No pasarán!

— Мне не мало. И не скучно, — Никола говорит твердо и четко, я вздрагиваю от неожиданности, потому что до этого мы шли молча, каждый в своих мыслях. — Но куда ходил, не скажу. Усек? — Мне похуй, — выдаю, потому что лучше ничего наскоро придумать не успеваю. — Было б похуй, не спрашивал бы, не? Он оборачивается и смотрит выжидающе. Странный коктейль из злости и чего-то невероятно болезненного вспенивается в моей груди. Чего он ждет? Хочет услышать, как я ревную его безбожно? Эго свое почесать? Не дождется. — Если ты еще притащишься в таком виде, я сам тебя уебу. Усек? Никола шагает ко мне и тут же пытается схватить меня за руку, я предусмотрительно ее отдергиваю и смотрю на него с осуждением. Он улыбается. — Так заводит, когда ты бесишься. Хоть прямо сейчас снова иди. Где там эти списки Шакири, ты их не брал с собой? — Дебил. — Точно. Ты ж уже в бешенстве, а я уже заведен. Жаль, нужно делать дело, а то бы прям сейчас потрахались. — Иди уже, — толкаю его в грудь, и он все же возобновляет шаг, не переставая посмеиваться. Когда подходим к моргу, в окнах еще горит свет. Приходится ждать. — Как ты это контролируешь? — спрашиваю, когда надоедает молчать. — Что ты чувствуешь? Я давно хотел задать этот вопрос. На самом деле, еще в Тюрьме, когда он стоял надо мной со скальпелем, но там не до подобных разговоров было. Мне кажется, он и сейчас не скажет, судя по его лицу, это еще одна вещь, о которой он не хотел бы, чтобы я спрашивал. — Я вижу белый свет, — Никола начинает внезапно, задумчиво глядя в пустоту перед собой. — Всегда, знаешь. Стоит только допустить мысль о том, чтобы отпустить контроль и пойти в разнос — и сразу оно, это пятно белого света. Оно словно тянется ко мне, и я тоже протягиваю к нему руку, и что-то там вытаскивает меня из этого дерьма, и я снова становлюсь собой. — Серьезно? — я хмурюсь невольно. Он поворачивается ко мне, с секунду смотрит пронзительно, а потом заходится смехом: — Бля, конечно, нет, Йован! Я хер знает, как это происходит! Серьезно повелся на эту фигню? Ты б себя видел… Я пытаюсь пихнуть его в плечо, он уворачивается. — Когда я был под той штукой Матея, — продолжаю, когда мы наконец пробираемся в опустевший морг, проходим в зал с холодильниками, и Никола останавливается возле двери следить, чтобы никто неожиданный нам не помешал. — Я ничего не мог остановить. Я даже не совсем понимал, что со мной что-то не так. — Ты сосал мне в уличном сортире и думал, что с тобой все в порядке? — он усмехается. Я делаю глубокий вдох, прогоняя стремительно нахлынувшую волну стыда. Нахожу ячейку с телом Десимира Златановича, вытаскиваю его на свет божий. Замечаю отпечатки недавнего вскрытия, но если я правильно понимаю принцип работы штуки, которую надеюсь найти, это здесь вообще не помеха. — Я знал, что со мной не все в порядке, — говорю, вынимая магниты из рюкзака. — Но конкретно это — не то, что мне хочется списать на действие наркоты. Я чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь, сосредоточившись на установке магнитов. — Я хочу съебать отсюда, — он говорит вдруг. — Мы еще не закончили. — Нет. Совсем отсюда. С Тигардена. Из планетарного союза. Ублюдок Шакири говорил, что на Глизе чисто. Но нахуй Глизе, пока он там, нужно валить дальше. Не хочу подыхать на чужой войне, хочу просто пожить. Я не оборачиваюсь. Потому что он тоже пробивает сейчас что-то во мне. Что-то, что вдруг ясно и хорошо понимает, что он чувствует и что все это время делает. Готовит почву для побега. С кем — уже не важно. Он вменяемо и очень доходчиво объясняет, почему хочет свинтить. Он под ударом здесь, его хочет как-то использовать чокнутый сынок Шакири и его все задолбало. Ты можешь тоже сорваться, услужливо шепчет мне внутренний голос. С ним. Хотя он и не зовет. Или без него. Сорваться, умчать отсюда, и пусть катится к херам Тигарден со своим новым императором, и вообще все. Может быть, где-то далеко отсюда у меня получится наконец просто жить. “Геминиус” не отпустит Джордже, бормочет он же, мгновенно меня отрезвляя. Джордже не сможет сейчас перепрограммировать бота, чтобы кому-то его передать, а “Геминиус” не даст ему рвануть черте куда с вещью, которую она хотела бы оставить под своим контролем. А я его не брошу, не теперь, когда он совершенно беспомощный и так мне верит. — Ты можешь улетать. Ты правда не обязан подыхать на чужой войне, — сглатываю и принимаюсь двигать магниты по синюшной коже Златановича. Никола молчит, и я не жду каких-то громких слов. Я уже отпустил его однажды. Мне будет больно, мне прямо сейчас пиздец как больно, но я умею терпеть боль, я только этим всю жизнь и занимаюсь. А он действительно не обязан торчать здесь и подставляться под угрозу стать чьей-то марионеткой. — Получается что-нибудь? — он резко вырывает меня из размышлений. Все же проходит внутрь помещения, с интересом рассматривает то, чем я занимаюсь. Я двигаю магниты вдоль тела, полностью сосредотачиваясь на воспроизведении процедуры, которую видел один раз в жизни. Действие помогает приглушить мысли, отчаянно скачущие в черепной коробке. Он не сказал ничего на мое замечание. Вообще никак не отреагировал. Он не собирается меня бросать во всем этом дерьме прямо сейчас, но оставляет в неведении, когда это случится. Я не знаю, как вести себя с ним, он шокирует меня каждым своим словом, каждым поступком. Я привык, что люди вокруг меня понятны и предсказуемы, а он не такой с самого первого своего появления в моей жизни. С того момента, как впервые не стал меня мучительно убивать. Он убивает меня своим молчанием прямо сейчас. Ломает и безжалостно крошит то, что сам возродил зачем-то. — Любопытно, — Никола усмехается, откладывая бумажное заключение о смерти, которое пролистал, пока я вожусь с магнитами, и поглядывает на труп. — Он не повесился. — С чего ты решил? — Нет следов от удавки. Я смотрю, куда он указывает, и тоже осознаю то, чему совсем не придал значения поначалу. Впрочем, мы и так догадывались, что эта смерть — далеко не случайность. — Отличный из тебя патологоанатом, — улыбаюсь коротко, направляя магнит в нужное место. — Из меня — да, — он улыбается. — А вот из тех, кто тут торчит за зарплату — не очень. Они указали, что причина смерти — удушение. Я напрягаюсь мгновенно. Так частенько было раньше. Когда империя была у власти. Тогда неугодных людей запросто выпиливали, выдавая все за несчастные случаи или другие удобные виды смерти. Но сейчас так быть не должно. Сейчас случившееся с Десимиром Златановичем, хоть и выдали официально за самоубийство, должны начать расследовать. Но не будут. Кому-то было выгодно, чтобы смерть Златановича осталась нерасследованной. Однако о его самоубийстве наверняка уже сообщили в новостях. Патологоанатом специально указал в заключении ненастоящую причину смерти, хотя все очевидно даже для такого не профессионала, как Никола. Я не понимаю, что происходит, зачем это сделано именно так, но грызущее ощущение неправильности не отпускает. Его убили, чтобы вытащить то, что в нем. То, как именно это сделали, может вывести на след того, кто это провернул? Поэтому причину смерти скрыли? Но зачем тогда в принципе афишировать его смерть? Это могли сделать тихо, грохнуть, извлечь бота, уничтожить тело… — Он должен был попасть в морг, — принимаюсь размышлять вслух, так проще. — Конечно, он же сдох, — усмехается Никола. — Возможно, этот бот невозможно извлечь, не охлаждая тело, — не слушаю, высказываю очередную догадку. — Эй, мы еще не доиграли в патологоанатомов, а уже играем в детективов? — на этот раз Никола произносит без насмешки. — Ладно. Может быть, там вообще нет бота, поэтому кончай лапать труп, ты меня так не лапаешь… Я смотрю на него, но мой взгляд расфокусирован. Что-то не так, что-то конкретно не так. Магниты двигаются неспешно, прокладывая путь вдоль окоченевшей кожи. Он был в документах Шакири. И если я все же прав, и что-то в нем есть, значит… Тот, кто убил его, сам хочет забрать это и собирается прийти за ним? Или же выманивает того, кто захочет прийти за этим?.. Магниты вибрируют, пластиковый контейнер автоматически захлопывается, запечатывая то, что я планировал достать из этого тела. — Надо валить. Сейчас же, — я застываю на секунду, убеждаясь, что глаза не обманывают и дело сделано, а потом наскоро стряхиваю контейнер и магниты в рюкзак. — Здесь что-то в любой момент начнется. Это ловушка. — Для нас? — Не знаю. Я почти не держал контакт с Брахимом в эти дни, но я сообщил ему информацию, которую он принял к сведению. Возможно, власти потратили куда больше времени на обработку моих сведений, чем я сам, и тоже вышли на Десимира. И решили, что через него смогут выйти на тех, кто за ним стоит. Или это не они, кто-то другой, имеющий свои контакты среди действующей власти, достаточно рукастый, чтобы замаскировать чужую смерть. Ясин? Он добрался сюда? Или кто-то еще? Неважно, потому что этот “кто-то” вполне способен прямо сейчас ожидать того, кто может прийти за Десимиром. И пока что те, кто пришел за ним — мы. — Уходим, — я подталкиваю Николу в спину, когда мы срываемся к выходу. И спотыкаюсь, когда он останавливается резко. — Опоздали. Я смотрю через его плечо на тех, кого он видит перед собой. Понимание обрушивается неподъемным грузом. Их много, я не успеваю пересчитать. И они не остановятся. А если они не единственные, если кто-то ждет их… “Геминиус” наверняка видит все, осознает, что здесь что-то намечается. Возможно, она уже вызвала полицию, и та мчится сюда. Так или иначе — будет бойня. И мы — в эпицентре. — Какая неожиданная встреча, — напряжение становится еще более острым, когда стоящий за спинами готовых драться на смерть бойцов человек произносит спокойно. — Я смогу сегодня убить двух зайцев, вот так удача. Сперва я думаю, что это мужчина, голос очень похож на мужской. Но когда он выходит из тени, я понимаю, что это все же женщина. Я не знаю ее, я ее впервые вижу. Но она словно знает нас. Или — про нас. Про кого-то из нас. — Вали, — цедит Никола. Татуировки вздрагивают на его пальцах, когда он сжимает кулаки. — Через окно. Паника скручивает мое горло холодной хваткой. Он должен уйти со мной. И я дергаю его за рукав куртки раньше, чем успеваю подумать о чем-то еще. О возможной стрельбе в спину. О людях, которые вдруг выходят из коридора, что был позади нас, а теперь впереди; еще одна группа, но я не успеваю рассмотреть, кто в ней. О роботе, поглядывающем на нас из приоткрытой двери хозяйственного помещения. Окно. Нужно просто добраться до окна. Я чувствую обжигающий укол в шею раньше, чем добегаю до ближайшего помещения. И это не вырубает меня, просто что-то происходит с телом, оно вдруг перестает слушаться. Ноги на автомате проходят еще несколько шагов, и я падаю на пол через приоткрытую дверь. Теперь от возможной стрельбы меня закрывают стены. Но я все еще могу видеть. То, как начинается перестрелка, и пули свистят в пропитанном гневом воздухе. То, как несколько человек из новоприбывших, бросаются на тех, кто пришел раньше. А еще часть — на Николу. И он дерется. Он не пытается остановить их, или защищать себя или меня. В ситуации максимальной угрозы он отключает контроль напрочь, он просто причиняет максимальный урон. Как вчера. Как в Тюрьме, когда я просил его драться ради Джордже. Он не думает. Он идеальная машина, созданная наносить вред, он не остановится. Он не чувствует боли, но она есть, их много и они так же горят только одной целью — нанести максимальный урон ему. Он умрет сегодня. Он зачем-то нужен этой женщине, но он не сдастся ей. Он умрет. — Помоги ему! — я пытаюсь кричать, глядя в стеклянные глаза робота, который так и наблюдает за происходящим безмолвно. Это ведь она сделала такое со мной. “Геминиус” вывела меня из игры сразу. Чтобы я ничего не смог. Чтобы просто смотрел, как очередной важный для меня человек умирает у меня на глазах. — Останови это! Ты можешь это остановить! — я не чувствую тела, но ощущаю то, как от панической дрожи оно колотится на холодном полу. Звук не вылетает изо рта, он — жуткий шквал, запертый внутри. Пули. Кровь повсюду. Бойня. Останови! Моя душа заходится в крике, который не прорывается сквозь онемевшие губы. Это происходит снова. Как с отцом. Как с Дарданом. Как в сотне сценариев в моей голове. Только на этот раз я не могу помешать, не могу повлиять, я просто тоже умираю внутри, как здорово, что мы уже в морге, нас даже не надо будет никуда перевозить. Кровь, звук ломающихся костей, громкие предсмертные хрипы. Останови!!! Все стихает внезапно. Но не из-за вмешательства “Геминиус”. Просто кто-то из тех, кто пришел за секретом Десимира, победил, и стрелять больше некому. — Вот так, господин Эракович, хорошо, что вы успокоились, — стремная женщина останавливается возле Николы, у нее в руках пистолет, я не могу закрыть глаза, не могу, не могу. Он больше не в состоянии сражаться. Он проиграл. — Да, господин, — я слышу вместо выстрела. — У меня будет сюрприз для вас. Я вздрагиваю, когда кто-то выдергивает рюкзак из-под меня. Жду пули в лоб, но ее не собираются на меня тратить. Двое мужчин подхватывают Николу под руки и волокут к выходу, оставляя очередной кровавый след среди бесчисленных алых пятен на полу. — Помоги ему, — повторяю бесполезное. И кажется, на этот раз мне удается извлечь из себя звук. И теперь, в повисшей над полем боя тишине, я слышу ответ “Геминиус”: — Я помогаю тебе, Йован. — Ты, блядь, нихуя мне не помогаешь! — я дергаюсь, чувствуя, как постепенно начинают шевелиться пальцы. — Останови их, верни его! — Я помогаю тебе, чтобы помочь Джордже. Твоя смерть может повлиять на него непредсказуемым образом. Помощь Николе Эраковичу не входит в сферу моих интересов. Я прикладываю усилие и отталкиваюсь от пола. Встаю на ноги, цепляясь за стену. Все кажется шатким и неустойчивым, но если я упаду, мне больше незачем будет вставать. — Похуй мне на твои интересы, — бросаю и неуверенно двигаюсь к выходу, стараясь не смотреть на кучу изуродованных трупов. И стремительно приближающееся гудение полицейских сирен я тоже игнорирую, когда копы доберутся сюда, меня здесь уже не будет. Робот дотошно катится за мной, когда я бреду к байку. Возможно, я ничего не смогу сделать. Возможно, я получу сейчас новую порцию паралитической хрени, которой это компьютерное говно пытается остановить меня. Потому что я дорог Джордже, а Никола — нет. Так ведь она думает, этим руководствуется. — Я его люблю, — цежу, перекидывая все еще непослушную ногу через сидение. — И я его спасу. И ты мне поможешь. Потому что иначе я заставлю Джордже помогать мне, и нихуя ты мне не помешаешь. Не хочешь втягивать Джордже в это дерьмо — говори, куда его, блядь, повезли. Робот щелкает своей электронной начинкой — забавный, словно озадаченный звук. Я жду новой порции боли, которая никогда не сравнится с той, что прямо сейчас топит мою душу. Потом робот произносит: — Ты не можешь сейчас управлять мотоциклом. — Спасибо тебе за это! — я всхлипываю сквозь сжатые зубы. — Куда его везут, блядь, говори?! Новый щелчок. Она компьютерная сука, она желала смерти нам всем. Ледяной ветер бросает крошки первого в этом году снега мне в лицо. — Если ты не скажешь, я заставлю Джордже стереть тебя к херам, когда он все вспомнит, говори! Нелепая, жалкая угроза глупого человека. Важен только Джордже, я не нужен ей. Она прикончит меня сегодня. — Говори… И неожиданно она мне отвечает. Я стартую мгновенно. Они ушли далеко, но я знаю, как срезать маршрут, я успею их догнать и перехватить. Если сумею удерживать байк прямо. А я сумею. Адреналин в крови сильнее рассеивающегося паралитика. Я несусь сквозь бьющую по щекам ледяную взвесь, сквозь гул приближающихся сирен, похоже, не я один веду погоню за автомобилями, которые увозят Николу туда, откуда он может уже не вернуться, перестрелка в морге не осталась незамеченной, такая масштабная бойня — это слишком серьезно. Все слишком серьезно. Я ничего не смогу сделать. Даже если я догоню машины — что мне делать? Я слышу новый звук — противное гудение, словно за плечом у меня еще несколько мотоциклов, только они едут по воздуху. Не могу посмотреть, что там, я с трудом концентрируюсь на дороге. Но я догадываюсь. — Не убей его, — бросаю, когда замечаю мчащиеся бронированные семиместные внедорожники-“Прибои” вдалеке. Прибавляю газу и спустя несколько секунд равняюсь с ними. И понимаю, как это бессмысленно, у меня при себе пистолет, но у меня не получится стрелять, когда я еле держусь на сиденье. Я просто мчусь на огромной скорости рядом, и из салона меня наверняка видят. Об этом дают знать мгновенно, когда один из “Прибоев” резко дергается в мою сторону, и я чудом не теряю равновесие, пытаясь уйти от столкновения. Выравниваю байк, краем глаза вижу, как опускается стекло в автомобиле. Из образовавшейся щели высовывается рука с пистолетом. В которую тут же со свистом пикирует дрон, попутно превращая в груду мятого металла половину переднего пассажирского сидения. — Блядь! — я вскрикиваю от внезапного грохота. Машина резко тормозит, улетает в отбойник, две другие мчатся дальше, и я несусь за ними. И бью по тормозам, когда дрон превращает асфальт перед одной из машин в гору камней. Реакция у водителя тоже отменная, машина прокручивается вокруг своей оси, но останавливается. Третья уносится вперед, я пробую выстрелить, слышу звон бьющегося стекла, но машина не тормозит, а для еще одного выстрела мне не хватает времени, она уже слишком далеко. Однако дроны “Геминиус” не спешат за ней. Возможно, Николы там нет, и она мне не нужна. На несколько долгих гудящих секунд я просто замираю, вслушиваясь в свист сирен. Потом из салонов обеих оставшихся машин вываливают люди. Я ощущаю себя маленькой точкой на огромной карте битвы. Я вряд ли смогу сейчас даже драться. Они — не остановятся. Они прут на меня с двух сторон, вынимают оружие, мне негде спрятаться, я идеальная мишень. Я истрачу все пули, но не смогу их остановить. — В какой он машине? — вскрикиваю в воздух. Дрон тут же пикирует, проносясь над тем “Прибоем”, что припаркован в отбойнике. Где-то там, в его салоне — Никола. Который тоже не сможет драться. Который даже не знает, что я здесь. И который убьет меня, если я сделаю то, что собираюсь. Но пусть лучше он убьет меня потом, чем сдохнет сейчас, он сделает это быстро и я не успею по-настоящему испугаться. — Возьми тех, что сзади! — ору дрону, завороженно смотрю на тех, кто несется на меня толпой. Дрон тут же снижается в бреющем полете над головами противников, приковывая их внимание к себе. Я отпускаю сцепление, жму на газ и отталкиваю мотоцикл от себя. Он несется на ублюдков. Никто не пытается уйти в сторону, чувство самосохранения у них отключено напрочь. Я прицеливаюсь, жду, но недолго, я все равно не сумею подгадать идеальный момент, не в нынешнем моем неустойчивом состоянии. Я стреляю, несколько коротких нажатий на спусковой крючок, практически очередь. Искры вылетают из железного бока байка, когда я промахиваюсь. А потом он разлетается на куски, топя в клубах огня тела вокруг себя. Я игнорирую мучительные вопли горящих заживо людей, ничего вокруг больше не замечаю, ноги сами несут меня к искореженной машине. Руки дрожат, когда я распахиваю заднюю дверь. И несмотря на то, что бешеный страх — основная эмоция, владеющая сейчас мной, сердце все равно покалывает, когда я вижу его. Никола в отключке, избит гораздо сильнее, чем вчера. И я никуда с ним таким не умчусь отсюда, он и идти-то не сможет, у нас больше нет байка. Шальная пуля прилетает, снося зеркало возле водительского сиденья. Осколок впивается мне в предплечье, я не замечаю боли. Один дрон падает, разрушенный выстрелами. Второй продолжает сдерживать противников. Сирены становятся громче, совсем близко, нельзя оставаться здесь, будет новая перестрелка. Что делать, что же делать, как нам сбежать? Беспилотное такси тормозит так бесшумно, что все мое тело дергается, когда я слышу голос “Геминиус” из его салона. — Сюда, Йован. Мгновение я смотрю на Николу, прикидывая, как вообще смогу перетащить его, когда сам едва стою на ногах. Потом решительно подхватываю его под мышки и рывками волоку к машине. Упорный дрон не дает противникам стрелять по нам. А потом дверь такси закрывается, оставляя меня с удушающим запахом крови и измученным неровным дыханием Николы. Я не спрашиваю, куда мы едем. Я не могу. И не хочу. Мы просто уносимся из места, где мы должны были сегодня умереть, и мне все равно, куда мы мчим. Я укладываю голову Николы себе на колени, боюсь дотронуться лишний раз, потому что ему, похоже, нестерпимо больно от любых моих прикосновений. — Нужен обезбол, — произношу вслух и наклоняюсь к лицу Николы. Он ничего не говорит, ни единого звука, я только по редким вдохам понимаю, что он до сих пор жив. — Он срочно нужен, останавливайся. — Я позабочусь обо всем, Йован, — отвечает “Геминиус”, рождая мгновенный протест внутри меня. Потому что он вот прямо сейчас умирает, и нет времени заботиться, нужно останавливаться, нужен робот-медик, сейчас, Господи, сейчас. — Тормози, бля! — Не заставляй меня успокаивать тебя принудительно, Йован. — Иди нахер, он умирает… — Он не умирает, его жизненные показатели в пределах допустимых значений. Я обо всем позабочусь. Я снова наклоняюсь над Николой, кровь с моих рассеченных щек смешивается с его. Он дышит. Тихо, слабо, но еще дышит. Он не умрет. Не умрет… — Спасибо, — голос дрожит. Я все еще не испытываю ни грамма облегчения, острое чувство беспомощности до сих пор всецело владеет мной. Но она помогла мне. И сегодня я никого не потеряю. — Спасибо тебе. — Мы приехали, — игнорирует мой сентиментальный порыв “Геминиус”. И двери открываются. Одновременно с тем, как закрываются и защелкиваются на электронные замки рольставни, через которые такси заехало в помещение. К нам уже спешит робот, и я отрешенно наблюдаю, как он протискивается в машину и делает Николе укол. Невольно оглядываюсь по сторонам, понимая, что мы в гараже, из которого тянется коридор, подсвеченный десятками маленьких ламп. И помещение совершенно мне незнакомо. — Где мы? — спрашиваю, когда робот подъезжает ко мне, его шприц снова наполнен. — В безопасном месте. — Хорошо, — киваю. А спустя секунду догоняет осознание. — Нужно связаться с Джордже, рассказать про все, отсюда можно позвонить? — Тебе не нужно связываться с Джордже, — отрезает “Геминиус”, и каждое ее слово холодной плитой обрушивается на мои истерзанные страхом мозги. — Я проанализировала ситуацию и решила, что ты и Никола Эракович сейчас представляете для Джордже не меньшую опасность, чем внешний враг. Поэтому вы останетесь здесь, дальше я буду разбираться со всем сама.