No pasarán!

— Это даже хорошо, что он ушел, — Ненад шепчет мне в плечо, продолжая растягивать меня уже двумя пальцами. — Я вообще не хочу пока с ним. Он грубый. А я нет. Я хочу, чтобы тебе понравилось. Я ненавижу, ненавижу его… — Но мне все же придется потом поделиться с ним. Но ты будешь готов. Я обещаю. Он щелкает крышкой пузырька, добавляя еще смазку. Хер свой, похоже, мажет. Я равнодушно смотрю на серое пятно ножа под кроватью, он прямо перед моими глазами. Чувствую, как он пытается вставить третий палец. Больно, блядь. Я чувствую всю эту блядскую боль. У меня даже получается жмуриться каждый раз, когда его пальцы проскальзывают внутрь плавным, неспешным толчком. — Ну вот и все, — давление исчезает. Я все еще дышу. Нож все еще рядом. — Лицом, — я выдавливаю через силу. — Что? — дыхание Ненада обжигает мне ухо, когда он наклоняется, чтобы лучше меня слышать. — Переверни… Хочу видеть твое лицо. Каждое слово — усилие. Каждый вдох — попытка собраться, найти хоть какой-то мизерный шанс. — Правда? Его голос звучит так восторженно, что я понимаю — он действительно, блядь, думает, что ничего особенного не происходит. Он ебнутый и считает это нормальным. Все это. Все, что он сделал. И что творит сейчас. Приемлемым. Оптимальным. — Да… И он делает это. Он ведется на это. У него мало сил, поэтому перевернуть мое отяжелевшее тело у него получается не сразу. Сперва он возит меня рывками, так, что мои руки мотаются по холодному паркету, потом наконец переворачивает. Тут же валится сверху и лыбится: — Вот он я. Йован, черт, ты такой красивый, Йован, ты охренеть какой красивый! Здорово, что лицом, мне тоже так больше нравится… В его глазах восторженный блеск. Его мокрый от смазки член трется о мою промежность. Я отключаюсь. Мне гадко. Я прикрываю глаза и концентрирую все, что еще осталось во мне, на одной единственной мысли. Ненависть живым огнем струится по моим захваченным паралитиком венам. — Сейчас, — он упирается одной рукой в пол у моей головы. Другой сгибает мою ногу в колене, отталкивает и, обхватив свой член ладонью, направляет, прижимая головку к моему входу. И смотрит туда, вниз, сосредоточенно и увлеченно. А потом снова переводит на меня взгляд своих блядских глаз. И я делаю это. Бешеная энергия, которой хватает на рывок. И лезвие уходит в его глазницу. Он не кричит сразу. Сначала из его горла вырывается странный, захлебывающийся звук — не крик, а скорее удивленный, влажный хрип. Его тело вздрагивает, руки рефлекторно вцепляются мне в плечи, пальцы впиваются в кожу. Он сопротивляется. Пытается оттолкнуться, выбраться, мотает головой, и нож двигается в ране, вызывая новый приступ булькающего, хлюпающего ужаса. Из второго, здорового глаза на меня смотрит чистейшее, животное непонимание. — А-а… — он пытается что-то сказать, но получается только клокочущий выдох мне в лицо, теплый и влажный. Я жду крика. Жду, что дверь распахнется сейчас же. Но звук слишком тихий, он тонет в пространстве комнаты, в гуле моего собственного бешено стучащего сердца. И никто не спешит к нам. Его кровь хлещет мне на лицо, моя рука движется обратно, стремится упасть на пол, вялая, бессильная. Но я не могу остановиться. Не сейчас. Не когда он еще жив, еще дышит этим противным хрипом прямо надо мной. Я цепляюсь за рукоятку ножа, выдергиваю его и, раньше, чем немощь утянет меня в свои объятья окончательно, бью снова. Не в ту же рану, рядом, в щеку. Он пытается поймать мою руку, его пальцы скользят по моему запястью, слабея с каждой секундой, но все еще цепкие. Стряхиваю их, бью опять. Лезвие входит с хрустом, но неглубоко. Он дергается всем телом, и на этот раз из его горла вырывается сдавленный, короткий вой — звук, который, кажется, должен разнестись на всю резиденцию. Мне плевать. Я бью. Он не сдается. Его рука стучит по полу, слабая, беспомощная. Он пытается отползти. Я не могу этого допустить. Не могу дать ему шанс позвать на помощь. Я бью. В шею, в основание черепа. Везде, куда могу дотянуться. Он уже не сопротивляется, только судорожно вздрагивает. Я бью, пока есть силы. Пока нож снова не уходит так глубоко в глазницу, что уже не достать. Пока не перестаю видеть его из-за его же крови, заливающей мне глаза. Пока он не валится на меня, такой же безвольный и обездвиженный. Пока не перестает дышать. И я лежу, придавленный его весом, вдыхаю его кровь, чувствуя, как медный вкус оседает в горле, возвращаясь оттуда смехом. Я его замочил. Чертову тварь. Я его грохнул. И все. Все, что я мог еще хотеть сделать на этой земле, закончилось. Виорел дал мне нож, чтобы я покончил с собой, а я нашел способ избавиться от гребаного ублюдка, разрушившего мою жизнь. И я уже не смогу оборвать свою. Силы нет, этот безумный адреналин, питаемый чистой ненавистью, испарился. Потому что нет ничего больше. Я буду лежать здесь, пока меня не найдут. И тогда они сами меня убьют. Когда увидят, что я сделал. Они не оставят меня в живых. И похуй. Я почти не могу дышать, теперь уже не из-за парализующего эффекта, просто эта ебаная мразь тяжелая. Дохлая туша сраного угребка. Я не знаю, как, но рывком мне удается скинуть его с себя и перевернуть собственное тело на бок. Теперь я могу смотреть в его остекленевший глаз. Один. Из второго торчит нож, который я туда всадил. Я снова сотрясаюсь от смеха. Сука. Я все равно его ненавижу. Даже теперь, мертвого. Я его презираю. Я умру с этим чувством. Кровь капает с ресниц, щекочет щеки. Я смеюсь, хотя по звуку смех очень похож на рыдания. А может быть, это рыдания похожи на смех. Минуты, долгие, бесконечные минуты рыданий и смеха. И я наконец выдыхаюсь, и остается ватная, оглушающая пустота. А потом я все же слышу шаги. А вот и Траян. А вот и все. И похуй. Похуй, похуй, на все похуй. Боже правый, ты, спасавший нас от смерти, бед и ран, внемли вновь моленьям нашим: будь и впредь спасеньем нам… Дверь распахивается. У меня получается перевести взгляд в ее сторону. И наверное, я свихнулся. Окончательно. Потому что там три фигуры из разных миров, они никак не могут находиться там вместе. Они никогда не пересекались вместе, и я не представляю, что должно произойти, чтобы это случилось. Ничего, подсказывает мне разум. Потому что один из этих троих умер. Он умер… А смотрит на меня так, словно это я умер. Но я же не умер. Или я все же уже?.. Фигуры двигаются. Ясин Шакири, которого я никогда раньше не видел, но знаю, что это именно он, тоже широко распахивает глаза. Никола разворачивается резко и хватает Виорела Альбе за шею. Тот взмахивает руками, пытаясь провести прием из своего бойцовского репертуара. Это так наивно, ведь Никола не замечает боль, когда отпускает контроль. Никола… Отпускает контроль… Моя память ненавидит меня. Мой разум трещит по швам. Он избивает Виорела, не жалеет, всю душу из него выбивает. Но его не надо избивать. Я лучше убил бы Траяна. Это Траян все разрушил и убил тебя, это все Траян… А Виорел дал мне нож. Можно сказать, помог. Это я, дурак, использовал свои последние силы на сраного Ненада, а не на себя. Но все же… Он дал мне нож. — Он дал мне нож, — я пытаюсь произнести, и кажется, звук все же вылетает изо рта. Глупо разговаривать с картинками в голове. Все ненастоящее, все не существует. — Его не надо бить. Он дал мне нож. И что-то происходит. Забавно. Даже в безумном фантоме моего разума Никола меня слышит. Он всегда меня слышал… Он отпускает Виорела, тот приваливается к двери, сгибается пополам, держась за горло. Никола смотрит на меня. Как настоящий… — Твою мать, Йован, — он застывает на мгновенье. В его глазах такой же испуг, как тот, что был, когда я нарвался, и он причинил мне боль. Мне не больно сейчас. Мне похуй. А он все равно напуган. Даже мое больное сознание, рисующее его образ перед моими глазами, понимает, что он был бы в ужасе, увидев меня здесь. Вот так. Он меня любил, ему было бы сейчас больно… Ясин Шакири вдруг резко скидывает с себя плащ защитного цвета, похожий на шинель, и шагает ко мне. На короткий миг застывает, глядя на труп Ненада, потом нагибается и кладет плащ мне на бедра. И вот это ощущается как что-то настоящее. Потому что я чувствую скольжение ткани по моей коже. Она еще теплая от его тела. Я и не знал, что мне было настолько холодно до этого. А потом шагает и Никола. — Блядь, Йован, бля-я… И я чувствую его руки. И свои тоже. Он усаживает меня, его лицо прямо напротив моего. — Смотри на меня, Йован. Смотри на меня, — не команда. Отчаяние, насильно собранное в твердь. Слой паники под слоем стали. Я фокусирую взгляд, он падает невольно, на его шею, на геометрический орнамент, ниже. Задерживается на крыльях бабочки, вместо тела у которой теперь свежий шрам. И тут меня накрывает. — Неправда… Не можешь, нет… — Я здесь. Все, я здесь. Мы сейчас уйдем. Я здесь. Он забрасывает мои руки себе на плечи, поднимает, придерживая этот несчастный плащ, натягивает его на меня, удерживает вертикально, потому что сам стоять я не могу. Я утыкаюсь лицом ему в шею, и чувствую, блядь, я всего его чувствую, и он правда здесь. Я не знаю, как это возможно, но он здесь… — Мы уходим, — он держит меня за поясницу, но говорит не мне. Я не знаю, Ясину, Виорелу, им обоим, они тоже, похоже, настоящие. Но все неважно. Он здесь… — Не суйся к Траяну, — я наконец слышу голос этого Ясина. Я ничего не понимаю, он пришел с Николой, на мне его плащ, но я совершенно не хочу сейчас ни во что вникать. — Мы просто уходим. Я думаю, Йовану сейчас не нужно, чтобы ты с ним разбирался. — Я, блядь, сам решу, что Йовану нужно, — рявкает Никола, и я сразу сжимаю руки на его плечах и мотаю головой. — Не дерись… — Не собираюсь я, — он вздыхает. — Сообщи Мирче, что с его сыном произошел несчастный случай, — Виорел проводит тыльной стороной ладони по окровавленным губам и говорит Ясину. Тот хмыкает коротко и кивает. И мы идем. По коридору, мимо охраны, которая, очевидно, реагирует на какой-то жест Виорела, и нас пропускают. Мы двигаемся, маленькими шагами, плащ то и дело норовит свалиться с меня, Никола умудряется его подтягивать и при этом удерживать меня на ногах. Но это почти бессмысленно, Ясин меньше и ниже меня, эта тряпка мне едва задницу прикрывает, но Никола все равно зачем-то держит ее. И мы медленно, но верно убираемся из этого места. А потом, в просторном парадном зале я вижу Джордже. И Кайлера. И даже Срджана. Но у меня нет сил радоваться, мои эмоции словно тоже парализованы. — Йован… — на их лицах ужас. — Мы валим, — цедит Никола. — Откуда у него кровь? — хмурится блядский Траян Альбе, оглядывая нас с недоумением, охранники, спустившиеся по лестнице, пытаются взять нас на прицел, но тут же падают, словно подкошенные. Забавно так, с чего бы им? — Ты чуть не сломал то, что мое, — отвечает Ясин. — Я сломал то, что твое. Мы квиты. И ничего не происходит. Никто не стреляет. Нам просто дают уйти, за воротами я вижу три бронированных внедорожника, Никола втаскивает меня в один из них. Я думаю о том, что сейчас все внутри измажу в крови. Я убил Ненада. Никола жив. Я не могу соображать, что-то огромное, безграничное давит мне на грудь, запирая воздух в легких. Я даже не могу спросить, как он воскрес. Или он и не умирал? Это я тоже не спрашиваю. Просто лежу, не отрывая лицо от его плеча, и пытаюсь дышать им, пока не вырубаюсь. *** Я просыпаюсь. И не знаю, где я. Это очередная незнакомая кровать, комната, которую я вижу впервые. Я не дома, а мне так хочется домой. Я чувствую, что под одеялом на мне нет одежды. Кровь больше не стягивает лицо противной коркой. Вздыхаю и пробую пошевелить пальцами, сперва на ногах, потом на руках. Получается. Тогда я переворачиваюсь. И вижу его. Он сидит за столом в дальнем конце комнаты, разбирает пистолет. Механический звук очень настоящий. Я все равно прикрываю глаза, на долгие-долгие секунды. Когда открываю, он все еще здесь. Он не исчез. Я чувствую дрожь. Звук собственного голоса кажется мне незнакомым. — Как? Никола поднимает глаза на меня. Я пытаюсь прочесть в них, что он видит. И не могу. Потому что там другое должно быть. А он смотрит на меня так, словно ничего не произошло. Словно все нормально. Обычно. Как всегда. — Хер знает, — он пожимает плечами коротким движением. — Может, твой брат меня слезами залил, и все починилось. Или Шакири все же провернул со мной необычную штуку. Хер знает. Но вот он я. Выспался? У меня пустота в голове. Огромное пространство, заполненное всего одной мыслью. Он здесь. И он не может сказать мне, как. Но это неважно. Мой разум отчаянно хочет просто поверить в то, что видят мои глаза. В то, что он говорит со мной, что я слышу. Обычное. Совершенно обычное. Словно не было двух мучительных дней в клетке из бесконечной пытки. Он говорит со мной как раньше, будто я не сломанный, использованный, заслуживающий жалости. Он не видит меня таким. — Наверное. Он оставляет разобранный пистолет и поднимается на ноги. Делает шаг и останавливается. Я смотрю на него, впитывая каждую черту, каждое мимолетное движение. Я все еще не верю, что он настоящий, все внутри меня боится, что это просто такой обман мозга. Что я до сих пор в резиденции доминара, что на мне все еще грязные руки конченого ублюдка, а это все — просто фантом измученного сознания, пытающегося унестись куда-нибудь далеко-далеко, туда, где ничего действительно страшного со мной не происходит. Туда, где Никола жив. Я закрываю глаза. Открываю снова. Он не исчезает. — Где мы? — очередная порция незнакомых звуков. — В хоромах императора, — Никола хмыкает. Делает еще шаг. Точно. Император. Был там с Николой. Видел все… И я жду, что Никола спросит. Он ведь наверняка спросит. Что произошло. Что со мной сделали. Но он не спрашивает, и я говорю сам. — Я его убил. Или нет. Или он все еще здесь, просто я уже не вижу этого и не чувствую. Возможно, я улетел уже настолько далеко, что утратил всякую связь с реальностью. Но в этом фантоме мне хорошо. Мне не больно и не страшно, потому что Никола здесь, и ничего по-настоящему плохого со мной не случится. И бог с ним, с телом, я… — Я знаю, — он кивает. Делает еще один медленный шаг. — Хуевый был эксперимент, не зря ты его забраковал. Это насмешка с привкусом вины. Это настолько в его духе. Я бы не придумал, а он мог бы. Даже такой момент обернуть в шутку. И смотреть на меня так, будто я не растоптан, не разбит вдребезги. Будто я как прежде. Будто не произошло ничего, я не перенес это все, и никто меня не трогал. Он делал бы так, если бы был настоящим. Я хочу поверить. Хочу убедиться. Мне нужно знать наверняка, мне больно от мыслей о том, что все может оказаться неправдой. Он не подходит, останавливается посреди комнаты, словно ждет чего-то, а я не знаю, чего. Потому что в моей памяти он был резким, а этот он — какой-то новый, острожный. Не настолько, чтобы это напугало меня или заставило почувствовать себя неправильным. Настолько, что хочется подойти и потрогать его. Он может оказаться ненастоящим. Я должен убедиться… — Йован?.. Что-то среднее между всхлипом и рычанием вырывается из горла, я двигаюсь, не задумываясь. Отталкиваюсь от кровати и направляюсь к нему, но не рассчитываю, тело все еще недостаточно послушное после той дряни, которой меня накачали. Он меня ловит, я чувствую его руки на своей спине, его твердые плечи, в которые я упираюсь ладонями. Это — настоящее. — Соскучился по мне? — Никола бросает насмешливо, и это ломает что-то, камень, все это время придавливавший мою душу, трескается, выпуская что-то яростно-первобытное. — Соскучился? Я, блядь, думал, ты помер! — Да все думали, ты б видел, как щеночек убивался! — он усмехается мне в волосы. — Он, кстати, рвется сюда, но я не пускаю, он же спрашивать будет. Я застываю, взгляд упирается в его шею, в место, куда влетали пули, и где теперь виднеется бледный шрам посреди чернильной синевы. Настоящий. Здесь. Я почти уверен, почти… — А ты не будешь? — я поднимаю глаза на него, он качает головой. — Если тебе нужно, спрошу. Тебе нужно? Мне не нужно. Не нужно, чтобы меня жалели, чтобы ужасались от того, что я перенес. Мне нужно только одно, то, что занимало мои мысли в эти мучительно долгие два дня. Знать, что он жив, чувствовать это наверняка. Стереть этим знанием гадкий привкус чужих прикосновений, вытеснить его из головы, из тела, вернуть то, что было моим прежде. — Мне не нужно. Я сдвигаю руки ему на шею, вдавливаю большие пальцы в трахею. Вижу удивление в его глазах, чувствую сильный пульс, стучащий под моими ладонями. Ощущение проникает сквозь них, дрожью отдается во всем теле. Настоящее. — Мне другое нужно, — я вздыхаю, спускаю одну ладонь ему на грудь, туда, где неистово бьется сердце. Никола не сопротивляется. Просто смотрит на меня, его дыхание становится прерывистым под моей хваткой. Его взгляд напряженный, проницательный. Все он видит. Все страдания, всю необузданную, всепоглощающую потребность. Ничего в его взгляде не отражает, что будет как-то по-другому, что я хоть сколько-то изменился для него. — Сейчас? — он спрашивает низким, хриплым тоном. Я прикрываю глаза, вздыхаю и киваю быстро и часто. — Ну бери, раз нужно. Он отводит мои руки мягко и снимает с себя футболку. И я вижу его. По-настоящему вижу. Знакомые черты его лица, темную щетину на щеках, смелые синие чернила, закручивающиеся и извивающиеся по мощным линиям его плеч. Это все пытались отнять у меня. Это все я отчаянно хочу вернуть себе. Я толкаю его к кровати. Он садится, следующим движением запрыгивает глубже, облокачиваясь на подушку, и хлопает по матрасу, зовя меня к себе. Слов нет больше, они не приходят ко мне. Облегчение и яростный первобытный голод — вихрь внутри меня, слишком хаотичный для речи. Я забираюсь на кровать перекидываю ногу через его бедра, упираюсь ладонью в его грудь. Никола кладет одну руку мне на бедро, другой расстегивает свои штаны, приподнимается, спуская их. Я не думаю о сексе, об оргазме, мной движет не безумная похоть, а отчаянная живая потребность. Она втекает в меня через твердую реальность его присутствия подо мной, через тихий стук его сердца под моей ладонью, через вид ярких рисунков на его коже. Стереть. Выжечь к чертям. Вернуть себе свое. С несдержанным стоном я опускаю голову. Дотрагиваюсь губами до его груди, прямо напротив рта изображенной на его теле девушки. Я не целую ее, я провожу языком длинную влажную полосу по ее губам, вверх до волос, которые замысловатым видением художника превращаются в змей. Вкус его кожи — соль, тепло живого тела, слабый, неизгладимый аромат его самого — топит мои чувства. Это тонизирующее средство. Доказательство жизни. — Черт, — Никола выдыхает, слегка выгибается подо мной. Я не останавливаюсь. Мой язык скользит по смелым линиям надписи, вытатуированной у него на ребрах. Я облизываю замысловатую филигрань у него на ключице. Оставляю влажное, блестящее пятно на чернилах затененного контура на его груди. Я, блядь, поклоняюсь этому. Возвращаю это себе. Доказываю себе, что это реально. Мои бедра прижимаются к его твердому члену, и тонкий звук желания застревает у меня в горле. — Йован, — Никола хрипит. Я поднимаю голову, мои губы влажные, дыхание дикое. Он смотрит на меня темным от шквала понимания взглядом. — Возьми. Давай. Все возьми. Его ладони мягко скользят по моим бедрам, но на секунду я вспоминаю другое прикосновение — чужое. Грубое. Мерзкое. Дыхание сбивается. Это не оно. Эти руки — знакомые и твердые, они не разрушали меня никогда, я хватаюсь за это знание, как за спасательный круг, и новая волна сводящей с ума потребности захлестывает меня с головой. Заменить. Одно прикосновение другим. Немедленно. — Пальцы, — вырывается у меня хрипло. Никола замирает, его взгляд становится сосредоточенным. — Твои. Сейчас. Мне нужно. Он медленно кивает. Он не спрашивает. Ничего не спрашивает. — Как? — один слог, низкий и безгранично терпеливый. Я отрываю его руку от своего бедра, подношу к своим губам, облизываю его пальцы — медленно, тщательно, оставляя их влажными и блестящими. Затем толкаю его руку назад, к себе. — Сделай, — я говорю. Не просьба, не приказ. Заклинание. — Сделай, блядь. И чувствую. Как он касается меня там. Уверенно. Знакомо. Как я хочу. Когда я хочу. Потому что я хочу. Он смотрит на меня, читает малейшие реакции на моем лице. Я киваю, я снова не могу говорить. Это совсем не то. Не то отвращение, которое пылало во мне недавно. Его палец входит в меня медленно, я концентрируюсь на ощущении — на текстуре его кожи, на том, как сустав упирается в меня. Это не боль, это шок. От чужого присутствия, которое я сам выбираю. Которое — граница между “тогда” и “сейчас”. — Еще, — я хриплю. Он добавляет второй палец, так же неторопливо. Его свободная рука лежит на моем бедре, большой палец вычерчивает медленные круги — якорь в настоящем. Я дышу сквозь жжение, впитываю его. Это он. Нет никого больше. И никогда не будет, я убил его. Я думаю не про удовольствие — оно непременно будет, оно всегда есть, когда я с ним. И не про секс, хотя у меня уже стоит так, что это даже больно. Я думаю о единении. Моя нужда в нем такая сильная, что граничит с помешательством. — Теперь ты, — я бормочу, прикрыв глаза. — Только ты. Никола убирает пальцы, шипит, когда я сплевываю в ладонь, нащупываю его член и провожу по нему. А потом направляю и опускаюсь вниз, принимая его полностью одним долгим, непрерывным движением. Из нас одновременно вырывается прерывистый крик. Чувство наполненности после оглушающей пустоты этих дней — это все. Все, что мне нужно. Я начинаю двигаться в бешеном, стремительном ритме, вгоняя его глубоко в себя с каждым движением вниз. Возвращаю руки на его горло, не для того, чтобы душить. Чтобы закрепиться. Мои ладони прижимаются к его шее по бокам, большие пальцы упираются в ямку у его горла, я чувствую, как его пульс бешено колотится о них. Он позволяет мне. Его руки остаются на моих бедрах, хватка крепкая, но он не направляет и не удерживает. Его глаза не отрываются от моего лица. Он подстраивается под мой ритм, поднимаясь навстречу моим спускам под идеальным углом. Каждый толчок внутрь отзывается удовольствием, сильным и острым, всеобъемлющим. Одна его рука соскальзывает с моего бедра, двигается по животу, по груди, пока не обхватывает мою шею сзади. На секунду это снова парализует — словно чужая хватка, придавливающая меня к полу. Но нет. Это не оно. Это объятье, а не захват. Я вдавливаюсь в это ощущение, и тень отступает. Никола тянет меня к себе, пока наши лбы не прижимаются друг к другу. Наше дыхание смешивается, горячее и прерывистое. — Да, блядь, Йован. Это ты. Настоящий. Здесь, — он хрипит, его бедра отвечают на мои неистовые толчки резкими, восходящими движениями. — И ты весь мой. А я весь твой. Используй меня. Возьми все. Покажи, как сильно ты, блядь, ненавидишь терять меня. Я с трудом открываю глаза, встречаюсь с ним взглядом, и эта связь — больше, чем простое соединение наших тел. Я вижу в нем ту же бурю, что движет мной — боль, одержимость, необузданную, неприкрытую потребность. — Вот так, — он продолжает болтать, и мне впервые не хочется, чтобы он затыкался, потому что он говорит то, что я сильнее всего хочу слышать. — Есть только это. Только мы. И ничего больше. Другая его рука двигается между нашими вспотевшими телами, я чувствую его пальцы на своем члене. И я боюсь отвращения. Холодного безразличия, как тогда. Но это его рука, горячая, живая, она знает меня, каждый сантиметр, каждую реакцию, и тело реагирует не страхом, а знакомым, долгожданным напряжением где-то глубоко внизу живота. Он ласкает меня, его кулак дергается в такт безжалостному поршню его бедер внутри меня. И все действительно исчезает. Ничего не остается, кроме этого. Двойное ощущение сокрушает меня. Сильное, скользкое трение его руки. Глубокие, наполняющие толчки. Мой ритм сбивается, из губ вырывается высокий, протяжный стон. — Чувствуй, — он рычит, я понимаю, что его контроль ослабевает. Его движения становятся более интенсивными, большой палец скользит по моей головке при каждом движении вверх. — Это для тебя все. Все, что у меня есть. Забирай. Чувствуй. И я чувствую. Его. Только его. Его голос, его запах, каждое его движение, каждый вздох, которым он выталкивает чужое, пока не остаемся только мы двое, только этот момент, острый и совершенный. В животе все напрягается, каждый нерв горит, сосредоточившись на двух точках соприкосновения, где он полностью владеет мной. Моя простата пульсирует с каждым движением его члена, глубоким внутренним эхом удовольствия, которое его рука выжимает из меня. — Никола… — я выдавливаю, мое тело начинает неконтролируемо дрожать. — Да, Йован, да. Отпусти. Покажи, что я — это все, что тебе нужно, — его голос понижается до грубого шепота прямо мне в губы. — Йован… Мое имя на его губах, этим тоном, пропитанным дикой любовью становится последним толчком. Его член попадает в точку, которая ощущается как удар молнии. Оргазм взрывается внутри меня, яростный и всепоглощающий. Моя разрядка обжигающе пульсирует в его кулаке, размазываясь по его татуированному животу и моему собственному. Мое тело сжимается, трепеща вокруг него так сильно, что он подбрасывает бедра в последний раз, и горячий поток его спермы обжигает меня изнутри. Мир белеет, затем темнеет по краям. Я падаю вперед, утыкаюсь лицом во влажную кожу его шеи. Он прижимает меня к себе, пока мы оба содрогаемся от остаточных толчков. Я лежу на нем, и тишина наконец не пугает. Спустя долгое мгновение его рука, липкая и теплая, ложится мне на затылок. Завершающая точка, неумолимое, неизбежное присутствие. Он здесь. Он никуда не исчезнет. Он слегка откидывает мою голову назад, чтобы посмотреть на меня. Его глаза темные, голос хриплый: — Все. Все, я здесь. И я теперь вроде как неубиваемый. Хочешь, замочим рыжего мудилу? Или съебем нахер куда-нибудь далеко? Ты только скажи. Я усмехаюсь невольно от ощущения абсолютной правильности. Нормальности, которую у меня пытались отнять, и которую он возвращает в мою жизнь каждым своим словом и прикосновением. — Ты связался с шизанутым императором, — я наконец обретаю способность говорить и даже мыслить с горем пополам. — Я думал, он тебя взял, — хмыкает Никола. — Башку ему снести собирался. А потом как-то так получилось, что мы с этим дрищом стали вроде как друг другу полезными. Он без меня очкует. Но он пойдет нахуй, если ты хочешь улететь подальше и ни во что больше не лезть. Твой брат, кстати, вспомнил, как разъебать железяку. Так что можем и его с красавчиком прихватить. Решай. Каждый новый вдох отдается в груди чем-то непривычно теплым, потому что нет в его словах ни одного неоднозначного звука. И все внутри меня жаждет этого. Улететь. Забыть. Просто жить и тоже видеть Николу каждый гребаный день. Но я остро понимаю, что не смогу. Потому что чертов Траян Альбе убедился, что Деспот Шакири действительно не врал про особенный эксперимент. И теперь этот неадекватный хуй наверняка уже строит новые планы, как заполучить Николу себе. Уж не знаю, зачем, убить, подчинить, препарировать? Но он ебнутый и он не остановится. И ни на одной планете я не смогу спать спокойно, пока человек, живущий тем, что прибирает к рукам чужое все и топчет людей ради развлечения, продолжает дышать. — Я хочу замочить рыжего мудилу, — я говорю твердо. — А потом улететь с тобой. Или не улетать, если дрищ не начнет учить меня, как правильно молиться. Никола смеется, застегивая штаны. — Тогда пойду обрадую его, пусть к войне готовится. Брата позвать? Или будешь дальше спать? Я отвечаю ему улыбкой. — Не, не буду. Надо же посмотреть, кому ты там присягнул, стоило тебя на пару дней без присмотра оставить.