже не было друзей среди искусственных интеллектов, мы бы еще минимум три дня думали, что он на Лейтоне. Его допрашивали, но на нем нет повреждений. Значит, он рассказал что-то сам. Я знаю только один хороший способ заставить человека рассказать что-то, чего он рассказывать не хочет, без применения грубой силы. Обычно им пользовались имперцы… — Ты ебешь эскортника? — Эракович вдруг останавливается и мгновенно вырывает меня из только начавших обретать стройность размышлений. — Бля, а лучшего момента спросить не нашел? — я даже испугаться не успеваю, возмущение вспыхивает раньше. — А чем плохой момент? Мы вроде как не спешим улетать, можно и поговорить. Так что, ебешь? Он всегда поразительно легко умудряется переключать мое внимание с чего угодно на себя. Он смотрит мне в глаза, и я не чувствую угрозы. Я ищу ее в его позе, в перекатывании татуировок на пальцах, когда он словно пытается сжать кулаки, но сразу же расслабляет руки. Ее нет. И раздражение бьет мне в горло. Почему ее, блядь, нет?! Ты должен испытывать отвращение, презирать, ненавидеть, почему ты не ненавидишь?! — На корабле — нет. — А не на корабле? — Да. — Часто? — А это имеет значение? Он не отвечает, я чувствую, как накаляется воздух между нами. Сейчас. Сейчас он ударит. Сейчас он всю дурь из меня выбьет, я пожалею, что не успел подсунуть чертову таблетку, пожалею, что вообще на свет родился. — Не имеет. Почему не уйдешь к нему? Что-то во мне обрывается. Я не знаю, почему до сих пор стою на ногах, они, оказывается, тряслись как у газели, за которой лев гонится. — Я не собирался к нему уходить. — А чего тогда меня с вами не позвал? — он… улыбается? Острая смесь из стыда и гнева долбит в виски. — Ты непробиваемый вообще, блядь? — Смотря, что ты хочешь пробить во мне, Йован. Что ты хочешь? Чего добиваешься? Я не знаю. Не знаю, как сказать. Я открываю рот и беспомощно хватаю воздух. Он смотрит на меня без жалости, хотя я себя чувствую жалким. Никчемный отброс, никогда в жизни не умевший по-настоящему чувствовать. Разбившийся вдребезги, когда единственные значимые вещи в жизни вдруг перестали существовать. Не знающий, за что еще цепляться и как карабкаться. Настолько конченый, что циничный ублюдок, половину сознательной жизни проторчавший в Тюрьме, адаптируется в новом мире лучше, чем я. Он мне нужен, он мне так нужен, почему, блядь, я не могу просто сказать… — Разберись в себе, Йован, — он подходит, мажет дыханием по моему лицу, но не прикасается. — Твой брат в дерьме. Но ты не вытянешь его, пока у тебя такое в голове… “Поэтому мне нужен ты” застревает за моими стиснутыми зубами. Потому что не поэтому. Нужен. Просто нужен. Я не говорю, я смотрю ему в спину, когда он распахивает дверь, бросив в ответ на “Ты далеко?” Кайлера “У тебя есть пистолет, красавчик, надеюсь, ты помнишь, как им пользоваться”. И не иду за ним. Я иду на кухню, ноги сами ведут меня туда. Это маленькое помещение со светлой мебелью, на холодильнике тонна магнитов и разноцветных стикеров. “Купить молоко”, “сварить гречку”, “футбол в субботу в два”. Простая жизнь Ненада на маленьких цветных бумажках. У меня она тоже была, я только что ее проебал, как все на свете проебываю. — Чаю? — спрашивает Матей, двигая ко мне чашку. — Где Ненад? — пытаюсь собраться. — Ты должен был следить за ним. — Захотел торчать с Джордже, теперь за ними следит Кайлер. Я понимаю, что должен пойти туда, помочь Кайлеру, вряд ли Джордже с Ненадом решат что-то отмочить, но все равно нехорошо оставлять его одного сейчас. Ему ж пиздец как тяжко. Он сорвался, поднял нас на уши, примчал на Глизе, чтобы узнать, что мой брат его не помнит. Это пиздец. Ему реально сейчас хуже, чем мне, а я стою тут и жалею себя, хотя должен решать проблему, теперь, когда я, похоже, снова за главного в этой войне с дерьмодемонами. — Ненад запал на твоего брата, — словно между прочим сообщает Матей, щелкая пальцами по сенсорной клавиатуре. — У тебя радар, что ли? — хмыкаю, отпивая сразу половину чая из большой пузатой чашки. — А у тебя нет? — он смотрит насмешливо. — Нет. — Только не говори, что ты из тех, кто отрицает, — он уже откровенно смеется. — Не из тех, — я отрезаю. Потому что да, я не отрицаю это в себе. Этого не было раньше, но это случилось и мне понравилось. Это одна из немногих вещей, которая не взрывает мой мозг. — Как ты понял, про Ненада? — Это не сложно, когда ты читаешь людей, как книги. Я слышал, он ушел. Эракович. Он насовсем ушел? Какой наблюдательный. Урод. — А я почем знаю. — Не знаешь, — он кивает, его пальцы покачиваются над клавиатурой. Он вдруг кажется мне каким-то странным, словно я его в замедленной съемке наблюдаю. — Но ты так думаешь, да? Что он ушел насовсем. — Да, — слово вырывается раньше, чем я успеваю подумать о том, что вообще не обязан с этим ублюдком откровенничать. — Но ты не хочешь, чтобы он уходил. Что за херня? Почему я не могу молчать? Он мне сыворотку правды подмешал?.. — Не хочу. Он мне нужен, блядь, нужен… — Так иди за ним. Сейчас. Это не сыворотка правды, понимаю я, когда мое тело разворачивается и двигается, словно его подталкивают невидимые руки. — И ты тоже уходишь? — вспыхивает Кайлер. — Я должен вернуть Николу, — отвечаю и выскакиваю за дверь раньше, чем успеваю услышать, что он мне еще скажет. Блядь, я назвал его по имени. И никто не сдох. Мне настолько сложно принять, что, вот такой, никчемный, растоптанный и сломанный, я могу банально его любить, что я выдумываю воздействие каких-то препаратов и внешнее влияние, лишь бы не признавать, что я действительно что-то к нему чувствую? Я должен найти его и сказать. Все сказать. Я иду, выискивая свободное такси. Сюда мы добрались на нем, Никола тоже, наверняка, уехал на нем, и если так, значит, он подъезжает к космопорту и, может быть, даже садится на корабль. Но я все равно рыщу взглядом, вдруг нет, и я успею еще добраться и остановить его. Мне так хочется его остановить. Что я едва не падаю, когда притормаживаю, глядя на него. Он сидит на тротуаре в паре шагов от общественных сортиров, курит и смотрит на меня с интересом. Никуда он не уехал. Он торчит в нескольких сотнях метров от дома, и не похоже, что ждет машину. — Меня ищешь? — он усмехается, выдыхая облачко сизого дыма. Я мигом забываю, что, вообще-то, у меня обычно все в порядке с красноречием. Я смотрю на него, открывая его себе заново. Он тушит сигарету, встает и подхватывает кожаную куртку, которая до этого лежала у него на коленях. Замысловатый гобелен его татуировок – шипящая змея на предплечье, неразборчивая надпись, петляющая по бицепсу – сейчас исчезнут под черной кожей. Он — ходячая фреска, он резкий и грубый, его всегда слишком много. И он никуда не уехал, хотя я его унизил и… Блядь. Внезапная острая боль пронзает мне грудь. Я же не люблю его, я просто хочу, чтобы он остался, это что-то первобытное и собственническое, это оно ведь? Я двигаюсь, не раздумывая, моя рука взмывается, пальцы обхватывают прохладную кожу его запястья. Я тяну решительно, и в его темных глазах мелькает удивление, быстро сменяющееся раздражением. — Йован, да бля, ты разговаривать вообще умеешь? Нахер ты меня туда тащишь? — он ворчит низким гулким голосом, но идет за мной. Я не отвечаю словами. Мое сердце колотится о ребра, бешеным барабанным боем чистого желания. Я толкаю его в ближайшую пустую кабинку. Сильно. Он бьется спиной о стену рядом с дверью с тихим стуком, я захлопываю дверь и закрываю электронный замок. Никола однозначно сильнее меня, он может меня остановить, если по-настоящему разозлится. Но не останавливает. И не злится. Он просто смотрит на меня сверху вниз, на его лице эта знакомая смесь замешательства и кипящей напряжённости. Я все еще ничего не могу ему сказать. Даже его имя. Но мне нужно, чтобы он был полностью моим. Прямо сейчас. Я падаю на колени на покрытый холодным линолеумом пол. Выражение лица Николы сменяется с замешательства на ошеломленное понимание. — Йован, какого хера?.. Я этого не делал. Никогда. Ни с ним, ни с другими. Он никогда не предлагал по-настоящему, наверняка думал, что это слишком, перебор, что это унизит меня, и бог знает, на самом деле, что он думал. Но я так этого хочу. Мои пальцы, слегка дрожа, тянутся к пряжке его ремня. Холодный металл щелкает, шокирующе громко в напряженной тишине. Дальше — скрежет молнии, медленный, размеренный. Он уже тверд. Его плотный член напрягается под грубой тканью джинсов. Низкий, гортанный звук вырывается из его горла, когда я спускаю с него джинсы вместе с трусами, освобождая член. Он идеален. Тяжелый и бархатисто-гладкий в моей руке, кожа горячая и упругая. Я чувствую, как его пульс бьется под моей ладонью. Я не дразню. Не начинаю медленно. Первозданная, жаждущая энергия, струящаяся во мне, требует большего. Я наклоняюсь вперед и беру его в рот одним долгим, глубоким движением. Его бедра невольно дергаются, и сдавленное “Блядь!” срывается с губ. Его вкус, чистый, мускусный, принадлежавший исключительно Николе, топит мои чувства. Я не сдерживаю стон, и вибрация эхом вырывает из глубины его груди еще один. Мои руки поднимаются, чтобы схватить его бедра, ногти впиваются в джинсы, прижимая его к стене, и я начинаю двигаться. И это совершенно иначе, чем то, что у нас было. Он никогда не настаивал, я не решался предложить. А сейчас я просто беру. И мне это нравится. Я задаю безжалостный ритм, моя голова покачивается, мой язык исследует каждый сантиметр его члена. Я провожу по выступающей вене на нижней стороне, обвожу чувствительную головку, погружаюсь в щелку. Я беру его глубоко, пока мой нос не упирается в жесткие волосы у основания, а горло не расслабляется, принимая его. Каждый раз, когда я глотаю его, все тело Николы содрогается. Он мой. Весь он. Я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. От зрелища можно кончить в штаны. Его голова запрокинута назад, глаза зажмурены. Челюсти стиснуты так сильно, что вот-вот треснут зубы. Татуировки на его предплечье, обычно просто статичное изображение, оживают от напряжения, охватившего его. Мышцы живота дрожат. Он опускает одну руку, чтобы сжать мои волосы в кулак, не направляя, не принуждая, он просто держится, потому что я заставляю весь его мир вращаться. — Боже, Йован, пожалуйста… — он умоляет надломленным и хриплым голосом, звуком, которого я никогда раньше от него не слышал. Он сдается. Это подпитывает меня. Я удваиваю усилия, сосу сильнее, двигаюсь быстрее. Чувствую, как его плоть предательски пульсирует, неизбежное нарастание ощущений. Его дыхание вырывается серией резких, прерывистых вздохов. Рука в моих волосах сжимается так, что почти больно. — Я собираюсь кончить, — он предупреждает тихо, его бедра дрожат в моей хватке. Я не отстраняюсь. Я смотрю ему прямо в глаза, посылая ясный сигнал. Я хочу этого. Дай мне это. С гортанным, надрывным криком, рожденным из хриплого выдоха, он кончает. Горячие импульсы соли и тепла пронзают мое горло. Я глотаю каждую каплю, высасываю последние содрогания его оргазма, пока он не становится слишком чувствительным. Ноги Николы подкашиваются, он сползает по стене, падая на пол рядом со мной, его дыхание становится тяжелым и измученным. Я сижу над ним, дыша прерывисто, облизываю припухшие губы. Никола наконец приходит в себя, медленно открывает глаза. Протягивает дрожащую руку, его мозолистые пальцы смахивают прядь волос с моего влажного лба. — Ну и что это было? — он спрашивает без насмешки. — Не уходи, — вырывается из меня раньше, чем я успеваю подумать, как это вообще со стороны выглядит. — Так я ж вроде не ушел, — он хмыкает, разглядывая мои губы, его грудь все еще поднимается и опускается чересчур быстро. — С тобой что-то не так. Паника с привкусом отвращения к себе догоняет меня запоздало. Да все со мной не так. Я понимаю, что он во мне видит сейчас. Человека, который первым предложил выебать себя в Тюрьме. Который даже целовать и трогать себя позволял через силу, а трахаться — всегда пожалуйста. Который вдруг опустился до отсоса в грязном уличном сортире. Если помножить на мои мутки с Матеем, все становится совсем однозначным. Никола видит шлюху. И наверное, вот теперь он точно меня презирает. Я сам себя… — Эй, — он вдруг дергает меня к себе резко, хватает за подбородок, удерживая мой взгляд на себе. — Не смей уплывать, блядь, Йован. Я не ухожу. И я разберусь, что с тобой не так. Все так. Я гребаная шлюха, я хочу, чтобы меня ебали и не жалели, я устал от того, как он боготворит то, чего во мне нет, и уважает, хотя я сам себя не уважаю. — Все так, — я выдыхаю отчаянно, цепляясь за его плечи. Посмотри на меня. Я — именно то, что ты видишь. Увидь меня. Презирай меня. Но не исчезай, господи, не исчезай, как все в моей жизни. — Я разберусь. Его горячие сухие губы запирают все мои попытки еще что-то вякнуть. И я не понимаю его совсем. Но он не уйдет. И сейчас, когда он жадно высасывает собственный вкус из моего рта, я совершенно не хочу даже пытаться его понять.