No pasarán!

Вот и все. То, чего я больше всего в жизни боялся — произошло. Он сказал, что никуда не собирается. Лгун. Пророк. И это окончательно. Блядь. И наверное, я мог бы сейчас, вот прямо сейчас рвануться. Попробовать обезвредить мелкого ублюдка. Возможно, мне удалось бы провести маневр так, чтобы он не прострелил мне ничего жизненно важного. Я мог бы свернуть ему шею, вырвать к херам его сердце. И вернуться. Но я не хочу возвращаться туда, где увижу Николу мертвым. Он и так стоит у меня перед глазами. Эти проклятые выстрелы, после которых нет надежды. После такого не выживают. Я потерял его, как все в жизни теряю. И вместе с ним — себя. И больше нет ничего. Джордже, Срджан, Кайлер — куча крючков, за которые еще можно цепляться и ползти. Они не мои. То, что было моим, у меня отняли. Я не знаю, куда мы идем, мне похуй. Я не хочу возвращаться. Не хочу останавливаться. Я хочу только кричать, пока не перестану дышать. И я кричу. Останавливаюсь, сжимаю кулаки и ору во весь голос. В ту тишину, что теперь навсегда — только моя. Он всегда меня слышал. Может, и сейчас услышит. Где бы он ни был. Это уебище смотрит на меня изумленно. А потом позволяет себе открыть рот. — Я понимаю, ты в шоке, Йован, но все наладится, все будет хорошо. — Иди нахуй! — я все же бросаюсь к нему рывком, он вскидывает пистолет. — Пристрели меня! Сейчас! Давай! Выстрели, сука ты конченая! — Нет, Йован. Так было надо, но это ничего. Мы с тобой будем жить и радоваться. Тебе понравится со мной, я обещаю. Я все исправлю, я тебя починю. И что-то ломается с грохотом во мне от блядской наивности в его голосе. От незамутненности во взгляде, полном непоколебимой уверенности, что все он сделал правильно. Сука! Су-у-ка! Нет больше инстинкта самосохранения. Ничего нет у меня больше. Я бросаюсь на него, сокращаю расстояние, но что бы он обо мне ни думал, он не дурак последний. Он стреляет. Я это слышу. Я это чувствую. Резкая, пронизывающая боль в животе, которая останавливает мое тело. Которая не заглушает ту, что продолжает пылать в моей разрушенной душе. Я не умираю. Я просто лежу на асфальте, глядя в тяжелое серое небо, и, мать его, почему я не умираю?! — Я все сделал, — слышу спокойное, но сил повернуться и посмотреть, с кем этот ублюдок болтает, у меня нет. — Не так, как планировали, но сделал. И… он умер. Да, я проверил. Он просто умер. Забирай меня уже отсюда! Да. А потом он возвращается и нависает надо мной. Его растрепанные волосы вымазаны в крови, он пытается улыбнуться разбитыми губами, но выходит лишь кривая ухмылка. Мне хочется стереть ее кулаком, но я не могу пошевелиться. — Прости, пожалуйста! Я не хотел стрелять в тебя. Но мы это поправим. Я все исправлю, Йован. И все у нас будет хорошо. От смешка боль в простреленном животе становится нестерпимой, я чувствую кровь во рту. И перед тем, как сознание окончательно ускользает от меня, слышу свист шин по асфальту. *** Когда я прихожу в себя, грубое плетение веревки обжигает мои запястья. Плотная ткань покрывала царапает мою голую спину. Запах холодного металла, пыли и дорогого одеколона этого уебка — тошнотворный коктейль в комнате, освещенной одинокой, огромной лампой. Я сразу вспоминаю все — выстрел, панику, пустоту. В моем животе больше нет раны, и эта неестественная целостность ощущается хуже любой боли. Я не знаю, где я теперь. Лампа покачивается на потолке и отбрасывает чудовищные тени на человека, который стоит в изножье кровати. Ненад. Гребаный урод, убивший Николу. Звук выстрелов все еще эхом отдается в тишине внутри моей головы. Теперь я здесь, на этой огромной кровати, распластанный, связанный. Окончательно пустой. Мне больше не от чего защищаться. Нет меня больше. — Вот ты и очнулся, — каждое слово, каждый звук, вылетающий из его глотки, словно кисточкой проводит по моим нервам. Ненависть. Вот что я теперь. Только она. Я крепко жмурюсь, пытаясь разглядеть лицо Николы в темноте за веками. Не память даже — тень от памяти. То, как уголок его рта дергался в усмешке, прежде чем он отпускал очередную тупую шутку. Тяжесть его ладони на моем затылке. Его слова: “С тобой у меня в голове тишина”. Теперь в этой тишине — только гул моего собственного сердца и шаги этого урода по полу. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу. Это не эмоция, это новый способ дыхания. Безмолвный вой за стиснутыми зубами. — Ну же, Йован, открой глаза, — слышу, как он расстегивает ремень на своих брюках, кожа скользит сквозь петли с медленным, отвратительным шипением. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Хочу… порадовать тебя. Ты поймешь, как со мной может быть. Я так долго ждал. В его голосе нет звериной похоти. Есть что-то другое. Нетерпеливое, почти детское любопытство, смешанное с жадностью. Как будто он не собирается меня насиловать, а хочет показать мне игрушку, доказать, что она лучше прежней. Это не отменяет ужас. Это делает его иным, более извращенным. Я не хочу говорить ему ни слова. Убить. Замочить его. А потом раствориться. Вот и весь план. — Хочешь, сделаю, как он делал? Как тебе нравилось? Он тебя, ты его? — Он говорит о Николе без злобы. С почти профессиональным интересом, как ремесленник, изучающий чужую работу. — Я по-всякому могу, если что. Его рука скользит вниз по моей груди, по напряженным мышцам живота. Я затаиваю дыхание, задерживая его, отчего мои мышцы становятся каменными. Продолжаю держать глаза закрытыми. Я в нашем доме. Там, где Никола хотел жить со мной. Где орал на меня за разбросанные носки. Где просил играть ему на гитаре. Солнце лилось в комнату… Пуговица на моих джинсах расстегивается. Молния со свистом опускается, звук громче выстрела. Нет, нет, ты не здесь. Ты там, с ним. Там, где он есть. — Ты просто напуган. Но это пройдет. Тебе понравится со мной, — рука ложится на мой вялый член. Его прикосновение не грубое, а… исследующее. Как будто он проверяет реакцию материала. Мои глаза распахиваются. По телу пробегает резкий, словно электрический разряд, толчок. Это не удовольствие, это насилие, настолько глубокое, что перехватывает дыхание. — Отъебись от меня, ебаная ты сука! — я выдавливаю из себя и выгибаю тело, тщетно пытаясь увернуться от его прикосновений. — Я уебу тебя, блядь! Я тебя в клочья разорву! — Пустая угроза, — качает головой Ненад и кладет другую руку мне на бедро, разворачивая к себе. — Ты посмотришь, почувствуешь. И все изменится. Он издает звук, похожий на сдавленный смешок. Его хватка крепкая, большой палец поглаживает кончик моего члена размеренным движением. Он не торопится. Он как будто ждет, когда “правильная” реакция наконец проявится. Я — не мое тело. Я — то, что я о нем помню. Я — его имя, которое я повторяю про себя, как мантру. Его нет больше, нет больше, ничего нет. Только прикосновение конченого угребка, который отнял у меня все. Который стягивает джинсовую ткань и хлопок моих трусов с бедер. Прохладный воздух комнаты касается моей обнаженной кожи, и меня пронзает дрожь, которую я не могу контролировать. Его пальцы смыкаются вокруг моего члена. Из горла вырывается предательский звук. Всего лишь прикосновение, но оно — все. Оно ломает мою жалкую психологическую защиту, окончательно возвращает в комнату, где я связанный, беспомощный и ничего у меня больше нет. — Убери, блядь, руки, уебище! Я убью тебя… — Не убьешь. Пока ты здесь — ты мой. А я… я хочу сделать тебе хорошо. По-настоящему, — он усмехается, продолжая поглаживать мой член в медленном, мучительном ритме. В его голосе звучит странная, искренняя убежденность. Он верит в то, что говорит. Это самое страшное. — Ублюдок! Тело реагирует на мощный, перегруженный стимул. Боль, страх, адреналин, жестокая механика прикосновения — все искажается в физический сигнал, который я не могу подавить. Это ничего не значит. Это ощущается как предательство. Меня. Николы. Вверх. Вниз. Поворот запястья на подъеме. Я сосредотачиваюсь на ненависти. Тяну ярость из своей уничтоженной души. Нихуя у тебя не выйдет, уебище. Нихуя. Он старается. Я смотрю на него сквозь щель ресниц. Вспоминаю раны, которые оставил Никола на его теперь подлеченном лице. Представляю те, что оставлю я. Я сломаю его пальцы один за другим, сломаю каждую кость в его гребаном теле, я растопчу его за то, что он со мной сделал. У меня не стоит. Окончательно. Нихуя у него не получается. — Ладно, — он убирает руку. Разочарование в его голосе — не сексуальное, а скорее творческое. Как у художника, у которого не получается мазок. — Попробуем по-другому. И я усмехаюсь мысленно, думая, как могу сделать ему больно, если он возьмется сосать мне. Только наклонись ко мне, сука… Но он делает не это. Он подтягивает к себе флакон смазки. Блядь… — Не смей, сука, не трогай меня, убери руки! — я ору, голос срывается в хрип. Я дергаюсь, пытаясь скрыться, но это невозможно, когда и руки, и ноги связаны. — Брось, Йован. Он же тебя трахал. Я сделаю лучше. Я научу тебя. — “Научу”. Ключевое слово. Для него это не насилие, а… обучение. Перевоспитание. — Отъебись! — Будешь сопротивляться — будет больно. А я не хочу. Я хочу открыть тебе что-то новое. — Отъебись! Убери свои блядские руки!.. Он не слушает. Кладет ладонь мне на живот, прижимая меня к матрасу, я все еще пробую увернуться, но теперь это еще сложнее. Его холодный, скользкий палец прижимается ко мне, надавливает. — Тварь! — я вскрикиваю, когда он вторгается внутрь. Мой разум пытается найти опору. В ярости. В боли. В Николе. Но его здесь нет. Я беспомощен здесь. Есть только это. Человек, которого я ненавижу. Насилие, которое не могу предотвратить. — Сейчас сделаем так, — его рука возвращается на мой член. — А потом, когда ты поймешь, будем просто трахаться. Как я и хотел с самого начала. Я ненавижу, ненавижу. Его ладонь двигается, палец раскачивается внутри. И находит. Удовольствие и насилие сливаются в один раскаленный добела поток. Я никогда не хотел этого ни с кем другим. Я не хочу сейчас. Я ничего не могу поделать с тем, как реагирует мое тело. — Вот и отлично, — он усмехается. Я слышу, как он стягивает с себя штаны. Жмурюсь, под веками вспыхивает горячее. Если я откушу себе язык, может быть, я успею истечь кровью раньше, чем меня вылечат. Я не убью его тогда, да и похуй. Зато не придется больше терпеть. Я надавливаю зубами на язык, чувствуя острый страх, разум дрожит, протестуя. Палец двигается внутри меня. — Перестань, Ненад. Голос режет воздух, как лезвие. Резкий, твердый и такой неожиданный, что я невольно распахиваю глаза. Чувствую, как пот стекает по вискам. — Блядь, Виорел! — рука с члена исчезает, пальцы тоже. — Уговор был такой! Эракович — минус, а Йован мой! И мой — это прямо сейчас мой! — Прямо сейчас он гость доминара, — мужчина, которого я пока не вижу, потому что никак не могу сморгнуть влажную пелену с глаз, подходит ближе. — И если будешь спорить, сам перестанешь быть гостем доминара. Прошу прощения за… этот беспорядок, господин Ристич. Иногда бывает сложно уследить за всем, что происходит в таком большом доме. Я отчего-то уверен, что он знал, что именно здесь происходит. И мог закончить все гораздо раньше, если б захотел. И я наконец его вижу. Он невысокого роста, стройный, но крепкий, в брюках и белой рубашке с небрежно закатанными до предплечий рукавами. У него рыжие волосы до плеч, заправленные за уши, и пронзительные зеленые глаза. И я его знаю. Когда-то, когда мне лет двадцать было, он приезжал на Тигарден на императорский турнир по единоборствам и взял там золото за стиль “ртутной тени”. Виорел Альбе, старший брат доминара Глизе. — Траян меня не выгонит, — произносит Ненад, но его уверенность тает. — Ты действительно хочешь проверить, чье слово здесь имеет больший вес — твое или мое? — Виорел не повышает голос. Он просто констатирует иерархию. — Уйди. Сейчас. И наклоняется ко мне с непонятно откуда взявшимся в руках ножом. Одно быстрое движение, и я чувствую свободу в руках. Он двигается назад, оглядывая мое все еще голое тело, словно сканер, оценивающий повреждения. Потом так же быстро освобождает мои ноги. Поворачивается и бросает через плечо: — Сейчас тебе принесут одежду. — Нахер мне ваша одежда, — цежу, спешно натягивая джинсы. Футболки нет, ее, очевидно, выбросили, да и толку от нее, когда там была дыра от пули. Но мне все равно ничего не нужно. — Боюсь, в таком виде на обед к доминару приходить неприлично, — он говорит, и в уголке его рта появляется едва заметная, сухая складка. Не улыбка. Намек на нее. Я чувствую, как острая боль колет под ребра. Обрывки слов и понимания вдруг выстраиваются в стройную картину. Я на Глизе. В доме сраного доминара. И этого человека. Его дом. Его приказ… Это он приказал сделать все это со мной? Приказал убрать Николу? Нет, это точно доминар, здесь вряд ли что-то происходит без его ведома. — Клал я на приличия, твой сраный доминар убил Николу, я туда пойду разве что башку ему отвернуть! И вот теперь он улыбается. По-настоящему. — Ты пойдешь туда и пообщаешься с доминаром. В одежде. Потом, возможно, пообщаешься с ним без одежды. Но пока так. Я хочу и его убить. Всех их. Но прямо сейчас — его. За эти слова, за властную ухмылку, скрывающую то невыносимое, что он сотворил с моей жизнью. Неважно, кто отдал приказ, он ведь наверняка был в курсе. Нож, которым он резал веревки, все еще лежит, словно забытый, на прикроватной тумбе. Я мог бы успеть. Но я помню “ртутную тень”. Помню, как тогда, на арене он двигался не быстрее других. Он двигался… раньше. Предвосхищая каждый удар. Прошло больше десяти лет, но в его позе, в спокойном ритме дыхания читается та же абсолютная, пугающая предупрежденность. Он знает, о чем я думаю. И позволяет мне об этом думать. Я ничего ему не отвечаю. Дверь открывается, молчаливая служанка вносит в комнату стопку одежды. Простая черная футболка, темные спортивные штаны. Ни театральных одеяний, ни унижения. Практично и нейтрально. Я надеваю футболку и останавливаюсь в ожидании. Виорел окидывает меня взглядом с ног до головы, на моих заляпанных кровью джинсах он задерживается дольше. — Штаны тоже поменяй, — он говорит наконец. — О личном пространстве у вас тут не слышали, да? — я снимаю джинсы под его пристальным взглядом, надеваю спортивки и выпрямляюсь. — Пять минут назад я видел твой член, — он отвечает, и в его голосе снова звучит эта сухая, почти невидимая усмешка. — Думаю, я уже глубоко в твоем личном пространстве. Идем. И он поворачивается ко мне спиной. Демонстрируя, что не боится. Что ничего я не смогу ему сделать, даже если попытаюсь. Я не пытаюсь. Всю дорогу по огромному дому я смотрю только под ноги, думая, что не хочу и не смогу есть. В моих мыслях все еще запах крови и привкус боли, который не спрятать никакой, даже самой изысканной — а я уверен, у доминара будет именно такая — едой. Я думаю, что там может быть что-то острое. Нож, или хотя бы вилка. Я не стану пытаться убить доминара, хотя эта тварь не заслуживает жить, но вряд ли мне позволят провернуть это. Я припасу это для себя. Для момента, когда ебаный Ненад вернется, чтобы продолжить то, зачем притащил меня сюда. Ведь я здесь только за этим, зачем же еще. Они почему-то хотели убрать Николу и сделали это руками мелкого уебища. А я не нужен. Я не хочу оставаться в этом мире дальше без него, я просто не хочу, но ебучего Ненада я заберу с собой. — Прошу, — Виорел открывает массивную дверь, я медлю, прежде чем шагнуть в помещение огромной столовой. И застываю на пороге. Потому что вижу длинный стол с кучей приборов, вооруженных охранников у каждой стены. А за столом — его. Кайлера, блядь.