No pasarán!

— Я послал Николу. Он теперь свалит. Я не знаю, почему говорю это Срджану. Наверное, потому что мне нестерпимо хочется хоть кому-то сказать, это мучает меня нещадно, я свихнусь просто, если и дальше буду держать все в себе. А Срджану все всегда все говорят. Аура у него такая. Располагающая. — Серьезно? — он удивленно приподнимает брови. А когда я киваю, улыбается. — На что спорим, не свалит? — Почему ты так думаешь? — А куда ему валить? — Вообще-то есть куда. Это я живу в его доме. — И ты живешь в его се-ердце, — он напевает, и я пытаюсь дать ему затрещину, чтобы не выделывался, но он ловко уворачивается. — Да ладно тебе, бро! Почему ты послал его? Я уже жалею, что вообще заговорил об этом. Потому что, разумеется, это тащит за собой новые вопросы, ответы на которые мне самому кажутся бессмыслицей. Но Срджан единственный, кто знает меня давно, если не считать брата, который меня считай что не помнит. И ему действительно можно доверять. — Все сложно. — У вас всегда все сложно, — он разворачивается и замедляет шаг, потому что идти спиной вперед не слишком удобно. — Прям вот у каждого из вас. Ну давай, расскажи мне, в чем именно твоя сложность, а я попробую все упростить. — Это и правда сложно, — вздыхаю, глядя на свои ботинки. — Ты не знаешь, что он делал в Тюрьме. И что он делал вчера. В твоем доме. Потому что я сам напросился. — Что бы он ни делал, ты с ним целый год жил и не жаловался. — Я связался с ним, и Дардан погиб, и… — Дардан погиб. Царствие ему Небесное. Причем здесь Никола? — Дардана это бесило, — я торможу резко. — Он же пытался меня впечатлить, бля! Он из-за этого не опустил гребаную пушку! Срджан останавливается тоже, долго смотрит мне в глаза, словно пытаясь вычитать там, я совсем ебнулся или что-то еще можно попытаться спасти. А потом вздыхает: — Бро, у Дардана было больше двадцати лет на то, на что Николе хватило пары месяцев. Он мог обвпечатляться… — Да блядь, если б я хотя бы дал ему шанс! Или я мог перепихнуться с ним, и тогда он… — Был бы жив? Йован, его убил Шакири. Не ты. Да, ты его не любил, не хотел, не знаю, как там это у тебя называется, но ты его не убивал. Я стою, чувствуя, как волнами накатывает воспоминание. Я умолял Дардана опустить пушку. Его и Николу. Я хотел спасти их обоих, хотя спал только с одним. И где-то внутри, за завесой кромешного ужаса от того, что произошло на моих глазах, я, блядь, выдохнул с облегчением. Что это был Дардан. Что Никола с его взрывной тягой к жестокости меня услышал и опустил чертову пушку. Я ненавижу себя не потому, что я убил Дардана. А потому что до сих пор в глубине души рад, что это был именно он. Как такое можно простить? — Ему ты говорил это? — вздрагиваю и усилием воли заставляю себя взглянуть на Срджана без испуга. Что из своих мыслей я произнес вслух? Все, что ли? — Что у тебя такое дерьмо в голове? — Нет. У нас просто секс, нахуя ему знать… — Ага, — Срджан кивает и разворачивается наконец. — Он поперся к этому Ясину, чтоб ты не прострелил себе башку, и защищал твоего брата, на которого ему похер. А ты радуешься, что Шакири взорвал башку твоему лучшему другу, а не человеку, с которым у тебя просто секс. Все очень логично, чего это я, в самом деле? Глухая тоска сворачивается в желудке ядовитой змеей. Срджан смотрит на меня без осуждения, хотя мы говорим и о его друге тоже. И в том, как он все это произносит, мне видится теперь не такая уж печальная картина, чем та, которую я выстроил в своем сознании. Я хотел бы поговорить с Николой. Вот прямо сейчас. Возможно, я смог бы сказать что-то, задвинуть страх быть неправильно понятым. Возможно, ему правда не похуй. Но я не поговорю. Потому что я его послал, и он свалит, он пытался меня защитить, а я сказал, что у нас просто зависимость. Что-то больное, что нужно прекратить. Это если не вспоминать, что я наговорил вчера. Он точно свалит, я бы не остался после такого. — Давай сосредоточимся на деле уже, — вздыхаю, подходя к станции межпланетарной связи. *** Когда мы возвращаемся домой, Николы, конечно же, там нет. — На что мы там спорили? — я очень стараюсь, чтобы Срджан по моему лицу не определил, насколько мне хуево. — О чем он? — спрашивает Мирела напряженно. Для нее “Срджан” и “спорить” в одном смысловом пласте ничем хорошим не пахнут. — Дела сердечные, — хмыкает Срджан, игнорируя мой раздраженный взгляд. — А, это. Он уехал в город с Джордже и Кайлером, — Мирела одаривает меня снисходительной улыбкой, как будто я дитя малое. — Хотят выйти в сеть, чтобы Джордже попробовал вспомнить. Я напрягаюсь тут же. Нет, идея, конечно, дельная. Но от того, что мой брат, которого уже дважды похищали и провернули с ним страшное, сейчас мотается где-то, где я не могу обеспечить его безопасность, мне натурально не по себе. Но он с Кайлером. И с Николой. И все, конечно, может выйти из-под контроля, но шансов, что случится непоправимое, так все же меньше. — Йован, это Лейтон, — говорит Срджан. — Никто не знает, что вы здесь. Никто его не ищет здесь. Расслабься. Да как он видит это все? Я вздыхаю и разжимаю кулаки. — Я не напрягаюсь, — говорю и прохожу мимо. В комнате разбираю пистолет и принимаюсь его чистить. Брахим на информацию, которую я сообщил ему, выдал, что доложит куда нужно, и ситуацией с водой займутся. И архивы Шакири прочешут, чтобы найти людей, над которыми тот ставил опыты. Кто-то из них еще в Тюрьме, кто-то гуляет на свободе. Но вряд ли получится разыскать их всех. Ясин Шакири как-то управляет ими, находясь на другой планете. Как это возможно? Невозможно. Должен быть кто-то еще. На Тигардене. И вот этого кого-то нужно искать в первую очередь. Но для этого нужно понимать, с чем мы вообще имеем дело. А для этого кое-какие документы из архивов Шакири я должен увидеть собственными глазами. И заодно выяснить побольше про самого Ясина Шакири, Брахим сказал только, что тот умотал на Глизе задолго до переворота, он вообще большую часть жизни находился там. Словно Шакири прятал его. Или готовил к чему-то. Вот в этом всем мне и нужно разобраться. И это невозможно сделать, пока для связи с Брахимом приходится мотаться в город. Мне нужно на Тигарден. Но Джордже придется оставить здесь. Тут относительно безопасно пока. Незачем ему в своем нынешнем состоянии тащиться туда, где я сам не знаю, что меня ждет. Он останется с Кайлером и Срджаном, а я полечу на Тигарден и попробую что-нибудь выяснить. Очевидно, один. Потому что из города Кайлер и Джордже возвращаются вдвоем. — Джордже поговорил с “Геминиус”, — говорит Кайлер, и я сразу настораживаюсь. — О чем? — Ни о чем. Она просто поздоровалась. Я смотрю на Джордже, который сразу после возвращения уселся в большое кресло в гостиной и занимается тем, что гипнотизирует пустоту перед собой. Он иногда грузился по жизни; в те несколько месяцев, когда потребность действовать много и решительно обрушилась на его плечи, это стало происходить гораздо чаще, чем за все годы до этого. Но таким потерянным, как сейчас, я, пожалуй, вижу его впервые. Он раздавлен же. Совсем. И Кайлер мог бы сделать с этим что-то, если бы слово Кайлера сейчас имело для него вес. Я понимаю, что и мое не имеет. Но это мой брат, единственный родной человек, и я, в общем-то, и жил всегда только ради него. Поэтому не могу я сейчас просто стоять в стороне и смотреть, как он распадается, борясь с тем, чего не может принять и объяснить. — Джордже… — я подхожу медленно, стараясь не вламываться в личное пространство. Он поднимает на меня глаза и не дожидается, что еще я скажу, начинает сам: — Со мной говорил компьютер. — Да, — улыбаюсь осторожно. — Ты такое умеешь. И это круто. — Я много чего умею, да? — он зеркалит мою улыбку, но у него она с привкусом горечи. — Да. Ты необычный человек. Он долго смотрит на свои сложенные на коленях руки, потом отмирает: — У меня больше никого нет? Кроме тебя? И… его? — он мельком кивает в сторону Кайлера. — Да. Только вот… мы. — А родители? — Мама умерла рано. Отец — когда тебе было шестнадцать. Он задумчиво покачивает головой. Я последний раз обнимал его одиннадцать лет назад. Мне очень хочется сделать это сейчас, но, боюсь, он не поймет и не оценит этот сентиментальный порыв. Но совсем приглушить всколыхнувшиеся эмоции мне не удается. — Джордже… Да, у нас никого больше нет. Но я есть. Ты не помнишь, но я есть. И я разберусь с тем, кто это сделал с тобой, я разберусь. Это звучит так до глупого героически, что мне самого себя хочется ударить, хотя мной искренне движет именно это желание. Прикончить Ясина Шакири собственными руками за то, что посмел лезть к моей семье. Джордже моя бравада, похоже, не впечатляет. — Если он действительно собирается сделать эту стремную хрень с водой, ни с кем ты не разберешься. Он всем мозги прочистит, никто даже пикнуть не успеет. Я думаю, Ясин блефовал. Если б он действительно так легко мог это провернуть, все еще вчера превратились бы в его послушных зомби. Нет, все не так просто. Но нужно быть предельно осторожным, если я собираюсь лететь на Тигарден. Здесь, на Лейтоне Джордже в безопасности, Петар Митрич уже занялся пополнением запасов чистой питьевой воды, и озеро вряд ли отравлено. А вот на Тигардене угроза будет ощущаться особенно остро. Но разве у меня есть выбор? — Волнуешься за меня? — натягиваю на себя привычную маску лихого парня. — Не ссы, я могу за себя постоять. — Ты не очень мог постоять за себя, когда Матей заставил тебя засунуть пушку в рот, — быстро сбивает мой настрой Кайлер. — Кстати, об этом, — входит в гостиную Срджан. — Я проанализировал твою кровь и выяснил… — Ты взял у меня кровь? — хмурюсь недоуменно. — Да, пока ты дрых. Нужно было узнать, что это за технология и чего еще можно от нее ожидать. Вздыхаю, вдруг остро ощущая, каким беспомощным тогда был, со мной же что угодно можно было делать. Ну да ладно. — И что? — Это был токсин. Я не сталкивался с таким раньше, но из того, что успел понять — он каким-то образом парализует критическое мышление и синхронизирует мозговые волны между контролируемым субъектом и тем, который контролирует. Я сглатываю нервно. Матей накачал меня этим дерьмом и подчинил. Просто подчинил. Как куклу. И он ведь об этом трепался там, в сортире корабля. Меня пот холодный прошибает от мысли, что могло бы произойти, если б Никола не грохнул его. Что еще он мог сделать со мной. Все, услужливо подсказывает разум. Он мог сделать все, что бы его душе захотелось. — И этот токсин до сих пор во мне? — Не, бро, — усмехается Срджан. — К счастью, он выводится из организма. И думаю, достаточно быстро. Но могу, на всякий случай, взять у тебя кровь еще раз, посмотрим, что теперь там. Да. Это, определенно, нужно сделать, раз я собираюсь лететь на Тигарден. Не хочу снова превратиться там в чью-нибудь безвольную игрушку. И видимо, с отправлением придется подождать до завтра, тем более, сегодня поздно уже. — Собираешься на Тигарден? — спрашивает Кайлер. — Да. Утром двину, нужно переговорить с Брахимом и покопаться кое в чем. — Мне лететь с вами? — Нет, останься с Джордже, ему не стоит мотаться с планеты на планету, а мне будет спокойнее знать, что он с тобой и Срджаном, — он ведь именно “Срджана” имел в виду под “вами”? Я вообще не знаю, с чего он подумал, что должен сопровождать меня, я пока ничего особенного не собираюсь делать, просто покопаться в документах и осмотреться на месте. Но он как-то слишком сосредоточен и, я сказал бы даже, расстроен. Может, из-за Джордже, конечно, но что-то подсказывает мне, что нет. — Я все же полечу, — он говорит. — Если что-то случится, Джордже не простит меня, когда вспомнит. Что отпустил тебя с ним, когда у вас все… не очень. Не очень. Какое слово-то интересное. Хуево, парень, все хуево. Потому что я его послал, он свалил, и нет никаких больше “нас” и “с ним”. — Я лечу один, — отрезаю, надеясь, что это звучит достаточно однозначно во всех возможных смыслах. — Ну не, нам он тут не нужен, забирай с собой, — усмехается Кайлер. — Его тут и так нет, — я говорю и иду за Срджаном в комнату, которую он переоборудовал под свою лабораторию. — Это пока. Он просил, чтобы ты утром забрал его на лодке, — говорит Кайлер словно невзначай. Мои движения становятся механическими. Я задираю рукав, невольно выискивая пятно от предыдущего укола, которого, конечно же, нет, потому что я принимал обезбол, такие повреждения он в первую очередь лечит. Никола не свинтил с концами. Я должен забрать его на лодке. Где он тогда сейчас? Я морщусь, когда Срджан вгоняет иглу мне в предплечье, смотрю на тонкую красную струйку в пластиковой трубке. Он собирается вернуться. После того, как я дал понять, что он мне не нужен? “Он поперся к Ясину, чтобы ты не прострелил себе башку”. — Блядь! — сцепляю зубы, по всему телу дрожь пробегает, когда иглу вытаскивают. — Так мне собираться? — не унимается Кайлер. — Или ты уладишь проблемы со своим другом, чтобы я хотя бы об этом не парился? Срджан аккуратно сливает кровь в стеклянную пробирку. Кайлер парится из-за меня. Еще один неожиданный человек, которому почему-то на меня не похер. А ведь я столько продалбывался с ним… Да со всеми. Я только это и делаю. Блядь. — Я улажу, — киваю и говорю мягче. — Останься с Джордже. Ты ему нужен. — Я всем нужен, — он усмехается и наконец уходит из комнаты. — Так на что мы там спорили? — словно между прочим спрашивает Срджан, продолжая колдовать над пробирками. Я закатываю глаза и тоже ухожу наконец, пусть работает. Валюсь в кровать, тут же спиной ощущая холод простыней. И не могу перестать думать. Потому что там, когда я стоял перед Николой на коленях в долбанном общественном сортире, Матей не приказывал мне делать именно это. Я должен был вернуть Николу, этого Матей от меня требовал. Дальше я импровизировал, так уж, как умею. Так, как казалось правильным в наших отношениях, завязанных на получении того, что нужно. И я считал, что именно это нужно. Безотносительно того, что мне и самому хотелось. Человек ценен, когда от него можно получить то, что требуется, если Никола будет получать то, что хочет, я буду ценен. Чем больше я могу дать, тем больше моя значимость, так ведь. Я проебал момент, когда мне самому вдруг стало нужно больше, чем он мне давал. Я разворачиваюсь, утыкаюсь лицом в подушку, спустя секунду беспомощно бью по ней кулаком. Все же так просто было: дай — получи — ни о чем не спрашивай. Когда оно все вдруг стало таким запутанным? Я не таких эмоций жаждал, когда старательно пытался отыскать то, что позволит мне грести по течению, а не камнем валиться на дно. Эти — разрушают меня там, где я думал, что уже и рушить нечего. Я не засыпаю до утра, так и варюсь в этих мыслях, конечно же, я ж столько продрых вчера. И когда начинает светать, осторожно выхожу из погруженного в спящую тишину дома и завожу моторку. *** Я торчу на берегу несколько часов, когда Никола наконец приходит. Останавливается, улыбаясь широко — вот он я, — и спускается ко мне. — Где был? — спрашиваю без особой заинтересованности, после длительного смотрения на неподвижную воду меня наконец одолевает сонное отупение. — По бабам шлялся, тебе не сказали? — он устраивается на другом конце лодки от меня и смотрит так, что не поймешь, прикалывается он или серьезно. Мне не сказали, но раз должны были, значит, не прикалывается. — Чего там не остался? — отвожу взгляд, сосредотачиваюсь на запуске мотора. — Да хотел, но потом брата твоего малохольного пожалел, — он усмехается, и гнев вспыхивает у меня в груди бушующим пламенем. — Думаешь, ты незаменимый? И что я не справлюсь?.. — Думаю, да, — он улыбается шире, вдруг встает и принимается раздеваться. — Я незаменимый. А ты очень душный. И пока я теряю дар речи, пытаясь сообразить, что он вообще вытворяет, он стаскивает трусы, бросает их в кучу к остальной одежде и подходит к борту: — Если б ты меньше загонялся, цены б тебе не было, Йован, — и, зажав нос пальцами, отталкивается в прыжке и летит спиной в воду. Долгое мгновение я смотрю, как он исчезает в пене, оставленной мчащейся на полном ходу лодкой. Сейчас декабрь, мы не на Глизе, тут в это время года по-настоящему холодно. До берега не меньше километра. Он бешеный же вообще. Чокнутый. Я глушу мотор. Мне он ведь именно поэтому и нравится. Потому, как непринужденно делает вещи, на которые я совсем не способен. Как вообще ни о чем не парится и умудряется не тонуть. Он доплывает до меня спустя пять минут. Хватается за борт рукой, но вылезать не торопится, хотя губы у него — бледно-синего оттенка. — Давай сюда? — он усмехается и уходит под воду с головой. — Не собираюсь я яйца морозить, — говорю раздраженно, когда он снова выныривает. Хотя что-то внутри меня отчаянно хочет попробовать. Но — нет. — Я лечу на Тигарден сегодня, нужно переговорить с Брахимом. — Кстати, об этом, — он подтягивается и забрасывает свое мокрое тело в лодку. Я невольно залипаю на движениях татуировок на его мигом покрывшейся мурашками коже. Красиво, черт, это так красиво. — Я б тоже его навестил. Хочу, знаешь, узнать про себя побольше. Я вопросительно приподнимаю бровь. Никола трясет головой, вытряхивая воду из ушей, и не спешит одеваться. — Про эксперимент, — поясняет он. — Шакири ж наверняка вел какие-то записи. Вдруг я еще что-нибудь крутое умею и не знаю об этом? Я закатываю глаза в ответ на его обескураживающую улыбку. Но та мысль, которую он прячет за насмешкой, мне понятна. Шакири добивался от него того, что сработало на других. Но не на нем. Он закономерно хочет узнать, почему. Или просто выяснить больше. Я тоже, раз уж есть такой шанс. Моргаю, понимая, что он что-то еще мне говорит. Его очень сложно слушать, когда все мое внимание приковано к мокрой живописи на его животе и… не только. — Что? — Лодку заводи, говорю. Холодно, бля. — Оденься. — Я мокрый. — Об этом нужно было думать до того, как решил лезть в воду зимой. — Я думал, ты меня согреешь. Я смотрю на него с немым изумлением, он сдвигает ногой одежду, плюхается на дно лодки голой задницей и улыбается: — Я пошутил. Ты у нас хочешь быть независимым и здоровым, я помню. Сигарету дашь? Я вынимаю из кармана пачку и протягиваю ему, борясь с мыслью, что прямо сейчас я хочу быть пиздец каким зависимым, у меня стоит так, что я готов сломать чертов мотор, лишь бы через пару минут мы не попали домой, где будут другие люди и эта чертова магия перестанет работать. Но я не говорю, хотя, думаю, он сам догадывается, он же для этого меня и провоцирует. Чтобы показать — никуда я от него не денусь. Проблема в том, что я и не хочу деваться. Я просто хочу защитить себя от того, что скрывается за мыслью, что это — не просто зависимость, — которую, возможно, осознаю только я.