No pasarán!

Наблюдаю, как свежий синяк мелькает на лице Николы, и не испытываю угрызений совести. Меня больше не тянет крушить все подряд, но раздражение, хоть и утихло, никуда не делось. Мы торчим в бункере вторые сутки, первые закончились тихо. Мы убирались, закидывались лапшой быстрого приготовления и торчали в спортзале, где Никола облюбовал боксерскую грушу, а я на него просто смотрел, потому что не осталось у меня сил махать кулаками. У меня их и сейчас нет, мной владеет теперь странное оцепенение, в котором жажда действовать то и дело разбивается о мысль, что все попытки бесполезны. Меня все злит. Никогда в жизни я не сидел на жопе ровно, когда ситуация была критической. Исключение — Тюрьма, правда, о том, как именно там меня лишали способности бороться, вспоминать не тянет, но и прогнать всколыхнувшиеся мысли никак не получается. И то, с каким отрешенным спокойствием Никола нарезает помидоры для блюда, которое он называет “шурум-бурум” и в котором каждый раз новый рецепт, потому что он делает его из всего, что под руку попадается, только разжигает мое негодование с новой силой. — Это не курорт. Это больше похоже на Тюрьму, — говорю, старательно нарезая картошку соломкой, хотя скрупулезность ни фига не помогает мне отвлечься от мрачных мыслей. — В Тюрьме после вчерашнего тебя бы успокаивали электрошокером, а не моей любовью, так что это все же курорт, — усмехается Никола. — Она нас заперла здесь, как кроликов в клетке, — бросаю на него взгляд исподлобья. — Почему как кроликов? Как тигров. — Да похер. Нельзя просто взять и закрыть нас, лишить средств связи, она же сама все еще не разобралась, чего именно добивается Ясин, кто были эти люди в морге, и… — Йован, — Никола поворачивается ко мне, вытирая руки белым кухонным полотенцем. — Ты слишком, вот просто дохуя думаешь. Я отвожу взгляд, сжимая челюсть. — Потому что ты не думаешь, а кто-то из нас должен. Тихий смешок вылетает из его груди. — Я много думаю. И прямо сейчас я думаю, тебе нужно расслабиться. От того, как однозначно это у него звучит, я невольно закатываю глаза. Потому что нет, блядь. Нет. — Пять минут назад ты думал готовить жрать. Ты безрассудный. — Я оперативно меняю приоритеты. Он двигается ко мне, я сжимаю кулаки, потому что не нужно мне расслабляться, когда мы в такой заднице и, похоже, только из нас двоих только я не готов складывать лапки. Нужно искать решение, бороться, а не устраивать ебаный секс-марафон. — Тронешь — я тебе врежу. Второй фингал поставлю, для симметрии. — Об этой твоей тяге распускать руки наверняка пишут в каких-нибудь умных книжках. Хорошо, что мы их не читаем, правда? — он все же шагает ко мне. Я замахиваюсь для виду, он перехватывает мой кулак. Я стискиваю зубы, но выдернуть руку из его хватки не получается. — Отвали от меня. Я не хочу ничего, сейчас, вообще, меня заебало все… Я не хочу его бить, его и так в последние дни только и делают, что бьют. И сам получать травмы не хочу тоже. Я хочу, чтобы он просто оставил меня в покое. — Вот с этим я и собираюсь поработать, — он усмехается, четко давая понять, что покой мне только снился. Его губы касаются моих, запирая мой протест. Это глубокий, властный поцелуй, который перехватывает дыхание и прерывает мои возражения. Когда он отстраняется, у меня кружится голова. — Да отвали ты от меня, — я все же протестую слабо. Он качает головой. И никуда не отваливает, напротив, идет на меня, заставляя пятиться, пока мои колени не упираются в край кровати. Тогда он легко толкает, и я опускаюсь на мягкие подушки. Он стоит надо мной, словно татуированный бог в тусклом свете, его взгляд горит желанием, которому мне вечно сложно противостоять, хотя я и пытаюсь. Но не сейчас. Сейчас — не сложно. Это чересчур — то, как он привык получать все, что хочет, и плевать ему на все, на чужие желания, мысли, это неправильно, перебор. — Ты животное, — вздыхаю, сталкиваясь с ним взглядом. — Я не хочу, и хер ты меня заставишь. — Аппетит приходит во время еды, — он усмехается. И вдруг приказывает мягко. — Руки на подушки. И держи их там. — Иди нахуй… — Или придется тебя опять связать. Сам решай. И я вдруг ощущаю такую усталость от абсурдности всего происходящего — сейчас и в последние несколько дней. И раз мои слова бессмысленны для него, я решаю не делать ничего. Пусть сам убедится, насколько мне пофиг, посмотрит, как у меня не встанет, и угомонится тогда наконец. Смотрю на его приподнятую в безмолвном вызове бровь и со вздохом опускаю руки на подушки рядом с головой. Ткань прохладная на ощупь. — Хорошо, — он кивает одобрительно. Он методично стаскивает с меня штаны с трусами, никак не комментирует отсутствие реакции. Он упрямый, я знаю, но хера с два он от меня чего-то добьется сейчас. Я жду, когда он стянет штаны и с себя, но он этого не делает. Он опускается на колени на пол между моих ног. Это зрелище настолько шокирует, что у меня перехватывает дыхание. Он. На коленях. Передо мной. Он никогда этого не делал. Я был уверен, что он не из тех, кто когда-нибудь станет делать это. Блядь. Мои руки вздрагивают на подушке, кулаки сжимаются. Он видит шок в моих глазах и одаривает меня хищной улыбкой. — Я ж говорил. Буду работать. Он наклоняется вперед, и его язык — широкий, горячий и невероятно мягкий — оставляет длинную влажную полосу от моих яиц до кончика моего члена. Из меня вырывается резкий, прерывистый звук. Мои руки дрожат, мне хочется зарыться в его волосы, направлять его, участвовать. — Неа, не дергайся, ты и так дохуя дерганый, — упрекает он, его дыхание касается моей влажной кожи. Он даже не поднимает глаз. Он просто знает. Он берет мой член в рот. Жар абсолютный. Поглощающий. Его губы образуют идеальное, плотное сжатие вокруг меня, его язык крепко прижимается к чувствительной нижней части моего члена. Моя спина выгибается над матрасом, из груди вырывается беспомощный стон. Боже. Это так непохоже на то, как это было у меня раньше, с другими. Нет ни колебаний, ни проверки. Он точно знает, что делает, точно знает, какое давление использовать. Он берет меня глубоко, его нос касается жестких волос у основания, и мои бедра непроизвольно дергаются. Он кладет тяжелую, твердую руку мне на живот, прижимая меня к матрасу. Безмолвное напоминание. Это его шоу. Он задает ритм, который похож на чистую, ничем не разбавленную пытку. Медленные, глубокие поцелуи, притягивающие меня к краю его губ, сменяются изысканным трением его языка, когда он отстраняется. Он не просто сосет мой член; он, блядь, поклоняется ему. Он исследует каждую вену, каждое чувствительное место с таким преданным вниманием, что у меня кружится голова. Я задыхаюсь, пальцы впиваются в подушку. Гнев, раздражение, паника — все тает, растворяется под неумолимым, влажным жаром его рта. Как раз когда я думаю, что больше не могу, он резко отстраняется с влажным хлопком. Я всхлипываю от потери. Он смотрит на меня, его губы скользкие и опухшие, глаза темные от собственнического голода. — Отлично, будем закреплять результат. Смотри, — он хрипит и плюет себе в ладонь, звук грубый и эротический. Его скользкие пальцы находят мой вход, медленно и дразняще обводя его. Я так сосредоточен на том, что он делал ртом, на давлении в моем члене, что это ощущение становится шоком. Я задыхаюсь, мое тело напрягается. — Расслабься, — шепчет он, и затем его рот снова оказывается на мне, поглощая мой член до самого основания в тот же момент, когда его палец проникает внутрь. Двойное ощущение ошеломляет. Влажное, напряженное тепло его горла. Медленное, жгучее растяжение его пальца. Из меня вырывается сдавленный крик. Мое зрение затуманивается. Он работает со мной в разрушительном контрритме, сосет сильно, сгибает палец, щупая меня изнутри. Яркое, острое удовольствие пробегает по моему телу, когда кончик его пальца касается моей простаты. Я вскрикиваю, волна дрожи прокатывается по всему телу. Он делает это опять и опять, каждое нажатие его пальца посылает разряд электричества вдоль моего позвоночника. Он добавляет второй палец, растяжение восхитительное, идеальная, обжигающая полнота, от которой у меня перед глазами мелькают звезды. Он трахает меня пальцами, медленными, глубокими движениями, которые соответствуют ритму его рта. Звуки такие непристойные — влажное всасывание, скользкая кожа, мои собственные прерывистые, молящие стоны. Я совершенно схожу с ума. Волна моего оргазма натягивается все туже и туже, пружина вот-вот лопнет. Он берет глубже, принимая мой член до конца, его нос плотно прижимается к моей коже. В то же время его пальцы сжимаются внутри меня, настойчиво надавливая. И это слишком. Это все. Оргазм взрывается без предупреждения. Это не разрядка; это припадок. Необузданная, яростная волна удовольствия, которая затмевает мне зрение и лишает меня крика. Я пульсирую в его рту, мое тело содрогается, удерживаемое только твердым весом его руки на моем животе. Он принимает все это, обхватывая мой член, его пальцы выжимают из меня все сквозь бесконечные, сокрушительные волны, пока не остается только остаточная дрожь во всем моем теле. Тогда он медленно высвобождает пальцы и отпускает мой измученный член изо рта. Прижимает лоб к моему бедру, его собственное дыхание прерывистое. Он поднимает голову, его взгляд встречается с моим. Его глаза темные и полны яростной, торжествующей гордости. Он медленно пробегает языком по своим губам, не отрывая от меня взгляда. — Видишь? — говорит он низким, хриплым голосом. — Я могу быть внимательным. И я не могу ничего ответить. Я не в состоянии соображать. Потому что он может. Быть любым. И каждый раз, когда мне кажется, что вот теперь я точно все про него знаю, он удивляет меня, лишает дара речи, способности мыслить, и, черт, мне именно сейчас так нужна была возможность просто перестать думать, и он это знал. И я лежу и дрейфую в полубессознательном состоянии, понимая, что не сумею сейчас оказать ответную услугу, но он не настаивает. Он какое-то время просто валяется рядом со мной, закинув ладонь на мое голое бедро. А потом отталкивается от меня и встает на ноги: — Куда ты? — я напрягаюсь, я не хочу, чтобы он уходил. — “Шурум-бурум” сам себя не приготовит, — он усмехается и скрывается за дверью. *** — Я придумал, что нам делать с Ненадом, — Никола сообщает гордо, и я останавливаю вилку на полпути ко рту. Смотрю на него с сомнением, по азарту на его лице понимая, что его озарение мне, скорее всего, не понравится. — Что? — Мы его оставим, — он говорит почти восторженно. — Научим готовить, будем ебать. — Вернись, пожалуйста, в мод, когда тебе на все похуй, мне он нравился больше, — говорю, сосредоточенно перекладывая помидоры в тарелке отдельно от цветной капусты. — Неправда, — Никола усмехается. — Тебе нравится, когда я решаю проблемы, ну вот, я решил одну. — Мы не будем его оставлять, он не щенок, блядь! — Не, не щенок. Но он втюрился в тебя, жалко разбивать ему сердце, не считаешь? — Он в меня не втюрился, он просто любит ебаться со всеми подряд, — смешиваю все обратно. — У тебя потрясающая способность не замечать, когда тебе симпатизируют, — с видом эксперта изрекает Никола. — Теперь я понимаю, почему у покойника не было шансов. Я в очередной раз поражаюсь, как ему удается одним и тем же ртом хоронить раздражение во мне и воскрешать его снова. — Я знал, что Дардан в меня влюблен, — отрезаю, чтоб стало понятно. Раз и навсегда. — Я не обязан спать со всеми, кто в меня влюблен. И то, что симпатизируешь ты, я тоже заметил. — Еще б ты не заметил, — он усмехается. — И хорошо, что ты решил изменить своим принципам, ты просто обязан со мной спать. — Блядь, — встаю резко и с надеждой смотрю в глазок камеры, через которую “Геминиус” наблюдает за нами. — Забери меня отсюда, я не могу с ним оставаться, я застрелюсь. — У тебя нет патронов, — ржет Никола. — Садись уже, не хочешь оставлять Ненада, будем думать дальше. Предложение звучит пугающе, мне действительно стало бы проще, если бы в этом направлении он думать перестал. — Он не влюблен в меня, — говорю, возвращаясь за стол. — А даже если и так, как ты собрался оставлять его, если ты решил свинтить куда подальше? — Я передумал, — он вдруг становится серьезным. — Позавчера мне ясно дали понять, что это все же моя война. Моя вилка замирает над тарелкой. Я поднимаю глаза, Никола смотрит на меня спокойно. — И поэтому ты решил отсиживаться здесь, — киваю. Это логично. И очень понятно. Я даже мог бы это принять, если б не угнетающая потребность действовать. — Не, здесь просто хорошо думается, — он принимается тоже чертить линии вилкой в своей тарелке. — И что тебе надумалось? — Что от меня не отъебутся. Пока я нужен Ясину или еще кому, хуй знает, что это были за люди в морге. А я пока даже херово представляю, зачем конкретно я им сдался. Я киваю, аппетит планомерно улетучивается. Потому что да, столько времени прошло, а мы пока слишком мало понимаем в происходящем. И теперь, когда под рукой нет никаких документов, разобраться во всем еще сложнее. Но кое о чем поразмыслить я могу и здесь. Той ночью в морге были две группы. И ни одна из них не походила на спецназ от властей. Это были две противоборствующие группировки, в одной из которых присутствовали “сделанные” Шакири солдаты, в другой — нет. Это была спланированная ловушка, продуманное столкновение. В котором руки у кого-то оказались достаточно длинными, чтобы добраться до патологоанатома и заставить подделать заключение о смерти. — Их несколько, — я выдыхаю, понимая, что, если проговорю вслух, может быть, лучше получится уцепиться за клубок догадки и в конце концов размотать его. — Возможно, Ясин Шакири не единственный, кто метит в императоры. Никола поднимает на меня сосредоточенный взгляд и улыбается вдруг. — И что, всем нужен я? — Мы не знаем, кто пытался забрать тебя вчера, — говорю. — Может, это были люди Шакири. Может, нет. Так или иначе, возможно, ты нужен им всем. — И нахера же? Я вглядываюсь в его глаза, старательно ища в них ответ. Человек, устойчивый к разработкам Шакири. Ясин хотел подчинить его, привязать к себе — добровольно или нет. В ситуации, когда любого вокруг тебя можно взять под контроль и заставить творить что угодно, такой человек в окружении — настоящая ценность. Дело в этом? Или в чем-то еще? — Я не знаю, — покачиваю головой. Но мне нужно узнать, я ж свихнусь здесь, постоянно размышляя об этом и не имея возможности проверить догадки. — Я не злюсь из-за байка, — неожиданно говорит Никола. — Еще б ты злился, я спасал твою жизнь. — Парадоксально, но я вообще не могу на тебя долго злиться. Иногда хочу очень, но не получается. Пиздец просто, — он наклоняется назад вместе со стулом, закидывает грязную тарелку в раковину, а когда возвращается, поток внезапных откровений сменяется очередной ебанцой. — Давай в карты играть? На раздевание. Сука. У меня нет патронов, я бессмысленно расстрелял их, пока пытался открыть дверь, но я все еще могу найти его пистолет. — Блядь, откуда у тебя карты?! — Железяку попросил, я, конечно, люблю секс, но надо ж нам как-то еще развлекаться, — он пожимает плечами. — Ну что? — Я уже раздевался перед тобой. Час назад. — Я обожаю, когда ты раздеваешься. Не говори, что ты ссышь проиграть. — Я не ссу проиграть! Мне надо думать про этого сраного Ясина Шакири, может, если я придумаю что-то дельное, она выпустит меня и позволит помочь Джордже… Никола вдруг встает резко, хватает меня за руку и выдергивает из-за стола. — Если даже мои старания не помогают тебе расслабиться, и тебе прям пиздец как нужно думать, будешь думать, когда я заебусь и лягу спать. А сейчас будешь играть со мной в карты.