No pasarán!

— То есть, ты поставил на меня жучок? — спрашивает Никола. — Да. — И на меня, — говорит Кайлер. Мы мчим на машине в космопорт, потому что, после всего, что случилось за последние несколько часов, я твердо уверовал, что с этой планеты нужно валить и как можно скорее. Черт с ним, с выяснением, что за препарат вкололи Джордже, Срджан говорит, что сможет сделать анализ и попробовать разобраться, вот пусть и разбирается. На Лейтоне. Я взорвал свою бомбу. И когда кучка вооруженных людей хлынула посмотреть, что происходит, взорвал вторую. Срджан использовал какую-то свою смесь, но думаю, к тому моменту некого там уже было усыплять. Нам даже стрелять не пришлось, только по замку на двери помещения, где держали Джордже и Николу. К счастью, навредить им не успели, несколько порезов и сломанный палец не в счет. Поэтому я почти спокоен. Почти. — Бро, ты совсем меня не помнишь? — грустно спрашивает Срджан. — Вот так вот, всю жизнь вместе… — Срджан, он не нарочно же, — вступается за Джордже Кайлер. Я наблюдаю за всем в зеркало заднего вида, и судя по лицу Джордже, он очень хочет всех нас вспомнить. Похоже, то, что он увидел в этом бункере, убедило его, что плохие парни тут не мы. Ну, или мы не самые плохие. — Бомбы сам сделал? — уточняет Никола. — Нет, купил на рынке, рядом с апельсинами продавались. — О, кто-то начал шутить, — он усмехается. — Всего-то пушку в рот надо было засунуть, если б я знал раньше. Может, еще и улыбаться начнешь? — Иди нахер, — крепко сжимаю кулаки на коленях. Что-то трескается во мне. Облегчение от того, что я всех вернул, сваливается неподъемной, непривычной эмоцией, от которой мне сложно дышать. — Йован, — Никола говорит теперь серьезно. — Там жесть полная. Этот парень, Ясин... У него кукуха отлетела далеко. Он собирается отравить воду в планетарном союзе. — Чем? — Тем же, что Матей влил тебе. — Как? — Не спросил, уж извини. Ну вот. Жизнь наконец-то приходит в привычное русло. У меня куча проблем, мой брат не помнит, кто он и кто мы, шизанутый сынок Шакири выдумал, что он новый император, и широким императорским жестом собирается превратить своих подданных в управляемых марионеток. Все, как я люблю. И у меня до сих пор страшно раскалывается голова. — Что ты о нем знаешь? — спрашиваю, ловя стремительно ускользающие мысли. — Ничего, — отвечает Никола. — Когда я имел его сестру, ему и десяти лет не было. И, возможно, он уже жил на Глизе. Я никогда его раньше не видел. На дорогу смотри, а? Он цепляет внимательный взгляд Ненада в зеркале заднего вида, я сталкиваюсь с ним тоже, и Ненад тут же сосредотачивается на управлении машиной. И едва не ввозит нас в отбойник, когда Никола заявляет серьезно: — Я не перестаю удивляться, как ты это делаешь. Помощника вот нам очаровал. Даже жаль, что придется его грохнуть. — Он шутит, — спешу успокоить, когда Ненад снова смотрит на меня испуганно. — Тебе обязательно нервировать водителя? — Могу нервировать тебя. Научишь делать бомбы? — Нет. — Почему? — Не хочу, чтобы ты взорвал меня во сне. — Ну что ты, я ж способный. — Отвянь. Мне нужно поспать, — говорю, думая, что надо дотерпеть до корабля, всего-ничего осталось, мы уже близко. — Скучный, — Никола отворачивается, ища, до кого бы еще докопаться, похоже, выбирает своим объектом Кайлера, но у меня совсем нет больше сил его останавливать. Я вырубаюсь мгновенно, едва опустив затылок на подголовник. Когда просыпаюсь, я не на корабле. Не в космопорту на Лейтоне. И даже не в машине Срджана, которую тот бросил на стоянке возле порта. Я в кровати. В одних трусах. И я не помню, как добрался сюда, как разделся, охренеть меня вырубило. Осматриваюсь, быстро понимая, что я в одном из домов Петара Митрича, скорее всего, в том, где теперь, после свадьбы, живут Срджан с Мирелой. Из открытой балконной двери веет ночной прохладой и сигаретным дымом. Я иду туда. Никола жадно курит, сидя на табурете у перегородки. Сломанный палец он уже успел подлечить где-то по дороге. Хорошо, значит, и Джордже наверняка подлатали. — Проснулся? — он говорит мне, протягивая пачку и зажигалку. — Мы не устраивали мозговой штурм, ждали тебя. — Где Джордже? — спрашиваю, поджигая сигарету. — Дрыхнет. Один. Красавчик весь вечер лил слезы у озера, недавно вернулся, сейчас, наверное, тоже дрыхнет. С Ненадом мы распрощались в космопорту на Глизе. Срджан… — Что им было нужно от Джордже? — перебиваю. — О, вот так сразу? — усмехается Никола. — Единственное, что у него есть. Критическое оружие. — Они знают? — напрягаюсь, приподнимая бровь. Откуда они могут это знать? — Думаю, нет. По крайней мере, не все. Хорошо. Хотя ничего хорошего, конечно. У Джордже все еще стерта память, и вся эта ситуация с водой… Возможно, Ясин Шакири блефовал, чтобы заставить Николу подчиняться, но если нет? Зачем ему вообще сдался именно Никола? И что мы, в принципе, можем со всем этим поделать, как это можно предотвратить, когда единственный человек, способный подключить к решению задачи суперкомпьютер, не помнит, что он это вообще-то умеет. — Йован? — А? — Почему ты загоняешься? Хмурюсь, глядя, как Никола тушит сигарету в консервной банке и поднимает на меня глаза. Вопрос так обескураживает, что я отвечаю, не раздумывая: — Потому что нас вообще-то охренеть какие огромные проблемы, если ты не заметил. Мы не в отпуске тут. — Да-да. Но ты ж не вчера начал загоняться. Ты и не заканчивал, если я правильно просек. — Ты серьезно? — смотрю и по лицу его понимаю, что серьезно. — Ладно, если это самая важная вещь для тебя в нынешней ситуации, давай поговорим. Что тебе не так? — Ты мне скажи, что тебе не так, Йован. — Все так. Чувствую, как накаляются нервы от этого допроса. Почему он не может просто делать все, что его вполне устраивало раньше, и не лезть ко мне в душу? Зачем эти попытки выяснить что-то, словно ему действительно интересно или важно? — Нет. Когда все так, не проворачивают стремные махинации за спиной. Не ебутся с эскортниками, кстати, прости, я замочил его, придется найти другого. — Я открываю рот, собираясь сказать, что не намерен никого искать, но он поднимает палец, заставляя меня заткнуться. — Когда все так, радуются, блядь, Йован, если есть поводы. А у нас они были. Ты даже на свадьбу к своему другу не пошел, хотя это был охуеть какой повод порадоваться. Поэтому да, все нихуя не так, и я хочу понять, что у тебя в голове, потому что я серьезно не догоняю. Это всего лишь слова, но они ощущаются так, словно он мне ногу на грудь поставил и давит изо всех сил. Сломанные люди никому не нравятся. Он вышел из Тюрьмы после десятка лет заточения и экспериментов, не для того, чтобы кого-то чинить. Он хочет, блядь, жить и радоваться, а я не способен это ему дать. Я дал ему очередную проблему, он попал под новый удар из-за меня. Он свалит и будет прав. Я не хочу, чтобы он уходил. — А тебе надо, чтобы все было просто и понятно? Ну извини, я не специалист по задушевным разговорам. — Тогда нахуя ты остаешься? — его голос становится резче. — Если тебе даже поговорить со мной в тягость? Потому что ты мне нужен, и я тебя люблю. — Мне нравится секс, — усмехаюсь нервно, отвечаю быстро. — И он был бы лучше, если б ты не вбил себе в голову, что меня надо жалеть. Это ведь единственное, на что я годен. То немногое, что, среди всех моих загонов, ему реально нравится. И он не уйдет, пока я даю то, что ему нравится. И если я смогу дать больше, если выдержу, он останется. — Это что за новая херня? — теперь он по-настоящему ошарашен и, похоже, наконец злится. — Я тебя не жалею. — Да брось. Ты не расслабляешься, ты, сука, кон-тро-ли-ру-ешь. Как будто я стеклянный, я сломаюсь, я… — А я тебя бить должен, что ли? — Я тебя бил. — Я не остановлюсь, Йован. — Да блядь! Я устал от этого! От героического нытья о том, как ты, сука, терпишь и держишься! Не терпи! Сделай! Ты ж только об этом и думаешь! И можешь сколько угодно трепаться об этой чертовой радости, но ты тоже, блядь, не счастлив, и нихуя тебе все это не помогает, пока ты не можешь расслабиться! — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Йован. — Да? — я не выдерживаю, эта его попытка создать видимость, как будто я действительно что-то значу, подрывает последние остатки моего самообладания. — Ну и иди тогда нахуй! Я найду, с кем ебаться, чтобы не слушать эту хуйню про жалость. Если Ясин Шакири не взорвет мою башку раньше со своей водой. Но ты точно иди нахуй! И я разворачиваюсь, собираясь уйти в комнату с мыслью, что придется обосноваться на диване в гостиной, но он вдруг оказывается у меня на пути. Дым в его дыхании — резкий, едкий запах между нами, но именно дикая ярость в его глазах перехватывает воздух у меня в легких. — Что ты только что сказал? — его голос тихий, с опасным грохотом, обещающим бурю. Мышца на его шее дергается раз, другой. Изящная змея на предплечье словно напрягается, готовая к броску. — Ты меня слышал. Иди нахуй. Не нужна мне твоя нежность. Не нужна твоя жалость. — Я швыряю слова, словно камни, желая увидеть, как он сломается. — Это тебя самого делает жалким. Оскорбление повисает в воздухе на мгновение. Затем разражается шторм. Низкий, животный звук вырывается из его горла. В неясном движении его руки настигают меня. Больше нет нежности. Его пальцы впиваются мне в плечи, разворачивая меня, и он вталкивает меня в комнату и бросает на кровать. Я резко приземляюсь, дыхание выбивает из легких, мир переворачивается вокруг своей оси. Он наваливается на меня прежде, чем я успеваю осознать падение. Его вес прижимает меня мощнейшей, несокрушимой силой. В его взгляде нет страсти; это чистая, неподдельная ярость: — Нужна жестокость? Ну получай, черт возьми! Его руки повсюду, вихрь брутальной эффективности. Он сжимает в кулаках ткань моих трусов и дергает, звук рвущегося хлопка непристойно громкий. Прохладный воздух касается моей кожи за мгновение до того, как его рот обрушивается на меня в карающем поцелуе. Это сплошные зубы и доминирование, бешеное требование со вкусом дыма и гнева. Я не могу дышать, не могу думать. Я могу только чувствовать. Он быстро, разъяренно расправляется со своей одеждой, разрывая ткань и отбрасывая ее в сторону. На этот раз презерватива нет. Нет паузы. Он одержим, он – буря боли и ярости, и я – ее эпицентр. Он раздвигает мои ноги грубым толчком колена, сплевывает в ладонь, размазывая слюну по своему члену, и вонзается в меня одним жестоким, беспощадным толчком. Резкий, сдавленный крик вырывается из моего горла. Слишком много, слишком быстро. Это не привычное изысканное натяжение, это раскаленное добела копье чистой, шокирующей боли. Он не ждет, пока я приспособлюсь. Он задает разящий, неумолимый ритм, вонзаясь в меня с силой, которая с каждым движением бедер швыряет изголовье кровати в стену. Это то, чего ты хотел, кричу я себе, впиваясь ногтями в простыни. Сам напросился. Он не остановится, не остановится. Если умолять сейчас, он решит, что я никчемный слабак, даже за слова свои не отвечающий. Он поймет, насколько я сам отвратителен и жалок. Если он вообще способен сейчас что-либо понять. Я сам этого хотел, я должен терпеть. Боль – словно оголенный провод, шипящий в моих венах с каждым глубоким, резким толчком. Я пытаюсь расслабиться, открыться ему, но мое тело сжимается всё сильнее в знак протеста, тугое, жгучее кольцо агонии, которое, кажется, питает его ярость. В этом ведь и смысл. Он должен получить свое и понять, что со мной можно… Никола возвышается надо мной, его татуированное тело блестит от тонкого пота, его лицо – маска яростной концентрации. Он не видит меня. Его руки сжимают мои бедра, его пальцы вжимаются до синяков, которые расцветут позже, удерживая меня на месте для его нападения. Мое зрение начинает расплываться по краям, комната плывет в тошнотворной дымке. Каждый толчок – это вспышка чистого, невыносимого ощущения, столкновение, которое ощущается не как удовольствие, а как наказание, на которое я так отчаянно напрашивался. Я должен это вытерпеть. Я должен. Эта мысль – безумная мантра. Если я остановлю его сейчас, он увидит, насколько я слаб. Он больше никогда не посмотрит на меня прежним взглядом. Я буду слишком ему противен, хотя, возможно, я уже… Слеза скатывается, прокладывая горячую дорожку по виску, в волосы. Я кусаю губу, чтобы не разрыдаться, металлический привкус крови сливается с его вкусом во рту. Он меняет угол, входя еще глубже, и я не могу сдержать всхлип. Это тихий, прерывистый звук. Я не могу. Не могу больше. Его ритм сбивается. Всего на долю секунды. Его глаза, остекленевшие отдаленной, неистовой страстью, внезапно становятся острыми. Они сосредоточены на моем лице. На слезе. На том, как мои губы дрожат, несмотря на стиснутые зубы. От этой невыносимой, неукротимой боли, которую я больше не могу скрывать. Он замирает. Погруженный глубоко в меня, он совершенно замирает. Раздается лишь наше прерывистое, учащенное дыхание. Яростное напряжение покидает его тело, оставляя на его месте что-то другое. Что-то ужасающее. Нет, нет, блядь, я справлюсь, я смогу… — Посмотри на меня, — приказывает он хриплым, но лишенным гнева голосом. Я пытаюсь отвернуться, стыдясь собственной уязвимости, но его рука поднимается, его мозолистый большой палец нежно, так нежно вытирает слезу с моей щеки. Контраст между тем жестоким прикосновением несколько секунд назад и этим ошеломляет. — Йован. Посмотри на меня, — повторяет он, на этот раз мягче. Я заставляю себя открыть глаза. Ярость в нем улетучилась, сменившись зарождающимся, ужасным пониманием. Он видит все. Боль. Сожаление. Глупую, саморазрушительную гордость, которая заставила меня просить об этом. И он контролирует, он снова все контролирует. — Ты ведь этого не хочешь, — он не спрашивает, он утверждает почти шепотом. — Совсем не можешь больше? И та часть моего чокнутого сознания, которая уверена, что именно это — то, что может привязать его ко мне, отчаянно пытается сказать, что еще могу и буду держаться, сколько потребуется. Но другая срывает с моих губ только почти беззвучное: — Пожалуйста… Я чуть надавливаю на его плечи руками, и Никола медленно, осторожно выходит из меня полностью. Облегчение мгновенное и ошеломляющее, рыдающий вздох наконец вырывается из моей груди. И это все. Конец. То, как он сейчас смотрит на меня. То, что он видит. Я не выдержал, не справился, я ненавижу себя, ненавижу. Я резко скатываюсь с кровати, едва удерживаюсь на ногах и, цепляясь за стену, иду в ванную. Внутренности болят так, словно их пинали, до ванны я не добредаю, приземляюсь на холодную плитку, и тогда меня окончательно накрывает. Я задыхаюсь в безмолвных рыданиях, понимая наконец, что не могу, физически не могу выдержать то, что ему на самом деле от меня нужно. И я надеюсь, что у меня есть хотя бы минута до того, как он вломится сюда и увидит, какой я в действительности слабак. Он вламывается через тридцать секунд. Сперва стучит, конечно, но встать и открыть у меня нет сил, а он не ждет долго, просто выносит дверь. Ну вот, сейчас на шум припрутся Кайлер и Срджан, и тогда меня такого увидят вообще все. Все поймут, какой я. Рыдания скручивают меня сильнее, я совершенно не могу успокоиться. Никола присаживается на пол на колени передо мной, тянет руки, но я отдергиваюсь, вжимаясь спиной в холодный борт ванны. — Прости, — в его глазах натуральный испуг, хотя я рассчитываю увидеть там отвращение. — Йован. Да блядь, Йован. Он двигается ко мне, его тяжелые ладони ложатся на мои плечи. Дрожь пробегает по всему телу от мысли, что он продолжит сейчас, мы же не закончили, он не одевался, у него до сих пор стоит. Можно попробовать все же выдержать, но от одной мысли у меня все ноет. Хотя все ноет и без мысли. Я не смогу, не смогу… Я мотаю головой отчаянно. Его лоб касается моего. Его дыхание скользит по моим губам. — Все, все. Я здесь, Йован, — его голос — тихий, царапающий хрип. — Я здесь. Он двигается за моей спиной, открывает кран, и я слышу плеск льющейся воды. — Холодно же так, бля, — он говорит, но я не могу пошевелиться, хотя да, на плитке чертовски холодно, но я почти не ощущаю ничего, кроме сильной боли внутри. Никола прилагает усилие, поднимая меня и помогая перебраться в ванну. От прикосновения воды к заднице все там тут же резко щиплет, и я невольно морщусь и шиплю. И отворачиваюсь, понимая, как Никола на меня сейчас смотрит. С сочувствием, блядь. С ебаным сочувствием к бесполезной игрушке, которая даже для секса не сгодилась. И он встает и уходит. Я подношу дрожащие ладони к глазам. Все еще холодно, хотя горячая вода терзает мое измученное тело. Вот и все. Я его разочаровал. Я ему противен. — Двигайся, — он вдруг нависает надо мной снова, держа в руках сигареты и консервную банку. Я смотрю на него заторможенно, не шевелюсь. Он покачивает головой, ставит банку на пол у ванны, сам двигает меня и залезает в воду. Долго возится, пытаясь устроить свое мощное тело в маленькой ванне, где и для одного-то человека места мало. Вытягивает ноги по обе стороны от меня, закидывая их на борты ванны, потом дергает меня на себя, прижимая спиной к своей груди, бормочет в волосы: — А теперь ты все же расскажешь, нахуя тебе это было нужно. Я чувствую, как его сердце бьется о мою кожу. Он набирает в горсть воды и проливает на мою грудь, потом сосредоточенно водит пальцами, размазывая мокрое пятно. Свободной рукой вынимает сигарету из пачки и щелкает зажигалкой: — Я жду, Йован. Чего он ждет, что я должен сказать? Он же и так сам все видит. — Я не могу, — вздыхаю, чувствуя, как слова царапают горло. — Так. — Это я уже заметил, — он делает долгую паузу, прежде чем заговорить снова. — Зачем тогда? — Думал, что смогу. — А нахера тебе мочь? Для тебя, блядь. Для тебя. — Думал, что хочу. — Передумал? — Да. Он протягивает мне свою сигарету, но когда я пытаюсь забрать ее мокрыми руками, сам подносит ее к моим губам. Я затягиваюсь, набираю полные легкие дыма, и меня наконец начинает отпускать. — Очень больно? — он спрашивает, жарко выдыхая мне в волосы. — Терпимо. Хотя нестерпимо, конечно. — Сейчас сгоняю в город, обчищу робота, достану тебе обезбол. — Не надо! — кажется, это звучит у меня как-то слишком жалко, потому что он отрезает сразу: — Надо, — и добавляет тут же. — Прости. Я перестарался, я… — Все в порядке, — перебиваю. — Да нихуя не в порядке, Йован. Я люблю, когда подо мной рыдают от удовольствия, а не от боли. — Заткнись, пожалуйста. Все в порядке. Правда. Потому что он вроде как не собирается прямо сейчас свалить насовсем, и все, наверное, действительно в порядке. Хотя я не знаю, что у него в голове. А он не знает, что у меня. И у меня совсем нет сил больше разговаривать, вода успокаивает лишь немного, все тело ноет, и мне кажется, что я так и промучаюсь от этой боли до того, как он привезет мне лекарство. Но когда он помогает мне выйти из ванны, набрасывает на меня полотенце, и я добираюсь до кровати, я вырубаюсь быстро, как будто и не спал столько часов до этого. *** Когда просыпаюсь, все болит даже сильнее. Я кое-как одеваюсь. Николы нет, но я думаю, он все же помчал искать робота, а не сбежал на край света от моей ебанутости. Что-то было ночью в нем, убедившее, что, по крайней мере, сейчас он не уйдет. Я спускаюсь в гостиную, еле переставляя ноги, и сразу натыкаюсь на Кайлера, который смотрит на меня встревоженным взглядом. — Все в порядке? — Да. — Вы подрались ночью? — Нет, — улыбаюсь, понимая, что наши звуки не остались незамеченными, хотя, слава богу, никто не стал экстренно на них реагировать. — Где Джордже? — Срджан берет у него анализы. — Как он? — Все еще ничего не помнит, как и вчера, — усмехается Кайлер нервно. И я не знаю, что ему сказать, то, что связывает их с Джордже — очень сильная история, и, наверное, ему сейчас необъятно сложно, я даже представить себе не могу, что он испытывает. — Он вспомнит, — говорю осторожно. — А если нет… — Полюбит меня заново? — Кайлер усмехается горько. — Тебе самому не смешно? Вообще-то нет, потому что я уверен, что разная алхимия, которая произошла у моего брата с Кайлером — это вещь, которую не стереть препаратами, это что-то на уровне подсознания, безусловный рефлекс, и если Джордже сам не вспомнит, его тело просто научится заново. И уже собираюсь сказать, что вообще-то прекрасно понимаю, что он сейчас чувствует, потому что Джордже и меня если и помнит смутно, то никаких братских чувств ко мне не испытывает, а я его знаю подольше Кайлера. Но не успеваю. Никола вваливается в дом и сразу идет ко мне. И мне очень хочется надеяться, что ему хватит ума не светить своей добычей при Кайлере, не хочу лишних вопросов. Ума ему хватает. — Я кое-что услышал в городе, и это пиздец, — он останавливается перед нами, не спеша отдавать мне то, что принес. — Деспот Шакири пропал из дурки. Кто-то пришел и забрал его оттуда. — Кто? — хмурится Кайлер. — Кто-то, — говорит Никола многозначительно. Такие, как он, я понимаю. Кто-то, кто смог пройти в охраняемый госпиталь и вывести оттуда особо опасного пациента. — Подробности были? — уточняю. — Нет, кто ж тебе в подробностях расскажет, — хмыкает Никола. — Они все скрывают, раз о пропаже вообще решили сообщить, значит, это сделано так, что не утаишь. Но за подробностями — к “Геминиус”, а она разговаривает только с твоим блаженным нынче братом. Красавчик, может, хуй ему все же покажешь, вдруг сразу все вспомнит? Кайлер смотрит на Николу так, словно это у него тут контролируемая беспощадность, которая вот-вот станет неконтролируемой. — Я ему врежу, Йован, ты же не против? — спрашивает он, не глядя на меня. — Не ведись на него, — вздыхаю. — А ты отъебись от него. — Я и не приебывался, — парирует Никола. — Я высказал дельное предложение. — Можешь врезать ему, Кайлер. — Да бля!.. Я просто пытаюсь хоть что-то придумать! Потому что у вас, как я понимаю, гениальных идей нет, а нам нужно, чтобы щеночек побеседовал со своей подружкой как можно скорее. И его мысль, завернутая в привычную бесцеремонную форму, вдруг все же вызывает у меня идею. Не гениальную. Но хоть какую-то. — Он прав. — О, наконец-то ты признаешь!.. — Дай ему комп, Кайлер, может, он тогда вспомнит, что и как он раньше делал. — Отличная мысль, — усмехается Никола. — А если не вспомнит, покажи все же хер! Я хватаю его за локоть, прежде чем Кайлер все же ввяжется в мордобой, из которого, с большой вероятностью, не выйдет победителем. И повторив “Дай ему комп”, тащу Николу за собой в спальню. Там он, не дожидаясь просьбы, выкладывает шприц из кармана на кровать передо мной. — Мне сделать или сам? Я не отвечаю, всаживаю шприц в бедро, выдавливаю содержимое, и спустя несколько секунд мне наконец-то становится легче. — Я тут подумал об этом, — Никола начинает, все это время пристально глядя мне в лицо. — Не надо об этом думать, — перебиваю резко. — Это была ошибка, — и добавляю. — Моя ошибка. — Да и моя тоже, — он плюхается рядом, откидывается назад, упираясь локтями в матрас. — Я ж говорю, не надо думать. Собираемся, нужно съездить в город, позвонить Брахиму, сказать про этого Ясина, они должны знать, какая заварушка намечается. — Йован. Знаешь, есть такие вещи? Очевидные, — он говорит, и я понимаю, что сейчас он явно не мой обозначенный план действий будет комментировать. — Ну, вроде закрытой двери. Ты видишь, что она закрыта, но долбишься все равно. Он замолкает, видимо, ожидая, что я сейчас задам уточняющий вопрос. И меня это бесит. Потому что я и так прекрасно понимаю, о чем он говорит, и мне не хочется, чтобы он об этом говорил. Мне хочется, чтобы он просто заглянул мне в голову и увидел, что там, и тогда мне не пришлось бы больше притворяться. Правда, тогда все и кончилось бы. — И некоторые двери можно вынести, — Никола продолжает, не дождавшись от меня реакции. — Вчерашнюю я починил, кстати. Так вот, а некоторые не откроешь без ключа. — Да заканчивай уже со своей пятиминуткой философии… — Дай мне ключ, блядь, Йован, ты заебал, дай мне гребаный ключ. Я чувствую волну его яростного негодования. И не понимаю, откуда это в нем. Зачем он придумал себе, что ему это нужно. Мы просто два покалеченных жизнью человека, которые пережили страшные вещи и остались друг с другом, потому что другие люди нас просто не поймут. Только один из нас умеет жить, а другой тащит на дно все, к чему прикасается. И наверное, это чертовски эгоистично — тащить на дно другого, только потому что не можешь плыть сам. Особенно если на этом дне — то, что ломает, уродует и убивает. Однажды оно чуть не растоптало Джордже. Оно убило Дардана. И оно убьет Николу, если я так и продолжу тянуть его вниз за собой. — Я думаю, — сглатываю нервно, слова застревают в горле. Я этого не хочу. Но так будет правильно. — Когда разберемся с этим Ясином… Нам нужно будет перестать. — Перестать что? — его лицо становится непроницаемым. — Все это, — пожимаю плечами. — То, что у нас. — А что у нас, Йован? — он снова надолго прикипает ко мне взглядом. Я люблю тебя, блядь. Я не хочу, чтобы ты просрал жизнь, которую только недавно обрел, с таким, как я. — Зависимость. — Да? — Нездоровая. — Мм, так ты это называешь? — он говорит после паузы, и я думаю, что нужно объяснить, что именно я имел в виду, но он отталкивается, поднимаясь с кровати. — Я не поеду в город. — Но нужно позвонить. — Я там был только что. Езжай с Срджаном. Он больше на меня не смотрит. И я понимаю, что, когда вернусь, скорее всего, его здесь уже не будет. Но я же этого и хотел, этого и добивался, так ведь? Тогда почему дышать теперь так трудно?