No pasarán!

Когда я просыпаюсь, Никола уже на ногах. — Значит, ты разъебал мой байк? — первое, что он говорит мне. Стихийная радость от простого звука его голоса перемежается внутри меня со слабым возмущением. На сильное в моем измученном стрессом и паралитиком теле просто не осталось энергии. — Я спасал тебя. Уж прости. И я, кстати, мог там подохнуть, спасибо, что побеспокоился. Переворачиваюсь на бок, рассматривая его. Он только в майке, куртка валяется на стуле рядом с кроватью. Его тело больше не полотно боли, о вчерашней печальной картине напоминают только несколько новых шрамов, спрятавшихся среди татуировок. Поразительно. И он не отвечает мне ничего. Только смотрит молча, и не понять, что у него на уме. Мы находились в шаге от смерти, прошли по шаткой границе, а все, что он может выдать — вопрос про байк и этот вот нечитаемый взгляд. — “Геминиус” заперла нас здесь, — говорю, скидывая ноги с кровати. — Говорит, мы опасны для Джордже. Я пытался вчера открыть чертовы двери, но не смог. — Да, она меня уже просветила, — Никола улыбается коротко. — Но это ж не так уж плохо? Тут все удобства. Как на курорте. Бассейна только нет, вот это — упущение. Зато джакузи есть, супер. Я смотрю на него неверяще. Похоже, он серьезно говорит. Возможно, это последствие его вчерашнего критического состояния, страха близкой смерти. Или это его обычная незамутненность. Возмущение перетекает в раздражение, все еще вялое, но ощутимое. Я не даю ему воли. Все ведь в порядке. Мы оба здесь. Мы разберемся, мы выберемся. — Это один из старых бункеров имперцев, — иду в гараж, где до сих пор стоит такси. Которое больше не заводится со вчерашнего вечера. Никола шагает за мной. — Давай попробуем открыть дверь вместе. Не получится — будем думать, как еще смыться. Может, через вентиляцию получится, я еще не искал, где она здесь… — Йован, — он отвлекает меня от рассуждений. — Я серьезно, нахрена нам сваливать? — Серьезно? — возмущение вспыхивает острее. — Там мой брат, он ничего не помнит, там стремный мудень, который пытается устроить новый передел власти, он нас чуть не грохнул вчера, и до Джордже он совершенно точно еще попробует добраться, потому что ты сказал, что он единственный знает, где сраное оружие. Думаешь, самое время расслабиться в джакузи? — Думаю, да, — он улыбается спустя паузу и, развернувшись на пятках, возвращается в комнату, из которой мы пришли. Пару секунд я гипнотизирую его удаляющуюся спину, потом бросаюсь следом. — Ты издеваешься? — Нет. — Нас чуть не убили вчера. — Именно, Йован. — Они грохнут Джордже. — Его охраняет железяка, разве нет? — Она, блядь, не спасла его от похищения! Ему промыли мозги. — До пятидесяти лет ему сопли подтирать будешь? — он останавливается в дверях ванной. — А, прости, ты ж столько не проживешь. От его упрека тупая ярость заволакивает те места в моей душе, что недавно были поглощены переживаниями за него. Он злится на меня после всего, и мой измученный разум отказывается это понимать. — Ты из-за байка бесишься? — А если и да? Брата у меня нет, уж прости. Это заявление в сочетании с кривой ухмылкой — словно выстрел концентрированного гнева в мой мозг. — Да и слава богу, что нет. Тебе все равно на него было б похуй. Тебе на всех похуй. Кроме себя. — Все сказал? Помыться дашь? — он не дожидается ответа, захлопывает дверь у меня перед носом. Но защелка не поворачивается. Я отступаю на шаг, думая, открыть и продолжить или все же уйти? Останавливаюсь на втором варианте, потому что все, чего мне теперь хочется — это свинтить отсюда. Если понадобится — прокопать подкоп и свинтить. Только бы не находиться в одном пространстве с Николой, его похуизмом и эго размером с Тигарден. Иду в помещение, оборудованное кухонной мебелью, я уже был тут вчера, когда раздумывал над словами “Геминиус”, пока Никола восстанавливался после укола. Отодвигаю панель пищевого лифта, нахожу на подставке пакет с продуктами, которые еще предстоит приготовить. Скорее всего, “Геминиус” доставляет их сюда по воздуху, с помощью своих дронов. А значит, там, вверху — выход. Заглядываю внутрь лифта и сразу понимаю, насколько там тесный проход. Я там не помещусь, даже если неделю ничего жрать не буду, Никола и подавно. Противная паника царапается в желудке. Я целенаправленно обхожу бункер, изучая все, что попадается на глаза. Две спальни, две ванные, кухня, тренажерный зал и гараж. Негусто. И я нигде даже вентиляционного люка не вижу. У меня нет совершенно никаких идей, как выбраться отсюда, если не вскрыть рольставни. Никак, похоже. Сползаю на пол по стене на кухне. Долго смотрю на свои колени, слушая отдаленный шум воды в ванной. Мы в таком дерьме, а Никола просто плещется в джакузи? Я, конечно, все еще охуеть как счастлив, что у меня получилось все вчера и с ним не случилось непоправимое. Но прямо сейчас я готов саморучно утопить его к херам в этом джакузи. Но я не сделаю этого. Я тупорылый беспомощный придурок. И отсюда я не выберусь. И не предупрежу Джордже, и тот, кто вчера провернул все это страшное и кровавое, доберется до него. Блядь. Бля-я-ядь! Возвращаюсь в гараж, расстреливаю по замку две свои последние пули. Ничего. Дверь так и остается неподвижной, замок продолжает раздражающе помигивать. Два красных — оранжевый — два красных — оранжевый. Два красных… И вот тут меня накрывает. Первыми улетают в стену какие-то ведра под ногами. Потом туда же летит швабра, но она откатывается ко мне обратно, я подбираю и разбиваю ей стекло в машине, осколки чудом не врезаются мне никуда. А может, и врезаются, я вряд ли почувствую сейчас. Долблю ногой по дверце, она распахивается, и я захлопываю ее со всей дури. Потом я перестаю видеть, что попадается под руку, я просто крушу все, до чего могу дотянуться, красное марево ярости повисает перед глазами, и на все мне становится плевать. Я заново пережил вчера то, что случилось с Дарданом, только на этот раз чувствовал все сильнее, громче, мучительнее. И все ради того, чтобы теперь утонуть в мыслях о том, что вскоре опять буду переживать это, если не смогу уберечь Джордже. Я раз за разом прохожу через это, кольцо насилия, которое я не могу разорвать. Я не могу больше, я должен вырваться и предотвратить, тупая ты сука! Я снова бью по чему-то, а в следующую секунду меня из мутной пелены гнева выхватывают резко, но я инстинктивно еще взмахиваю кулаком. На этот раз он впечатывается во что-то не такое твердое, чем все предметы до этого. Но все же твердое, костяшки пальцев обжигает, они наверняка уже были разбиты, но тут я вдруг ощущаю резкую боль. — Блядь, Йован! — Никола хватается за скулу ладонью, другой рукой перехватывает мое запястье и встряхивает меня. — Успокоился живо. — Иди нахуй! — Я не хочу тебя бить. — Бей дверь. Нужно выйти, я не могу тут… Он резко дергает меня на себя, я впечатываюсь грудью ему в грудь так, что это больно. Чувствую его спокойное дыхание контрапунктом к моему сбившемуся. — Мы не откроем эту дверь, Йован. Мы не уйдем, пока она сама нас не выпустит. И мы не будем калечить себя, ясно? — Иди нахуй! — я отталкиваюсь от него, резкий запах ментолового шампуня напоминает о той неуместной сейчас блажи, которой он занимался, и гнев вспыхивает с новой силой. — Ступай, блядь, дальше купайся, чтоб ты там захлебнулся! А я буду искать выход! — Ты не пробьешь его кулаками, ебнутый ты дебил! — Чем-нибудь да пробью, тебе не похуй, чем?! — яростный крик обжигает горло. — Все, хватит с меня, блядь, — говорит Никола, но вопреки словам зачем-то делает шаг вперед. — Хватит с тебя? — из меня вырывается истерический смех. — Отлично! Наконец-то! Съеби уже! — Нет. — Еще один шаг. — Я угомоню тебя сейчас. Что-то в его тоне — окончательная, ужасающая решимость — пробуждает во мне инстинкт самосохранения. Меня захлестывает чистая, ничем не сдерживаемая ярость. Не на него, не совсем. На всю эту невыносимую ситуацию. На себя. На свою гребаную бесконечную беспомощность, всегда, везде, как бы я ни старался. — Отъебись от меня! Только попробуй, блядь, подойти! Клал он на все мои слова. Он пробует. И подходит. Он бросается вперед, я встречаю его рьяно. Это не драка ради травмы и боли, мы оба помним, что произошло до того, как мы сюда попали. Это жестокий, борцовский танец. Я замахиваюсь, он уклоняется, его кулак несется ко мне, я блокирую. Мы выскакиваем из гаража, пересекаем коридор, вваливаясь в комнату. Врезаемся в дурацкий прикроватный столик, опрокидывая его. Никола отвлекается на него на долю секунды, и я толкаю его, прижимая ладони к его крепкой груди. Он реагирует мгновенно, хватая меня за запястья. Я выворачиваюсь, пытаясь вырваться, из моего горла вырывается разъяренный рык. Мы спотыкаемся, переплетаясь конечностями, и падаем на ковер, он сверху, его вес прижимает мои бедра. — Сука, слезь с меня! — я вырываюсь, бьюсь изо всех сил, моя ярость — как раскаленный огонь. Он резко поднимает мои руки над головой, с силой прижимая оба моих запястья к полу своим предплечьем. Свободной рукой он дотягивается до чего-то на кровати, я слышу, как гремит металл. Мое сердце бешено заходится в груди. — Угомонишься уже? — его дыхание обжигает мне лицо. — Иди нахуй! — я ору, дергаю коленями, пытаясь стряхнуть его с себя, мне некогда страдать этой херней, мне нужно искать выход… — Что ж, сам напросился. Его рука появляется в поле моего зрения. Он держит ремень. Мои глаза расширяются. Ну нет, блядь!.. И прежде, чем я успеваю окончательно осознать, что именно он собрался этим ремнем делать, он лихо закручивает его вокруг моих запястий. Я пытаюсь ударить, вырваться, но я вымотан, а он быстр и силен. Через несколько секунд мои руки оказываются надежно связаны над головой, узел крепкий и профессиональный. — Ублюдок! Развяжи, блядь! — я не вижу, что он теперь делает, но похоже, приматывает свободный конец ремня к ножке кровати. — Я ее сломаю, дебил ты, и уебу тебя потом! — Не сломаешь, она крепкая, имперцы только нас говном пичкали, для себя они старались. Никола откидывается на пятки на расстоянии, на котором я не могу достать его ногой, и рассматривает меня с такой раздражающей удовлетворенностью, что вызывает серьезное желание в лицо ему плюнуть. — Развяжи! — я повторяю тверже, пытаюсь вложить во взгляд все свое раздражение. — Мудила. — Не, — он игнорирует мой гнев. — Будешь лежать отдыхать. Вел бы себя нормально, отдыхал бы в кровати. — Да сука! — я пытаюсь дотянуться до него ногой, он ржет. Дергаю руками, ремень только натягивается, больно врезаясь в запястья. — Это не смешно нихуя. Отпусти меня. — Я и не смеюсь, — Никола улыбается снисходительно и снова тянется куда-то к упавшему столику. И возвращается, держа в руках простую черную маску для сна. Чистая, первобытная паника пронзает меня, замещая собой раздражение. — Ты… не смей, блядь! Не смей! Он ничего не говорит, просто наваливается на мои ноги, не давая брыкаться. И наклоняется ко мне. Его поцелуй не нежный. Это жёсткое, заставляющее замолчать прижимание его губ к моим, прерывающее мой протест. Когда он целует меня, его руки поднимают маску, я чувствую движение ремешка на затылке, Никола затягивает его крепко. Мир погружается во тьму. Внезапная потеря зрения — физический шок. Желание бороться испаряется, я вдруг чувствую себя до странного беспомощным. Не как вчера, не до надрыва в изломанных нервах. По-другому. Звук моего собственного прерывистого дыхания громко звучит в ушах. Я словно острее чувствую запах этого долбанного ментола. Каждое волокно ковра под спиной вдруг становится отчетливым. — Ненавижу тебя, — слова выходят дрожащими. — Ага, так ненавидишь, что поперся подыхать вчера ради меня. — Голос Николы раздается прямо надо мной. Затем я чувствую, как его вес покидает мое тело. — Вот, так и лежи теперь, пока не уймешься. Я пытаюсь успокоиться. Похоже, только это сработает. Мне все еще хочется разъебать все вокруг и Николу — в первую очередь, но для этого мне нужно добиться, чтобы он меня отпустил наконец. — Я успокоился, — произношу ровно. — Развяжи. — Не, еще лежи. — Да блядь! Отпусти, больной ты ублюдок! — Во, точно еще лежи. — С-сука… Никола ничего не говорит. И тишина вдруг становится абсолютной. Я не вижу его. Я не знаю, где он. Беспомощность — живое существо, подступающее к горлу. Мой гнев начинает перерастать во что-то другое — глубокую, вибрирующую тревогу. Я прислушиваюсь, пытаясь услышать шаг, вдох. Ничего. — Ладно. Все. Я успокоился, ты повеселился, хватит уже. Пожалуйста, — я стараюсь, чтобы просьба не прозвучала совсем уж жалобно. Вместо ответа чувствую прикосновение. Его пальцы легко проезжаются по моей щиколотке. Я вздрагиваю, из меня вырывается вздох. Прикосновение мягкое, почти щекочущее. Очень медленное, почти невесомое движение по моей икре под джинсы. Новое осознание приходит неожиданно, я вдруг ясно понимаю, что сейчас у Николы перед глазами и в голове, и воздух застревает у меня в легких. Он ведь не собирается. Нет, нет, бля… — Ты не станешь, — я стараюсь, чтобы прозвучало твердо, но голос предательски дрожит. Его пальцы продолжают скользить, медленное, сводящее с ума ласковое поглаживание, от которого тонкие волоски на ногах встают дыбом. В темноте каждое ощущение усиливается в тысячу раз. Я изо всех сил пытаюсь не паниковать. — Не стану, — Никола наконец откликается. — Сам захочешь и попросишь. Давление его руки пропадает. Я сглатываю с трудом. Возмущение вспыхивает с новой силой, от того, насколько этот ебанат уверен в том, что все будет так, как ему в голову взбрело. — Ты состаришься, пока я захочу, — выдаю зло. — Это вряд ли, — слышу его смешок. — А вот покурить успею. Слышу его шаги. Вздрагиваю от громкого щелчка зажигалки. Запах дыма мгновенно вызывает желание затянуться тоже. Я больше не дергаюсь, понимая, как бессмысленно и жалко это выглядит со стороны. Просто лежу, прислушиваясь, от ощущения беспомощности мне не по себе. Я знаю, что он не станет ничего делать со мной, но мне все равно очень-очень странно. — Пока ты страдаешь этой херней со мной, Джордже, возможно, уже убивают, — произношу с тоской, но спокойно. — Ты хоть пять минут можешь не думать о Джордже? — голос Николы снова раздается совсем рядом, как он подошел-то так тихо, бля? — Если пять минут не буду думать, развяжешь? — усмехаюсь. — Посмотрим, — он отвечает. — Но вряд ли. — Ебанат, — я вздыхаю. — Двинутый. Вместо комментария его губы касаются моей шеи. Не грубый укус, не засос. Просто касание, мягкий, открытый поцелуй. Жар его языка, шелест его щетины, я ощущаю все остро, меня ведет. Моя голова откидывается назад. Слабый звук, совсем не похожий на яростные крики, которые были несколько мгновений назад, вырывается из моих губ. — Еще не захотел? — он шепчет мне в кожу. Сдвигается ниже, его дыхание — горячее пятно сквозь ткань футболки на моей груди. — Я хочу тебя уебать. Закопать тебя, чтоб уже не вылез. — У тебя на всех, кого ты хочешь уебать, стоит? — он смеется тихо, касается большим пальцем моего соска через футболку. Тот реагирует мгновенно, ноющая точка ощущения, отзывающегося острым разрядом удовольствия в начавшем твердеть члене. И врать бессмысленно. Он опять прав. Я, блядь, его хочу. До безумия просто. Никола не ждет ответа, приподнимает мою футболку, открывая грудь прохладному воздуху. Его рот оказывается то на одном соске, то на другом, влажный жар шокирует, он восхитителен. Я выгибаюсь над ковром, из меня вырывается стон. Ремень на моих запястьях натягивается. Никола спускается ниже, его губы оставляют след на моем животе, замирают у пупка. — Давай, скажи уже, — шепот слов теряется в коже. Я извиваюсь, хватаю руками пустоту, мне хочется больше — его, всего. Всего его. — Пожалуйста. — Ну вот, как отказать такому вежливому человеку? Никола ловко расстегивает мои джинсы, подцепляет пальцами пояс и одним быстрым движением стягивает их вниз вместе с трусами. Я обнажен. Уязвим. Я ничего не вижу. Я весь его. Я чувствую его взгляд, словно физическую тяжесть. Его рука ложится на мой член, гладит медленными, томными движениями. Идеальное давление, сводящий с ума чередующийся ритм. У него, блядь, даже дрочить мне выходит лучше, чем когда я сам… Удовольствие нарастает медленно, глубоко, а не резко. Без зрения мне не к чему привязаться, кроме этого ощущения. Оно поглощает меня, теперь я непрерывно издаю тихие стоны. Гнев исчезает. Полностью. Сгорает к херам под его намеренной всепоглощающей чувственностью. Когда я дрожу на грани, Никола останавливается. Я сдерживаю разочарованный вздох. Он щелкает чем-то, что, похоже, принес из ванной, пока курил, я слышу слабый всплеск. Чувствую, как он двигается, располагаясь между моих ног. Тупая, скользкая головка его члена прижимается к моему входу. Но он не спешит. Он проникает внутрь. Но не жестко. Это медленное, неумолимое наполнение. Дюйм, затем отступление. Ещё дюйм, на этот раз глубже. Растяжение, которое так сладко обжигает, что у меня поджимаются пальцы ног. Он полностью входит, и мы оба стонем. — Вот и все, — его руки опускаются у моей головы, жаркое дыхание щекочет губы, и я сам тянусь к нему. — Ничего больше нет, Йован. Только это. Он начинает двигаться. И он прав. Больше ничего нет. Мир сузился до точки, где мы соединены. Его член ласкает каждый нерв внутри меня. Повязка на глазах делает ощущения колоссальными. Я чувствую каждую его дрожь, когда он тянется назад или скользит внутрь, чувствую горячие шлепки его кожи о мою, то, как его лобковая кость трется о меня с каждым глубоким проникновением. Мои связанные руки дергаются над головой, меня это больше не волнует, меня ничего не волнует, когда мне так хорошо. — Охренеть, — Никола выдыхает, его движения становятся интенсивнее, каждый толчок — откровение. — Видел бы ты себя сейчас… Я не знаю, что он видит, но, похоже, это возбуждает его особенно сильно. Мое собственное наслаждение нарастает, густое и горячее, приливная волна глубоко в животе. — Никола… — я выдыхаю, не узнавая свой голос. — Давай, ты такой красивый, когда так кончаешь, — его ритм начинает сбиваться, он меняет угол, раз за разом попадая в точку, от которой я вижу белый цвет под маской. — Я хочу увидеть… Это почти мольба. И волна разбивается. Мой оргазм обрушивается на меня, безмолвное, сейсмическое событие, которое сковывает мои мышцы и лишает меня голоса. Я содрогаюсь вокруг Николы, мой член неустанно пульсирует без прикосновений, интенсивность превосходит все, что я когда-либо чувствовал — чистая, ничем не разбавленная физическая правда. Я могу так. С ним. Я могу как угодно — с ним. Мой оргазм вызывает его собственный. Сдавленным, гортанным криком он проникает глубоко и замирает, заливая меня своей спермой. Жар этого — окончательное, беспощадное наслаждение. Мы рушимся, превращаясь в скользкую, задыхающуюся кучу. Никола тяжелый, лежит на мне сверху, утыкается лицом в изгиб моей шеи, дышит короткими рывками. Затем он медленно снимает повязку с моих глаз. Свет мучительно яркий, поначалу я моргаю, мое зрение затуманено. Никола смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица — не насмешливое превосходство. Только усталое блаженство. Он наклоняется, осторожно целует меня в губы и улыбается, отстраняясь: — Успокоился? Я вздыхаю и киваю быстро. Еще с минуту мы лежим молча, потом я спрашиваю: — Развяжешь теперь? Мне в душ надо. Он тянется и ослабляет ремень, я вытаскиваю руки, сразу тру запястья. Сажусь и оглядываю следы погрома. Гнева так и нет. Совсем нет больше. О нем напоминают только разбитые костяшки моих пальцев, на которые я смотрю сосредоточенно. Никола прослеживает за моим взглядом и говорит серьезно: — Ищи железяку, пусть лечит. И потом — никаких больше таких выходок. Или весь отпуск тут связанным пролежишь. Усек? — Нахуй иди. — Усек, значит. — Что делать будем? — Сейчас? Помоешься, и жрать приготовим. Потом подумаем.