No pasarán!

— Я больше не хочу, — раздраженно бросаю на стол карты. — Просто трахни меня уже, это ж для этого все. Обвожу рукой свое почти обнаженное тело. Потому что в этом тупорылом стрип-покере я только проигрывал. Я постепенно снимал вещь за вещью под прищуренным взглядом Николы, пока не остались только трусы. Никола не снял даже ботинки. Он, сука, выигрывает каждую раздачу, уж не знаю, он жульничает или так идеально меня читает. Мне похер, меня просто все злит, холодно и я задолбался. — Ну что ты, ты ж тогда решишь, что мне от тебя только секс нужен, — Никола просто ухмыляется, перетасовывая карты плавным, отработанным движением. Чернила на костяшках его пальцев — буквы, которые я так и не смог расшифровать, — словно танцуют. Я посылаю ему еще один раздраженный взгляд. Все внутри кипит от его насмешки, щекочущей край того, что для меня действительно важно. — Нет, я уже понял, что ебать мне мозги тебе тоже нравится, — тянусь к своей отброшенной в сторону футболке. — Но сейчас я предпочитаю, чтобы ты все же выебал меня, а не страдал вот этой херней. Потому что я уверен, что это все прелюдия. Давно потерявшая смысл. Мой член — твердая ноющая линия, выпирающая сквозь хлопок трусов. Я думаю, у Николы тоже давно уже стоит, и не понимаю, почему мы до сих пор не в горизонтальном положении, а продолжаем попытки обдурить друг друга в покер. Улыбка Николы не исчезает. Она просто меняется. Становится мягче, более многозначительной. — У тебя какая-то фиксация, — он цыкает, покачивая головой. — На сексе. Но не надо навязывать мне свой образ мышления, я приличный человек. Это заявление вырывает из меня смешок, хотя все внутри кипит от возмущения. Потому что нет у меня никакой фиксации, это он постоянно инициирует, и вообще. — То есть, ты заставил меня раздеться, чтобы говорить о литературе? — Не, — он закидывает ноги на столик, скрещивая их, и наклоняет голову, изучая меня. — Нахер литературу, мне хочется смотреть. — На что? — На тебя. Это простое заявление обезоруживает. — Бля, что ты там не видел? — я запинаюсь. — Все видел, — он кивает. — Но это не значит, что мне не нравится смотреть. Он говорит это так, будто это самая очевидная правда на свете. Его взгляд медленно и тщательно скользит по мне, от моих обнаженных плеч вниз по груди до стянутой ткани между ног. В животе бурлит какой-то непонятный коктейль из гнева и странного, теплого чувства. Я его не понимаю. Совсем не понимаю. Нет там ничего особенного. А то, что особенное — это он сделал. Своими руками. Каждый гребаный шрам — это его метка. Необъятная карта его гребаных меток. И он, блядь, любуется на них. — Все, заебал, я одеваюсь, — бросаю и все же подхватываю футболку. — Нет, — его слово не звучит громко, но оно окончательное. Плавным движением Никола поднимается и оказывается возле меня, сжимает мои запястья, не давая надеть футболку. Хватка не жесткая, но нерушимая. — Передумал все же? — усмехаюсь, понимая, как нелепо звучали все его предыдущие речи, раз дело было, как обычно, в этом. — Нет, — он прикусывает нижнюю губу и смотрит мне в глаза с каким-то рьяным азартом. — Нет? — отвечаю ухмылкой. — Странно. Хер я тебе отбил, что ли? — Спасибо, что волнуешься. Не отбил. — Ладно. Не хочешь — тогда отпусти, — говорю, ощущая в своем голосе растерянное напряжение. Он не отпускает. Вместо этого он использует свою хватку, чтобы притянуть меня ближе. А потом его руки оказываются на мне. Везде. Его ладони, шершавые и теплые, скользят вверх по моим бедрам, по бокам, он избегает паха, проводит по изгибу талии и переходит к груди. Обводит большим пальцем контуры шрамов, кожа там чувствительная, я вздрагиваю. Он двигает руками медленно и спокойно, не намек, не прелюдия к чему-то. Ласка. Что-то слишком интимное, что-то, чего я раньше не позволял, потому что это излишнее для людей, которые просто занимаются сексом. И что-то, что я не хочу прекращать сейчас. — Видишь, — он не отрывает взгляда от пути, который прокладывают его пальцы. — Просто смотрю. — Никола… Я набираю воздух в грудь, его прикосновения электризующие, тепло от них стекает прямиком в пах. — Тише, — одна рука скользит вверх по моему животу, по ребрам. Кончики его пальцев легко касаются моих сосков, и они мгновенно напрягаются, превращаясь в твердые, чувствительные бугорки. Я резко вздыхаю. Он улыбается, едва заметно, интимно, и повторяет свое вечное. — Как же тебе мало надо. — Да, бля, поэтому хватит уже лапать, давай… Договорить я не успеваю, он резко переворачивает меня, вжимаясь грудью в мою спину. — Если б я хотел только трахнуть тебя, я бы уже час назад разложил тебя на этом столе, — его рука продолжает путешествие по моей груди, невесомая дорожка среди шрамов. Он прикасается ко мне, как к чему-то драгоценному, к чему-то, что он изучает и смакует. Это слишком непривычно, это дезориентирует. — Я хочу большего. И он наконец спускает руку, но не пытается стянуть с меня трусы. Он просто кладет ладонь на мой член, ее жар обжигает через тонкий хлопок. И я чувствую его сквозь его джинсы. Твердая, толстая линия его члена прижимается к моему бедру. Он возбужден так же, как и я. Это совсем не вяжется с тем, о чем он болтает. — Большего — это как? С фантазией? Ну давай, покажи, какая у тебя фантазия, — я усмехаюсь невольно. — Пока такая, — он не делает ни малейшей попытки освободиться от сковывающих тряпок, чтобы взять то, чего так явно желает. Его пальцы сжимаются, мягко и дразняще надавливая сквозь ткань трусов. Мои бедра непроизвольно дергаются, стремясь к большему. Из меня вырывается тихий стон. — Это не фантазия, это извращение. — Да ну? — он усмехается мне в шею. Оставляет руку на моем члене, а свободной снова ведет вверх по груди, надавливая кончиками пальцев на шрамы. — Извращение — это вот это. То, что нас заставили делать. А смотреть на тебя — это нормально. — Почему ты такой болтливый? — Кто-то ж должен, Йован. Что бы мы делали, если б я молчал, так же, как ты? — Жили бы спокойно. Он зацепляет пальцами пояс моих трусов и спускает их вниз, ровно настолько, чтобы освободить член. От прикосновения прохладного воздуха к разгоряченной коже я шумно вдыхаю сквозь стиснутые зубы. — Спокойно тебе не понравилось, — он замечает без осуждения. Обхватывает мой член рукой, крепко и уверенно, и начинает ласкать. — Но ты не болтливый, а жаль, я б тогда быстрее догнал, что тебе нужно. Но как уж есть. Его ритм медленный и мучительный. Вверх. Вниз. Плавное скольжение, скользкое от капель смазки на кончике моего члена. Его большой палец проезжается по головке при каждом движении вверх, размазывая влагу и посылая волны удовольствия прямо в мою душу. Я запрокидываю голову ему на плечо. Из горла вырывается прерывистый вздох. — И что мне нужно? — Я, — чувствую его улыбку на своей шее. Ну разумеется. Я пытаюсь рассмеяться, но смех перебивается стоном, потому что я плавлюсь, я, блядь, плавлюсь от того, что он делает своей ладонью. — И знать, что я никуда не собираюсь. — Это я уже понял, тебе нравится тут, курорт, все дела… — Не, нихуя ты не понял. Я никуда не уйду. Не потому, что мне нужен секс, поверь, в Тюрьме можно было получить секс гораздо проще. — Тебе так он не нужен, что ты раздел меня и дрочишь мой член? — я все же усмехаюсь от его всратого способа поговорить о себе так, чтобы я точно слушал. Но он пропускает мой комментарий мимо ушей. — Я не уйду, потому что ты — мой. Вот такой ебанутый, с драками, пьянками и всей этой тоской, которую ты пытаешься прятать. Так вот, можешь не прятать. Я уже видел тебя на дне, и я все еще здесь. Нихуя ты меня этим не испугаешь. И я вдруг понимаю отчетливо, что он делает. И паника всколыхивается внутри, совершенно неуместная в такой момент. Но слова застревают в горле, а его рука все двигается. Пригвождая меня к нему, вынуждая слушать то, что мой перепуганный мозг отчаянно хочет слышать. Это про меня. Всего меня. Про того человека, который так безрассудно испытывал себя и его на прочность, думая, что это сделает его живым. Который до жути боялся остаться в тишине, потому что в ней особенно громко прозвучит его пустота, и тогда все отвернутся, все уйдут. Он уйдет… — Ты недооцениваешь меня. Я, конечно, не волшебник и не скажу, что тебе охуеть как полегчает уже завтра. Но я — твой. И я здесь. Рука Николы продолжает свои блуждания, скользя по моему животу, пощипывая сосок, обводя контуры пресса. Он касается всего меня, поклоняется моему телу руками, в то время как его кулак работает с сокрушительной точностью. — Потому что без тебя мне хуже. А с тобой у меня в голове тишина, Йован. И я хочу ей с тобой делиться. Чтобы ты мог в ней молчать. Нихуя не думать. Просто чувствовать. Вот, почувствуй, — он произносит низким, рокочущим голосом, от которого волна мурашек прокатывается по всему моему телу. Это больше, чем очередное банальное признание в любви, эти аргументы трудно отвергнуть. Они не стучатся, они ломятся в те уголки моего рассудка, что еще пытаются сохранить мое представление о том, что такой я совершенно не может быть кому-то по-настоящему нужен. И я пропадаю в вихре ощущений. Грубые мозоли на его ладони. Мягкое прикосновение его большого пальца к моему соску. Собственническое движение другой руки, захватывающей каждый сантиметр моего члена. Мое тело — как провод под напряжением, каждое нервное окончание кричит. Я пытаюсь двигать бедрами в его хватке, стремясь к более быстрому, сильному темпу, но он крепко держит меня, его ритм неизменен. — Давай, расслабься. Просто чувствуй. Он отпускает меня на секунду, чтобы снова развернуть к себе лицом, и его рука возвращается на мой член. Я с трудом открываю глаза. Никола смотрит на меня, его взгляд завороженный, напряженный. Он изучает мое лицо, то, как мои губы приоткрываются с каждым дрожащим выдохом, как отчаянно напрягаются мышцы. Его собственная потребность запечатлена в напряженной линии его челюсти, в легком блеске пота на висках, в явной выпуклости в джинсах. Но он не прикасается к себе. Все его внимание сосредоточено на мне. Это шокирует, размазывает, в очередной раз ломает все мои представления о нем. Он не пытается меня поиметь. Он пробует меня рассмотреть. Он слышит то, о чем я молчу. — Видишь? — он шепчет, его глаза темнеют, движения его руки ни на секунду не прерываются. — И нахрен тебе не нужны никакие эскортники, когда я могу заставить тебя так чувствовать одной лишь рукой. — Ты до сих пор ревнуешь, что ли? — кладу руки ему на плечи, сжимаю крепко, чтобы удержаться. — Не-е, — он выдыхает с улыбкой. — Чуть-чуть ревновал, но уже нет. Это все — такая хуйня по сравнению с тем, что ты чувствуешь со мной, да? — Да, — сдавленный вздох. Потому что да, блядь, да, я никогда ни с кем не чувствовал себя так, как с ним. Он делает меня слабым, но он же делает меня сильным. Настоящим. Живым. И среди оглушительного молчания из предательств, разрушений и злых слов он, кажется, услышал мой крик. — Я сейчас… — Я знаю. Давай, — его голос полон удовлетворения. Его хватка усиливается. Большой палец сильно давит на уздечку. Он смотрит мне в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Отпусти. Покажи мне. Его слова — последний ключ. В животе все сжимается до предела. Но мой оргазм — не взрыв. Это медленное, разрушительное извержение. Раскаленная добела волна, которая начинается глубоко в позвоночнике и распространяется наружу, превращая мои конечности в жидкий огонь. Я вскрикиваю, до боли в костяшках впиваюсь пальцами в его плечи и изливаюсь на его кулак, пульсация за пульсацией, долгие, бесконечные, моя сперма растекается по его пальцам. Никола не прекращает работать со мной, его движения нежные, он не перестает, пока я не начинаю дрожать обессиленно, перед глазами все плывет Только тогда он останавливается. Подносит свою скользкую руку к лицу, его взгляд по-прежнему прикован к моему. Медленно, обдуманно он облизывает полоску на ладони, очищая кожу от моего привкуса. Если б я был в состоянии кончить снова, я б кончил только от одного вида этого интимного действия. Мы все еще стоим близко друг к другу, и я до сих пор ощущаю его собственный член, твердо упирающийся мне в бедро. — Давай я теперь, — устало кладу руку ему на пах, но он тут же перехватывает мое запястье. — Не, не хочу. — Да бля, почему? — Хочу просто с тобой полежать. Я щурюсь недоверчиво, потому что это совсем уж не похоже на него, особенно когда у него откровенно стоит. Но он лыбится незамутненно и подталкивает меня к кровати. Я на ходу натягиваю штаны и валюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку. Чувствую как проминается матрас под его весом рядом. Он по-прежнему не трогает себя. Просто лежит. Тишина оглушающая, но невероятно правильная. Такая, в которой не нужно ничего из себя представлять и “заслуживать” свое место. Такая, в какой мысли в голове выстраиваются в нужное русло. И мне вдруг многое становится понятно. То, что он делает все эти дни. То, чего не делает. — Ты боишься, — я не спрашиваю, я произношу так, что подушка глушит звук. — А ты нет? — Никола отвечает вопросом на мой не-вопрос. — Чего ты боишься? Он хмыкает и долго молчит. Я не поворачиваюсь. — Когда я вчера очнулся от наркоты, которой меня лечила железяка, она мне все рассказала. Что она сделала. И что ты сделал. И тогда я пересрал. — Почему? — я жмурюсь, утопая в горячем воздухе между моим лицом и тканью подушки. Я прямо сейчас боюсь. Того, что он еще может сказать. Потому что то, что он уже сказал, занимает слишком много места в груди. — Ты мог сдохнуть, спасая меня. — А ты мог сдохнуть, если б я тебя не спасал. Как Дардан. Как отец, — я произношу быстро, я очень надеюсь, что ткань скрадет звук так, чтобы мои собственные страхи не звучали настолько жалко. Он снова молчит долго. — Знаешь, сколько раз меня навещали в Тюрьме за все годы, Йован? — он не ждет от меня ответа, сам отвечает сразу. — Ни одного. За одиннадцать лет — ни одного ебаного раза. Отец сразу сказал, что я конченый, раз попер против империи, ради которой он так старался. Мать была не так категорична, она откладывала бабки, чтобы мне было на что жить, когда я выйду. Но так ни разу не пришла. Я вздыхаю тяжело и наконец поворачиваюсь. Он лежит расслабленно, закинув руку под голову, и смотрит в стену перед собой. Но тоже бросает взгляд на меня, тяжелый и непривычно уязвимый. — А потом в мою камеру засунули тебя, — он продолжает. — И помнишь, что ты сказал, когда я тебя впервые порезал? Я мотаю головой. Я не помню. То время слилось для меня в бесконечный туман из страха и боли, в котором я чудом не потерялся только потому, что он был со мной там. — Ты очнулся и сказал мне “Спасибо”. “Спасибо”, блядь, Йован… Я не помню слово. Но помню чувство. Что все могло быть хуже, в миллион раз хуже, но не было. Все хотели этого, требовали этого, пытать меня, сломать, уничтожить. А он не допустил. — А потом стал размышлять, как нам свинтить оттуда. Ты так и сказал — нам, Йован. Я резал тебя сотню раз, а ты просыпался и каждый раз обсуждал со мной эти планы, и каждый, сука, раз ты говорил, что мы съебемся. Не ты. Мы. Это было так наивно и тупо, когда все считали тебя трупом, и мы торчали там на пожизненном. Но мне ни разу не захотелось начать тебя переубеждать. Потому что ты верил. Как Горан. В брата своего гениального, в друзей, в то, что все еще может получиться. В то, что это адское дерьмище у нас — не навсегда. В то, что я заслуживаю уйти с тобой, хотя я втыкал в тебя нож. В груди совсем не остается пространства для воздуха, сердце скачет внутри в безумном ритме, оно так не билось, когда я кончал. Мне неловко от такой откровенности, я не знаю, что с ней делать, не знаю, что говорить. — Ты втыкал в меня хер и не втыкал все те штуки, на которых так настаивал Шакири, я был под впечатлением, — я пытаюсь свести все к шутке, выходит неловко. — Блядь, Йован… еще там я решил, что, если твои безумные планы выгорят и мы все же съебемся — ты будешь со мной жить. Что я хочу делить с тобой конуру и каждый, сука, новый день своей свободной жизни хочу видеть тебя. Поэтому я пересрал, когда она мне все рассказала, и обрадовался, когда она сказала, что мы заперты здесь и она нас не отпустит. Это ж охуеть какой подарок просто! Потому что мне не мало, и не скучно, мне, блядь, охуенно, и не хочу я никуда, где тебе будет мало и скучно, где ты в итоге сдохнешь из-за меня, брата или очередных императоров. Вот этого я боюсь, Йован. Вот этого. И рвется, рвется мое долбаное сердце. От осознания того, что целый год жил и не видел целой пропасти того, в чем отчаянно нуждался, строил заборы и сам раз за разом вдалбливал ему мысль, что мне важен только его хер, а не вся та значимость, которую он, как умел, пытался мне дать. — Ебать ты сентиментальный, — выдыхаю дрожащим голосом. — Таким вырос, прости уж. Он протягивает руку и проводит по моей щеке костяшкой согнутого пальца. Слез нет там, это было б слишком, хотя я бы не удивился. — Мы не можем просто отсиживаться тут вечно, — говорю обреченно. — Знаю, — он усмехается коротко. — Это хуево. — Но я хотел бы. Его улыбка становится шире и необычным теплом отзывается в моей груди. — Давай подрочу тебе? — я спрашиваю. — Не, — он качает головой, не переставая улыбаться. — Тогда пошли в джакузи. — Тоже не хочу. Если только на тебя поглазеть. — Ты только что глазел. — Я, может, вечно могу глазеть? На огонь, на воду и на тебя. — Кретин. — Ну что ты такой грубый, Йован? Я отпихиваю его, соскальзываю с кровати и захлопываю дверь ванной на защелку, потому что нехер “глазеть” на меня, пока я моюсь. Но я не набираю ванну, просто сажусь на край и долго пытаюсь восстановить дыхание, сбито рвущееся через улыбку. *** Все происходит, как мы и договаривались. Когда Никола вырубается, я с головой ухожу в размышления о ситуации. Но теперь эти мысли окрашены в новые тона — цвета его слов. Его страха. Его руки на моей щеке. Я знаю, что такое — панически бояться потерять. Знаю теперь, каково это — так чувствовать. Поэтому его признание понятное. Оно оглушительное. Оно меняет не все, но многое. И мне нужно разобраться в происходящем. Чтобы никто никого не потерял. Среди всего, что я могу предположить без дополнительных источников информации, в голову лезет только одна новая мысль. Возможно, дело в том, что то, что в Николе — уникально? И он нужен всем, потому что только он способен противостоять тому, чему никто не может противиться. Возможно, они хотят изучать его, исследовать то, что в нем, дальше. Чтобы воспроизвести эти его особенности? Или еще для чего-то? Или, может, им просто нужен он сам. Как идеальный солдат, способный самостоятельно принимать решения, или еще почему-то. Нет у меня по этому поводу никаких особых догадок. Как нет их и о том, что произошло в морге. Кто были эти люди? На чьей стороне был Десимир? Или он вообще был третьей силой? Бот, который я вытащил из него, мог бы что-то прояснить, но его у меня забрали вместе с рюкзаком. Я чувствую себя здесь таким невероятно бесполезным. И где-то среди всех этих мыслей возвращается панический страх за Джордже. Я даже не знаю, дозвонился ли он до Кайлера, прилетел ли тот. Я знаю только, что его охраняет чертова система, которая иногда совершенно непонятным мне образом меняет свои решения. Она позволила увезти Николу, а потом взялась помогать мне. А после всего закрыла нас тут. Ее ебнутый ход мыслей взрывает мне мозги. И так, со взорванными, я наконец засыпаю. А просыпаюсь от твердого прикосновения Николы к моим плечам. — Подъем, — он говорит с нотками раздражения в голосе. — Кончился отпуск. — Чего? — Железяка пригнала новую машину. Мы снова стали ей нужны. И это вроде как то, чего я хотел с самого начала. Но понимание, что ничего не бывает просто так, срабатывает как ледяной душ. Я смотрю на Николу с немым вопросом. Это место — убежище для него, он под угрозой там, и хотя он отчаянно нужен мне во всем этом, я тоже боюсь. И спорить не хочу, а он ведь наверняка будет, после всего, что он сказал мне. — Потом вернемся, — он поигрывает бровями. — Мне очень понравилось джакузи. От облегчения мгновенно перехватывает воздух в груди, но мне некогда поддаваться чувству. Я киваю, просовываю ноги в штанины и несусь в гараж, застегивая ширинку на ходу. — Что, блядь, случилось? — спрашиваю напряженно, когда забираюсь в такси. И “Геминиус” охотно рассказывает, как капитально она продолбалась. Ее устроило то, что Джордже с Кайлером просто спрятались от вдруг прибывшего на Тигарден Ясина Шакири, и она охренеть как удивилась, когда Кайлер бросился на мои поиски, вот же неожиданность! И пропал так, что она сама не знает, где он теперь. Это сработало для нее как системный сбой, который она не успела обработать до того, как Джордже — ну охуеть как внезапно! — не стал отсиживаться там, где, по ее мнению, должен, а носится, блядь, по Тигардену и ищет Кайлера. Я снова в бешенстве, и конкретно жалею, что Джордже не может прямо сейчас разъебать эту тупорылую компьютерную суку за то, каких новых проблем она нам наворотила. Где-то посреди этого уебищного новостного блока информация о том, что Ненад все это время был связан с Ясином Шакири, не вызывает у меня должного негодования, только мрачную радость от того, что хоть над одной проблемой больше не нужно ломать голову. Мы просто уебем мелкого мудилу, и дело с концом. — Что Ясин Шакири делает на Тигардене? — спрашивает Никола, он во время всего рассказа не предпринял ни одной попытки простебаться. — Он находится на Тигарден Б открыто, — отвечает “Геминиус”. — Участвует в демонстрациях и больше ничего не предпринимает. — Почему его не возьмут? — я хмурюсь, я ведь говорил Брахиму, предупреждал. — Его не за что взять. Он не совершает ничего противозаконного. — Ой бля, и ты не могла подкинуть ему чего-нибудь противозаконного? — вспыхиваю. — У нас с Джордже был уговор, что я не стану так действовать без крайней необходимости, — отрезает она. — А крайней необходимости не было. Он просто участвует в демонстрациях. Я вжимаюсь в спинку сиденья, бьюсь затылком о подголовник, сдерживая нервный смех. Просто участвует. Поднимая людей на революцию. Но для дебильного компьютера это — ничего особенного же. Мирная демонстрация. Не повод для немотивированной агрессии. — Как ты умудрилась потерять красавчика? — спрашивает Никола. — Он уточнял у меня информацию о случившемся в морге. Но я не сумела помочь ему, ни одно из тел не смогли идентифицировать, совпадений по ДНК не нашлось ни на одной из двух планет. Кайлера это удивило, он пошел искать дальше, и я его потеряла. Но у меня есть подозрение, что он может находиться на Глизе. Я открываю рот в беззвучном “Бля-я!” и прикрываю глаза ладонями. — А где сейчас щеночек? — Никола продолжает пытать искусственный интеллект. — Прямо сейчас он в берлоге, разговаривает с Ненадом Корбаном. И на этот раз “Бля!” у меня выходит со звуком.