No pasarán!

— Бля, он меня своим человеком назвал, — я говорю Срджану. Никола отправился спать, но когда проснется, наверняка оборжет это. И непременно добавит еще какой-нибудь комментарий про телесные жидкости юного императора. — Он хочет быть ближе к народу, — Срджан говорит абсолютно серьезно, не отрывая взгляд от экрана монитора. Мы в лаборатории Миодрага Флоре на этом же этаже здания. И это огромная удача — то, что она здесь есть. В той передряге, в которой мы оказались, это, возможно, ключевое место. Я рассматриваю ряды столов с экранами, расположенные позади бокса с аппаратом для МРТ, сканеры непонятного для меня назначения, расставленные вдоль стен. В приглушенном свете синих ламп обстановка кажется весьма зловещей. Срджан торчит тут безвылазно уже несколько часов и выглядит весьма измотанным. — Он хочет казаться хорошим, потому что мы, возможно, единственные его союзники теперь. — А мы его союзники? — хмыкает Срджан. На это я не знаю, что ответить. Я все еще помню, как этот ебаный император чуть не заставил меня прострелить себе башку. И он не зассал прийти к Альбе, чтобы забрать оттуда меня, но и в этом был огромный процент личной выгоды. Наше взаимодействие можно назвать сейчас взаимовыгодным сосуществованием, союз был бы слишком громким словом. — Он думает так, — потому что иначе нахрена он устроил весь этот перформанс перед Мирче Корбаном? — И думает, что Джордже расскажет ему, где управление оружием, если убедится, что мы в одной лодке теперь. Я уверен, что дело именно в этом. С оружием он сумеет взять власть и попытаться дать отпор Альбе и безо всяких “кредиторов”. — Я ему рассказал, — подает голос Кайлер, до этого молча слушавший нас и рассматривавший хитрое оборудование. — Джордже. Про оружие. Он имеет право знать и сам решить, должен ли об этом узнать Ясин. А ты имеешь право знать, что я рассказал ему. Он поворачивается ко мне, явно готовясь защищаться. Я смотрю на него с восхищением и не чувствую ни малейшего желания осуждать. Только благодарность. Он принял решение и снял этот груз с моих плеч, мне больше не придется рвать сознание, взвешивая все “за” и “против” этого сложного выбора. — И как он отреагировал? — я спрашиваю мягко. — Он не в шоке, — Кайлер чуть расслабляется и улыбается. — Хочет узнать побольше про оружие, разобраться, как это все работает. Но сейчас спать лег, он и так весь день от компа не отлипал. — Хорошо, — я киваю. Обдумываю все еще раз и понимаю, что еще хотел спросить. — Там, у Альбе… — Кайлер сразу напрягается снова. Совсем не хочет вспоминать. Или чтобы я вспоминал. — Ты говорил, что тебя допрашивали. — Да, — Кайлер кивает. — Виорел. Только допрашивал. Виорел. Кайлера наверняка тоже взяли по указке Траяна, вряд ли в доминионе принимается хоть одно решение, о котором бы он не знал. Но Виорел задавал вопросы сам, и в лапы Траяна Кайлер сразу же не попал. Виорел до сих пор загадка для меня, в мою картину мира его поведение пока никак не желает встраиваться. — И что именно он спрашивал? — Почему меня интересовало произошедшее в морге. Знал ли я, что именно там произошло. И все в таком духе. Я ничего не сказал. Я не сомневался ни на секунду. И значит, морг. Десимир и бойня, которая там случилась. Виорел был про это в курсе, раз так стремительно выявил человека, который интересуется произошедшим, и пресек попытки Кайлера выяснить больше, забрав его на другую планету. Во всем этом определенно было что-то важное для него. От чего он хотел увести внимание — от самой смерти Десимира или от присутствия одной из групп там в ту ночь? Меня определенно злит то, что я не могу раскусить этот секрет, тоже бельмом висящий на общей картине всего, что вокруг нас творится. Кайлер ждет, что я задам еще вопросы, но их пока нет у меня больше. — Ступай тоже поспи, — говорю. — Тут все на пределе сейчас. И он уходит, даже не попытавшись спорить. Я разворачиваюсь к Срджану, думая, что надо бы и его отправить на боковую, но он меня опережает: — Я посмотрел кровь Николы, данные о его мозговых волнах и много чего еще. — И что там? — я напрягаюсь мгновенно, понимая, что разговор пойдет об еще одних невероятно серьезных и сложных вещах. — Как я и думал, — Срджан отрывает взгляд от экрана, устремляет его в меня. — Регенерация такого уровня и постоянное присутствие в крови механизмов для всей этой адаптивной сопротивляемости требует колоссального выброса специфических белков и активации стволовых клеток. И этот процесс крайне токсичен для мозга и психики. Возможно, агрессия — это не результат эксперимента, а его последствие. Я пытаюсь осмыслить сказанное. Получается не очень, я ж ведь совсем в этом не шарю. Но даже из того, что успеваю понять, мне становится ясно, что ничего хорошего в “сверхчеловечности” для Николы, на самом деле, нет. — Но он ее контролирует, — я произношу неуверенно. — Всегда контролировал… — А вот тут самое интересное, бро, — увлеченно начинает Срджан. — Его агрессия — это гигантский выплеск стрессового кортизола. И чтобы ее подавлять, организм должен вырабатывать окситоцин и эндорфины в огромных количествах, в его случае — на регулярной основе. Иначе его система просто уйдет в бесконечный цикл агрессии. Бесконечный цикл. У тех “солдат”, в экспериментах над которыми добивались именно неконтролируемой агрессии, она существует вспышками и включается по чужому сигналу, и по нему же выключается или же нет. А в Николе, похоже, из-за способности к регенерации это существует постоянно. И раз он может этим управлять, значит, что-то вшили в его организм, позволяющее озвученные Срджаном нужные вещи вырабатывать. Я киваю осознанно: — Значит, есть какая-то приблуда, которая это все вырабатывает, и если ее убрать, он ебнется и перестанет регенерировать, правильно я понимаю? — Да, если это перестанет вырабатываться, он ебнется и не будет регенерировать… Я не даю ему договорить, потому что ворох мыслей превращается в слова, которые я не могу сдержать. Эту уязвимость нужно определить наверняка, найти способ сделать так, чтобы Траян или кто-либо другой до нее никогда не добрались. И заняться этим нужно немедленно. — Нужно найти, где это у него, понять, как выглядит. Если это программа, Джордже может как-то переписать ее, чтобы невозможно было стереть. Я разбужу его, поищи заново, мы сможем… — Йован, — Срджан перебивает меня, игнорируя всплеск активности, и говорит с улыбкой. — Я думаю, все проще. Думаю, это ты. Я застываю, глядя на него озадаченно. Не, с Николой я готов ко всякому, но что Срджан в такой ответственный момент прикалываться начнет — это для меня нежданчик. Вот совершенно неуместный. Но я списываю его на усталость, все же он тоже давно не спал, и надо бы действительно отвалить уже от него и дать отдохнуть. — А если серьезно? — стараюсь говорить спокойно. — А я серьезно, — он снова переводит взгляд в монитор. — Джордже говорил, что он чуть не убил его однажды. Значит, это происходит с ним давно. Но цикл регенерации, похоже, запускается все активнее с каждым новым повреждением, что, соответственно, провоцирует рост агрессии. И да, он, очевидно, был способен справляться сам и до твоего появления. С переменным успехом. Но все усиливается каждый раз, ресурса собственной воли для такой регулярной выработки просто не хватило бы. Этот эксперимент провалился бы в конечном итоге, он бы сдался рано или поздно. Но у него появился регулярный источник окситоцина. Я приваливаюсь к столу, обдумывая услышанное. Это звучит предельно дико, но в этом есть определенная логика. Логика, от которой внутри все холодеет. Что, если Шакири все же забабахал какую-то сложную систему? Которая создает в Николе все, о чем сказал Срджан, и в итоге он принимает это все за привязанность ко мне. И тогда все, что между нами — не мы, а просто успешный биохимический протокол? Удачное стечение, удобная функция? — И я знаю, что ты сейчас скажешь, — Срджан реагирует на мою загруженность еще более широкой улыбкой. — И нихуя, Йован. Каждый выход из вспышки агрессии, каждая регенерация, а, тем более, смерть — это титаническое усилие. Если я правильно представляю механизм, его сознание проваливается в энтропию, его нужно “собирать” заново и при этом вернуть в нужном, все контролирующем виде, и организм ищет “точку возврата”, чтобы сделать это. Якорь, который запускает процесс выработки всего необходимого и сборки. И я не нашел внутри него ничего, что могло бы так работать. А значит, ориентир — не в нем. Он снаружи. И я уверен, что это ты, бро. И я думаю, он это знает. Я все еще не могу сказать ни слова. Не потому, что не понимаю. Наоборот, осознание накатывает сшибающей с ног лавиной. И я понимаю. Слишком хорошо. Что у нас было все это время. И на долю секунды сквозь это понимание пробивается ледяная щель: Срджан, возможно, не ошибается в том, что якорь — это я, но тогда… это точно любовь? Вдруг это все же просто еще одна функция, которую Шакири предусмотрел? Но я тут же глушу эту мысль. Нет. Слишком хорошо. Слишком по-настоящему. И не знаю, в какой момент это началось, с того моего искреннего “спасибо” в Тюрьме, с первого секса или другого какого-то события. Но это есть сейчас. Я — “точка возврата” для него. — Как… это вообще… работает? — я все же выдавливаю, глядя в синие отсветы экранов на стенах. — Мне кажется, это невозможно объяснить, — Срджан пожимает плечами. — Даже Деспот Шакири вряд ли смог бы, это не запланированная часть эксперимента, это просто встроилось в него и неожиданно заработало. Но из того, что я знаю об этих гормонах, они стабильно вырабатываются из-за привязанности, но фон может быть нестабильным, в том числе, в зависимости от динамики отношений с объектом привязанности. И так как мы понятия не имеем, сколько именно их нужно и насколько постоянным должно быть поступление, я предполагаю, что резкие падения уровня он тоже ощущает. — Стой… — я пытаюсь нащупать ускользающую мысль. — То есть… если он расстроится… — я с трудом не добавляю “из-за меня”, — он ебнется и перестанет регенерировать? На этот раз Срджан не улыбается, он сосредоточенно смотрит в экран, весь его вид говорит о том, насколько это для него интересный научный случай. — Я не знаю наверняка. Не знаю, как именно он на это реагирует. Может, болью или страхом, может, как-то по-другому. Это у него надо спрашивать. Но да, такой расклад тоже нельзя исключать, бро. Боль. Страх. Я прокручиваю в голове услышанное, и оно толкает за собой новое шокирующее откровение. Если Срджан прав, значит, каждая угроза мне, каждый микровсплеск опасности — это мгновенная реакция для Николы на том пресловутом биохимическом уровне. Защищая меня, он защищает себя. Но речь ведь не только про перспективу физического вреда. Если я правильно представляю все эти научные тонкости, в эту сложную схему скачков, падений и реакций вклинивается даже мое банальное плохое настроение. Я чувствую, как дрожат сжатые непроизвольно кулаки. Мне самому почти физически больно от мысли, сколько он, вероятно, испытывал за прошедший год дискомфорта, возможно, граничащего с болью, просто от того, как я косячил, как вел себя с ним. Он мог ебнуться просто от моего несчастного вида, с вопросами о котором я вечно посылал его нахуй. И он не говорил ничего. Ни разу не упрекнул. Бля-я… И где-то здесь обязательно должны были снова мелькнуть мысли об искусственности происходящего, о специально созданном инструменте, который, как и все в Николе, идеально работает. Они мелькают. Я с силой гоню их прочь. Просто нет. Потому что если в этом есть хоть капля расчетливого, то тогда ничего настоящего в моей жизни не было вообще. А я не готов в это поверить. Потому что он сводил к шуткам мои косяки. Он не пытался настроить меня, чтобы я стал удобным, не причиняющим страданий. Он пытался меня услышать… И нихуя это не искусственное. Это просто появилось у нас и начало работать, и Деспот Шакири, возможно, просек все гораздо раньше меня, но он никак на это не влиял. Мы были крысами в его лаборатории, одна из которых должна была сдохнуть, но неожиданно стала самым удачным его экспериментом. И теперь мне даже его насмешливые взгляды на обеде у Альбе становятся предельно понятными. Он все точно просек. А раз ни Траян, ни Виорел не предприняли жестких попыток задержать меня у себя, чтобы лишить Николу инструмента к регенерации, значит, на тот момент Шакири им еще ничего не разболтал. Но воспоминания о пребывании в плену бьют по моему рассудку с новой силой, я пытался загнать их глубоко, туда, где они не мешали бы мне сейчас сосредоточиться на важном, но они всплывают. Теперь, в новом ракурсе, они другие. Это не просто нестерпимая горечь пустоты, которую я ощущал там каждой клеткой своего тела. Это — осознание, что погибни я там, Николы бы не стало. И он прекрасно понимал, что меня может уже не быть, когда шел туда с Ясином Шакири. Но он дошел, на том самом внутреннем ресурсе, который был у него всегда, или на банальной надежде — но он дошел, не свихнулся. И после всего — выдержал только за счет своей неистребимой уверенности в том, что сможет вытащить меня, что бы там ни сделали со мной. И он же ведь, блядь, смог… — Йован, — Срджан зовет меня, но я мотаю головой. — Нет, не говори ничего. Не говори… Потому что за этими мыслями подтягиваются другие. О том, почему Никола никогда не говорил ни о чем подобном. Почему его речи всегда были о другом, но не о прямой зависимости самого его существования от моего. Ни слова. Ни единого намека. Он не считал нужным, я понимаю вдруг. Чтобы не давить. Чтобы не превращать нас в больного и сиделку. Чтобы я не сбежал от такого груза... или не полез в очередную петлю, чувствуя себя лишь функцией, жизненной подпоркой. Мысль, что его жизнь зависит просто от чувства ко мне, и сейчас вызывает странное оцепенение и мурашки по всему телу. Хотя я ведь то же самое чувствую. Там, в резиденции Траяна, когда я думал, что Никола погиб, я именно так себя и ощущал. Словно потерял “точку возврата” и незачем больше трепыхаться... И мне вдруг остро хочется вернуться к нему в комнату, просто побыть рядом, поговорить, услышать голос и зацепиться за него, теперь, с этим новым восприятием. Что-то большое и горячее в моей груди не хочет оставаться в стерильной лаборатории, когда есть место, где ему гораздо лучше. Когда есть дом, убежище и смысл, и это все соединилось в одном человеке, без которого я — не я уже. — Пойду к нему, ты тоже ступай отоспись уже, — бросаю Срджану, разворачиваюсь и тут же едва не спотыкаюсь. Миодраг Флоре смотрит на меня с хитрой ухмылкой, и неизвестно, как долго он торчит тут и сколько за это время успел услышать. Резкая защитная ярость мгновенно вспыхивает внутри. — Простите, что подкрался. Хотя это ж моя лаборатория, — он начинает, не переставая улыбаться. — И я кое-что услышал. Случайно. И это так интересно, правда? — я смотрю в его проницательные зеленые глаза и вижу там отражение незаурядного ума, который он зачем-то прячет за инфантильным поведением. — Здорово, что Ясин решил помочь тебе, как чувствовал! И есть что-то в его прищуре, в тоне его голоса, в каждом произнесенном слове, что включает во мне неистовый инстинкт. И он совсем не о том, чтобы защищать себя ради выживания Николы. Он о том, чтобы защищать нас, как систему. — Я не знаю, кто ты и в чем твоя выгода, — я сгребаю его за грудки и с силой впечатываю в стену. — Но знаю, что теперь ты попрешься к своему императору, выложишь, что ты здесь услышал, и это даст ему козырь против нас, когда он решит, что очередные союзники ему больше не нужны. Поэтому я, пожалуй, просто грохну тебя сейчас. Назови хоть одну причину этого не делать. Пульс бешено стучит в виски. Краем глаза вижу, как поднимается на ноги Срджан, но не двигается с места, полностью одобряя мои действия. Улыбка с лица Миодрага слетает, глаза вспыхивают странным пониманием. — Ясин и так знает, что ты важен, — он произносит спокойно. — Всегда знал. Не на таком уровне, конечно, он считал, что без тебя Никола просто расстроится так, что перестанет функционировать нужным образом. Поэтому пошел портить отношения с Траяном ради того, чтобы тебя ему вернуть. Функционировать нужным образом. Мне противно от самой формулировки. И я все еще слабо понимаю, почему Ясин все же решил, что лояльность Николы прямо сейчас ему важнее сохранения образа послушной марионетки для Траяна Альбе, он не тупой, он мог начать реализовывать свои амбиции, не отказываясь от поддержки доминара Глизе до момента вступления во власть. Как и выбор между мной и собственным отцом. И выступление перед Мирче Корбаном можно причислить к сложным для осознания вещам. Он выбрал Николу, который будет всего лишь его мифом, превратив влиятельных союзников с кучей нужных ресурсов и связей в своих однозначных врагов. — Я не спрашивал про Ясина, — цежу и встряхиваю его. — С ним я сам разберусь. Я спрашиваю, почему не должен замочить тебя прямо сейчас? Что в тебе такого ценного, нахрена Ясин держит тебя при себе? — Если скажу, что я интересный собеседник, ты ж не поверишь? — он смеется, не предпринимая попыток оттолкнуть меня и освободиться. — Хорошо. Я его друг. А их у него, как ты мог уже заметить, по пальцам одной руки пересчитать можно. — И это хуевый аргумент для меня, — чувствую, как начинаю закипать. — Вот вообще никакой. Попробуй еще раз. Последний. Не то Ясин останется совсем без друзей. Я не шучу. И надеюсь, что весь мой вид, холодная решимость в моем взгляде убедит его. — Ладно, — насмешливость с него спадает. — Я правда его друг. Но еще я очень хорошо знаю его врага. — Какого из? — Траяна Альбе. — И почему же ты его так хорошо знаешь? — А сам еще не понял? Ну же, Йован… Миодраг смотрит на меня с легкой улыбкой, но его глаза серьезны. Его глаза… — Ты?.. — я хмурюсь. Его зеленые глаза. Цепляюсь за нотку узнавания. — Кто ты им? — Брат, — Миодраг вздыхает так, словно ответ на эту загадку все время был на поверхности, и то, что никто не догадался раньше, его невероятно утомляет. — Единокровный. И Траян меня ненавидит. Потому что я есть. Всегда ненавидел. Виорел нет, хотя теперь, когда я помогаю Ясину, может, уже и да. Отпусти уже, а? Я разжимаю руки, и он старательно одергивает футболку с желтой аквариумной рыбкой. Я не заметил этого сходства раньше, из-за цвета волос и этого дурацкого стиля, но оно определенно есть. Теперь я вижу. — Ну и зачем тогда ты помогаешь Ясину и прешь против братьев? Кроме херни про дружбу? — Потому что, когда Траян кого-то ненавидит — это… ощущается. И это страшно. Ты знал, что он убил нашего отца, когда узнал про мое существование? Все выдали за несчастный случай, но это сделал он. Он убивал его долго и кроваво в этой своей “комнате”, а потом отправил мне запись. Он ебнутый наглухо, Йован, тебе ли не знать, — Миодраг снова заходится смехом, и мне очень хочется сказать, что ебнутость — это, похоже, у них семейное. Хотя Виорел мне таковым не показался, но во всех правилах бывают исключения. — Он и меня убил бы. Виорел сдерживает его, потому что с ним мы всегда ладили. Но черт знает, надолго ли его хватит, прежде чем Траян окончательно слетит с катушек. И вот тут ему наверняка тоже хочется добавить “тебе ли не знать”, потому что я понимаю, что именно он имеет в виду. Траян такой же, как Никола. Его агрессия — это безумные вспышки, которые с каждым разом все труднее контролировать. И его сознание так же способно разрушиться под этим натиском. А раз этого до сих пор не случилось, значит, Траяна тоже что-то держит. Так ведь? — Я выбрал Ясина, чтобы спастись, — продолжает Миодраг. — Свинтить на другую планету, помочь установить там власть и вместе сделать так, чтобы Траяну больше не захотелось к нам лезть. Я достаточно убедителен или мне надо рассказать, насколько Ясин классный сам по себе, если узнать его получше? Он снова лыбится, как будто мгновения серьезности у него сменяются раздражающей незамутненностью по какому-то таймеру. Я не знаю, как реагировать на все, что он сказал. Он либо филигранно ссыт мне в уши, либо действительно это и есть его мотивы, которые звучат достаточно убедительно. — Хорошо. И что же такого важного и ценного ты знаешь про Траяна? Миодраг задумчиво трет подбородок, не переставая улыбаться. Потом проходит к компьютеру, жестом предлагая Срджану посторониться, садится. — Я изучаю его эксперимент уже много лет, — он заглядывает в монитор, щелкает по клавиатуре. — Случайно получил его кровь, и вот все стараюсь найти что-то. Но знаешь… То, что сделал Деспот с Николой — это очень смелый и интересный опыт. Но это всего лишь реплика. А Траян — неповторимый оригинал. И сейчас я покажу, почему. Он жмет еще на несколько клавиш, и на большом белом экране за его спиной отображается огромная цепь формул — цифр и знаков, которые мне совершенно непонятны. Но Срджан тут же прикипает к этим данным, вчитывается в них и хмурится. — Что ты видишь? — обращается к нему Миодраг. Срджан еще молчит какое-то время, тишина отчего-то кажется мне особенно жуткой. Потом он качает головой. — Это невозможно. — Мне тоже кажется, что невозможно, — с предельно серьезным видом соглашается Миодраг. — Но совершенно не хочется проверять это на практике. — Что там? — я спрашиваю, ощущая, как звенят мои нервы от этого обмена непонятными мне фразами. — Это как будто… — задумчиво выдает Срджан, не переставляя вглядываться в экран. — Агрессивная форма регенерации. Где каждая клетка находится в состоянии постоянной готовности воспроизвести шаблон. Миодраг открывает еще одно изображение. Срджан подносит кулак ко рту, сосредоточенно всматриваясь в формулы. И его лицо медленно приобретает выражение, которое за все время нашего знакомства я видел лишь однажды. Когда Деспот Шакири взорвал башку Дардану. — А можно попроще для тех, кто не слишком умный? — я говорю им, хмурясь, сердце нещадно колотится в груди. — Попроще? — усмехается Миодраг. — Пожалуйста. Возможно, Траян неубиваемый не потому, что может регенерировать. А потому что весь его биоматериал — это настроенный на агрессивную регенерацию механизм. — И он восстановится при уничтожении 99,9 процента своей массы, — выдыхает Срджан тоном, пропитанным ужасом. — Это невозможно, как это вообще может работать? — Траян, к сожалению, вряд ли придет ко мне для полноценного исследования, пришлось работать с тем, что есть. И в его крови — вот это, — Миодраг откидывается на спинку стула. — И я понятия не имею, как это все способно собираться, и что там с энтропией сознания. Но вот такой у нас враг. Термоядерной бомбой его не испугаешь. Он снова заходится этим своим пронзительным хохотом. Я не могу заговорить, ощущая, как экзистенциальный ужас топит меня с головой. — Ясин сказал, он как Никола, — Срджан произносит дрожащим голосом. — Но в Николе ничего подобного нет. И слава богу. Я все еще мало что понимаю, но и того, что понимаю, хватает, чтобы поджилки тряслись. — Это даже хорошо, — озвучивает мою мысль Миодраг. — Иначе он из сверхчеловека мог бы стать биологической катастрофой планетарного масштаба. — Что ты имеешь в виду? — я спрашиваю обреченно. Срджан отвечает мне вместо Миодрага: — Теорий о том, как может работать такая регенерация, только у меня сейчас куча, бро. Но есть вариант, что его клетки в агрессивной попытке восстановить шаблон начнут поглощать все вокруг. Как раковая опухоль. Блядь! Ужас расползается по моим венам, топит рассудок, мне приходится прикладывать огромное усилие, чтобы не заорать в голос. — И он думает, что Никола такой же, как он? — я пытаюсь взять себя в руки, говорить о насущном. — Возможно, — Миодраг отвечает коротко. — Но наверняка не знает. И очень хочет узнать, я уверен. — Он сам может не быть таким, — качает головой Срджан. — Это что-то за гранью понимания. — Я уверен, если это действительно работает так, Траян вряд ли сам хочет проверять это в действии. Но нам лучше предполагать худшее, правда? — нервно усмехается Миодраг и переводит взгляд на меня. — И я действительно впервые узнал сегодня про эту интересную историю с якорем. И теперь думаю, что у Траяна тоже должна быть эта константа, которая держит его клетки в постоянной готовности к воспроизведению. “Точка возврата”. Она может отключить всю эту поебень? Господи, только бы да, только бы да… — И какая она? Его “точка возврата”? — Я не знаю, — отвечает Миодраг. — Я никогда не думал, что это может работать так, — он переводит взгляд на меня, смотрит почти мечтательно. — И Траян совершенно точно никого не любит. Кроме себя, разумеется. Может, немного — Виорела, но это явно не настолько сильное чувство. — Может, ты просто недостаточно хорошо его знаешь? — я усмехаюсь нервно. — Нет, поверь, я достаточно хорошо его знаю, — Миодраг вдруг отвечает жестко, делая явный акцент на слове “достаточно”. — Он никого не любит. У него точно все работает по-другому. *** Перед дверью в спальню я с минуту просто перетаптываюсь с ноги на ногу, собираясь с мыслями. Не знаю, с чего вообще начать, информации слишком много, мозг отказывается вменяемо ее обрабатывать. И мне страшно. Мне так чертовски страшно. В этом мире искусственных, улучшенных и переделанных людей я вдруг остро сам себя чувствую ненастоящим. И мне очень сильно хочется убедиться, что это не так. Я наконец захожу. Никола уже не спит, он набрасывает большое атласное покрывало на аккуратно застеленную постель. Я застываю уже с другой стороны двери. Вдох — выдох — еще вдох, мало, мало воздуха. Он тоже настоящий. Похуй на все. Он настоящий. — Я был в лаборатории, с Срджаном… — А я думал, где ты шляешься, — Никола не оборачивается, одним движением разглаживает складки на покрывале. — Он выяснил, какой принцип действия твоих способностей. Он мне рассказал. Я решаю начать с этого. Оно должно быть высказано, чтобы можно было сосредоточиться на том, что может быть опаснее и хуже. Потому что оно совершенно точно опаснее и хуже. Я уверен. — Мм. Складок больше нет, и Никола поворачивается. И зрительный контакт меня ошеломляет. Потому что сжигает последнюю вероятность найти лазейку, чтобы все переосмыслить. Его взгляд внимательный, но в нем нет вопроса. Он не ждет откровения. Он знает. Всегда знал. Теперь же он просто ждет, что скажу я. — Это я. Он сказал, это я, — я произношу несмело, но не пытаюсь отвести взгляд. И нет нерва, хотя это страшное откровение, впервые озвученное вслух. Страшное не потому, что связывает нас, а потому, что ставит под сомнение природу этой связи. — Да, — он произносит спокойно. Я вздрагиваю, дыхание сбивается снова, я беру его под контроль усилием воли. — Ты знал? — спрашиваю то, что мне очевидно, зная, что и это надо озвучить. — Догадывался. — Почему не сказал? — А нахера? Он не пытается защищаться, в нем нет ни агрессии, ни усталости. Он всегда хотел, чтобы я с ним разговаривал, и сейчас, когда я именно это и делаю, он спокоен, даже несмотря на сложную тему. — Чтобы я не думал, что это... не по-настоящему, — вырывается у меня, и я тут же кусаю язык. Никола на секунду замирает, и его взгляд становится пристальным, почти рентгеновским. — А тебе кажется, что это не по-настоящему? — его голос тихий, но в нем нет вызова. Есть вопрос. Самый важный. — Нет, — я говорю быстро и твердо, и в этот момент это — чистая правда. Правда, которую я выбираю вопреки всем "вдруг" и "а что если". Потому что ничего не изменилось, вообще ничего. Кроме моего осознания новой, глубокой ответственности, но это даже к лучшему, наверное. — Ну и все, — он пожимает плечами и улыбается коротко. Я зеркалю улыбку, но все еще не отлипаю от двери. — И что, даже про зависимость не задвинешь? Он скользит взглядом по моему лицу, словно ища на нем следы сомнений, и совершенно расслабляется, не найдя их. — Нет, — я наконец делаю шаг навстречу. — Я тоже так чувствую. — Его улыбка становится чуть шире. — Там, у Альбе… Бля, я реально сдохнуть хотел. Не из-за Ненада, не из-за угрозы пыток. Просто думал, что тебя нет больше, и хотел сдохнуть. Никола тоже шагает ко мне, быстрее и решительнее. Останавливается на расстоянии одного вздоха и неотрывно смотрит мне в лицо: — Сука, жаль, ты убил мелкого пиздюка. Я б с таким удовольствием его грохнул. Я усмехаюсь невольно, он касается моей щеки костяшками пальцев. Воспоминания об этом “мелком пиздюке” подрагивают где-то на периферии сознания, но не всплывают наружу. Он мертв. А мы здесь. И блядский Траян Альбе здесь. С его агрессивной, мать его, регенерацией. — Похер уже на мелкого пиздюка. У нас не получится легко разобраться с мудилой. У него, возможно, какая-то сложная форма регенерации, он восстановится, даже если его на атомы распылить, а в процессе его клетки могут начать поглощать другие клетки, и это как биологическая катастрофа. Блядь… Я произношу на одном дыхании, ощущая, как в легких заканчивается воздух. Знаю, что все звучит как бред, над которым он может начать смеяться, я бы и сам посмеялся, если б не видел реакцию Срджана, и блядь, мне стремно, мне пиздец как стремно. Он не смеется. — И что, меня просканировали и толку ноль? — он спрашивает серьезно. — Не ноль. Но Миодраг сказал, у Траяна все не так работает. Значит, механизм другой, и надо ломать голову над тем, какой именно. Но если не отключить его заранее, лучше даже не пытаться лезть на Траяна. — А этот хер откуда знает? — Говорит, что он брат их. Единокровный. — Охуеть их расплодилось. — Сам в шоке, — я усмехаюсь нервно. — И он дофига знает про Траяна и наплел что-то вполне убедительное о том, почему он с Ясином, но он все равно мне мутным кажется. — Накосячит — пришьем, — смешок Николы касается моего лица мягким толчком теплого воздуха. — Его-то, надеюсь, можно? — Я сам уже чуть его не пришил, — говорю, совершенно не желая вырывать себе ни миллиметра личного пространства. — Он подслушал нас с Срджаном и знает про тебя. И меня. Наверняка расскажет Ясину. Впрочем, похуй уже, все его империи и мифы — такая чушь на фоне этой неубиваемой хуйни. У меня мозг вскрывается, бля-я… Чувствую, как сбивается дыхание. Я не в панике, но я не думал, что в моей жизни есть место для более стремных вещей, чем те, что в ней уже случились. Но вот они, здравствуйте. И мне страшно, глупо врать себе, мне, блядь, страшно. — Мы его пришьем, — обещает Никола тихо. Я сталкиваюсь с ним взглядом, считываю уверенность. Дышу ровнее. — Придумаем, как, и пришьем. Мы не будем трястись из-за какого-то мудака, пошел он нахуй. Ты сказал, я могу просить чего хочу. Я придумал. Хочу заняться с тобой любовью. Впервые момент, когда он с серьезных вещей резко переводит разговор на что-то неожиданное и неуместное, не вызывает у меня никакого желания возмущаться. Пусть это и правда неожиданное и не слишком уместное, хотя я и знал, что это будет, когда на его “Что мне за это будет?” ответил “А чего ты хочешь?”, и он сказал, что подумает. Но похер. — Это как? — его взгляд как магнит, я не могу оторваться. Он улыбается, похоже, его радует то, что я заинтересован и не спорю. — Долгая прелюдия, много смазки и только мы. Белый шум. — Сейчас? — Именно. Все дрыхнут, Альбе вроде не собирается устраивать из себя эпический пиздец до утра, хотя кто его, конечно, знает… Ну что? — Давай, — я пожимаю плечами. Белый шум. Только мы. Медленная, искренняя улыбка касается его губ. Он тянется к ширинке, а потом его рука замирает, а глаза вдруг вспыхивают: — Кстати, ты ж еще не видел! — Не видел что? — я хмурюсь. — Сюрприз, — он отходит к кровати, не переставая улыбаться. Тянет молнию на ширинке вниз, слишком медленно, с наигранной загадочностью. В моем сознании сочетание “он” и “сюрприз” звучат весьма пугающе. Особенно когда в уравнение вклинивается то, что для сюрприза ему нужно снять штаны. Которые он не спешит спускать, а за каким-то хреном насмешливо смотрит мне в лицо. — Что ты сделал? — я вздыхаю устало, глядя на его руки, замершие на поясе джинсов. — Татуировку. — Татуировку? — еще одну? Мне не нравится его взгляд, вот вообще не нравится. И я не могу представить, где именно там у него место для еще одной татуировки. — Ага. Встретил Наджу, она делала первую татуху, ту, что с кодом, она ее свела и набила другую. — И?.. Бля, почему это сюрприз-то? Он сдвигает штаны еще на сантиметр, продолжая лыбиться, я начинаю злиться от этой нелепой таинственности. Показал бы уже, что там может быть-то такого, что нужно целое шоу устраивать?.. И тут меня внезапно озаряет, что это может быть, и… — Блядь, не говори только… — я резко мотаю головой, потому что это же пиздец просто, если там правда… это. — Нет! Он ебнутый, он повернут на мне, и он вполне мог набить себе там мое лицо, и сука, я ж никогда больше у него в рот не возьму, если оно действительно будет там, это как вообще? Ужас и абсурд смешиваются воедино, вытесняя все предыдущие мысли. Бля-я! — Нет? — он смеется громко, наблюдая за смятением на моем лице. — Нет! Бля, не снимай, я не хочу видеть, нахуй такие сюрпризы! Ты пойдешь перебивать обратно, если это оно! — Да ладно, может, тебе понравится? Может, еще спасибо скажешь? — Никола продолжает веселиться. Я фыркаю возмущенно, но слова больше не приходят. Остается только взгляд, тревожно наблюдающий за его пальцами на джинсах. — Хорошо. Смотри. И он спускает джинсы вместе с трусами. И там все же не мое лицо. Не портрет. Там ключ, переплетенный колючими лозами и замысловатым орнаментом. И поразительно похожий по форме на первую букву моего имени. Меня охватывает облегчение, за которым мгновенно следует глубокий, пульсирующий жар. Один человек однажды уже пытался впечатлить меня похожим образом. Я не впечатлился тогда. А сейчас… Это отметина. Не принт на футболке. Не безликий знак. Не укус, не синяк, а нечто постоянное. Он стер татуировку, символизирующую целый пласт его прошлой жизни, подверг себя боли, чтобы заменить ее на букву. Мою букву. И кажется, я наконец понимаю, куда он ходил, где пропадал и почему не хотел рассказывать. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Он — на меня, его выражение лица теперь мягкое, полное ожидания. — Это прекрасно, — я выдыхаю, не в силах отвести взгляд. — Это твое, — он говорит просто. Это звучит как приглашение, и мое решение мгновенное. Он хотел долгую прелюдию, и раз здесь моя буква, значит, отсюда я и начну. — Тогда позволь поздороваться. Я мягко толкаю его в грудь, он опускается на кровать. Мои руки ложатся на мощные, татуированные мышцы его бедер, ощущая знакомый пейзаж под ладонями. Я наклоняюсь, мое дыхание едва касается свежих чернил. Вблизи я вижу красноту по краям — доказательство того, что татуировка сделана недавно. Для меня. Но вместе с осознанием приходит и другая мысль. Я кое-что знаю об этом искусстве, я изучал вопрос, когда хотел сделать татуировку себе, и… Он убрал весьма сложную старую, заменил новой, и, если я правильно понял, когда именно он начал этим заниматься, прошло совсем мало времени. Похоже, регенерация сработала тогда особенно быстро. Он это заметил. Начал испытывать себя. Ледяное озеро, драки. Все это было не спонтанными решениями, он проверял себя на прочность. — Прием? Ты еще тут? — его голос напряженный, он наверняка думает, что я снова вернулся к тревожным мыслям. Смысл которых, вероятно, тоже его напрягает, хотя для меня он делает вид, что ничего не боится. Но в этом ведь и суть. Того, что я узнал сегодня. Чтобы он не боялся. — Мы разъебем этого мудилу, — я говорю мгновенно, сцепляясь с ним взглядом. — Найдем, где его слабое место, и ударим по нему. Он воевать хочет, мы ему такую войну устроим, пожалеет, что полез к нам. Разъебем так, что уже не соберется обратно. — Хорошо, — Никола отвечает через паузу, за которую смотрит на меня с удивлением. И вдруг прыскает со смеху. — Четко так сказал. Как солдат. Но не, ты не солдат, ты, блядь, главнокомандующий. — Дебил, — покачиваю головой и добавляю быстро. — Не прямо сейчас разъебем, прямо сейчас я хочу заняться любовью. — Так давай уже, — его губы растягиваются в медленной, понимающей улыбке. — А то много пиздишь, заебал. — Заткнись, — говорю я беззлобно, уже опуская голову. — И кайфуй. На этот раз он просто усмехается коротко. И я больше ничего не говорю. Касаюсь губами кожи рядом с завитком буквы, пробую языком ее соленый вкус. Чувствую, как Никола вздрагивает. — Метку проверяешь? — его голос становится ниже. — Не поддельная. Ручная работа. — Знаю, — мой ответ теряется где-то между его кожей и моими губами. — Патентую. Медленно и извилисто скольжу ртом по темным волосам, избегая уже твердого члена, обхватываю пальцами его яйца, перекатывая тяжелый вес в ладони. Низкий стон вырывается из его груди. Вот и все. Белый шум. Я наконец поворачиваю голову и прижимаюсь открытым ртом к боковой стороне его члена. Медленно и влажно провожу губами от основания к головке, обвожу ее языком. Бедра Николы слегка дергаются. Я поднимаю глаза, встречаясь с его темным, пылающим взглядом. И, удерживая его, беру член в рот. Медленно, мучительно медленно, позволяя губам растягиваться, пока головка не касается задней стенки моего горла. Я расслабляюсь, позволяя члену погрузиться глубже, пока буква не оказывается прямо передо мной. Моя метка. — Черт, Йован… — хрип Николы срывается в низкий, гортанный звук. — Ебать ты идеальный. Его руки опускаются мне на голову, большие пальцы нежно поглаживают виски. Я начинаю двигаться, устанавливая медленный глубокий ритм. Вверх, пока между губами не остается только головка, которую я очерчиваю языком, вниз, пока мое горло не обволакивает его полностью. Удовольствие заключается в деталях. В ощущении шелковисто-гладкой кожи поверх твердой, как железо, плоти, в том, как прерывается его дыхание при каждом моем движении вверх, как сжимаются и подрагивают его бедра, между которыми я стою на коленях. Жар разливается по всему моему телу, я тянусь к своим джинсам, неуклюже расстегиваю пуговицу и просовываю руку внутрь. Ласкаю себя в такт покачиванию головы, и эти два ощущения сплетаются в одну головокружительную нить удовольствия. В какой-то момент Никола спускает руки мне на плечи и отстраняет твердо. Я смотрю с недоумением, и он произносит: — Хочу сам тебя трогать, главнокомандующий. — Бля, ты эту новую херню придумал, чтобы бесить меня? — Нормальная херня, раз уж мы на войне. Тащись уже сюда. Я стягиваю джинсы окончательно, забираюсь к нему на кровать и ложусь рядом. Никола наклоняется ко мне, его руки касаются моих лодыжек. Медленно, обдуманно скользят по линии моей голени, по чувствительной коже за коленом, по твердой мышце на внутренней стороне бедра. Везде, куда попадают его пальцы, остается огненный след. Мгновенно сжигающий и все мои мысли. Он опускает голову, и я чувствую его губы, затем — влажную, горячую полоску языка на соске. Тело тут же выгибается навстречу, я не думал, что все эти простые вещи могут быть настолько приятными. Он ведет губами вверх, я запрокидываю голову, подставляя шею, и он останавливается у моего подбородка. Нависает сверху, я смотрю на него затуманенным взглядом. — Давай, — он произносит. — Командуй. Чего хочешь? Что мне сделать? И это так обескураживающе-непривычно, потому что он спрашивал и раньше, но я не понимал, а теперь осознаю. Что могу говорить. И он сделает, и это будет правильно, так, что мне понравится. — Член потрогай, — хмыкаю, и его рука тут же перемещается с моего бедра. Но не на член. Он тянется к пузырьку смазки, который вообще непонятно откуда здесь взялся, я слышу щелчок крышки, скользкий звук, когда он смазывает пальцы. Ее действительно много. Прохладный гель сначала касается внутренней стороны моего бедра, заставляя меня вздрогнуть. Никола размазывает его, пальцы влажные и теплые. Когда он наконец обхватывает мой член, первый, сильный толчок выжимает из моего горла сдавленный стон. — Трогаю, — говорит он, его тон разговорный, почти грубый, хотя его прикосновение — чистая преданность. — Нравится? — Да, — выдыхаю я, моя голова мечется из стороны в сторону. — Черт… Не останавливайся. — Принято. Что еще? — Хочу тебя везде. Внутри. Медленно. Долго. И чтобы трогал. И кончил… — слова льются сами, я уже не соображаю, от того, как он неспешно двигает рукой в идеальной крепкой хватке и внимательно наблюдает за каждым проблеском удовольствия на моем лице. — План принят к исполнению. С поэтапным внедрением, — он усмехается и накрывает мои губы своими. И пока я отвлекаюсь на поцелуй, пальцы другой его руки, тоже смазанные, скользят ниже, мимо основания моего члена, по промежности. Надавливают, и я напрягаюсь на секунду, рефлекс, который заставляет его замереть. — Все нормально, — я выдыхаю и прикрываю глаза. — Привыкаю… к твоей тактике. — Простая тактика. Окружить. Проникнуть. Закрепиться. И его рука на моем члене продолжает свой размеренный, сводящий с ума ритм, сочетающийся с движением его языка, возвращающимся в мой рот. Растяжение мгновенно смягчается прохладной, обильной скользкостью. Он медленно, костяшка за костяшкой, вводит палец, пока тот не оказывается внутри меня. Ощущение интенсивное — глубокое, непривычное давление, которое быстро превращается в шокирующее, наполненное чувство. Он сгибает палец, и волна чистого, электрического удовольствия пронзает мой позвоночник. — Уже… закрепился, — я цепляюсь руками за его плечи, мои бедра выгибаются, пытаясь ответить на движение его пальца, принять больше. — Да это ж только передовой отряд, — он шутливо хмурится, добавляет второй палец. — Основные силы еще в пути. Растяжение становится острее, жжение, которое переходит в глубокое чувство раскрытости, готовности. Смазка повсюду, ее звук грязный и идеальный одновременно. Никола отдаляется от моего лица, его дыхание обжигает мои губы. Он совершает еще несколько движений, а потом и рука с члена, и пальцы пропадают, и у меня вырывается разочарованный вздох. — Я еще вернусь, — он усмехается. — Когда разберусь с первым противником. С тем, который “везде”. И, скользнув ладонями под мои колени, поднимает мои ноги, закидывая их к себе на плечи. И я понимаю, как все сейчас будет. Дыхание застывает в легких. Это очень глубоко. Глубже, чем он был раньше. Это реально везде в том смысле слова, который я и представить себе не мог. Он наклоняется, его татуированные руки опираются по обе стороны моей головы, грудь нависает над моей. Я вижу каждую деталь рисунков на его плечах, напряженные мышцы, сосредоточенную интенсивность в его глазах. Его скользкий член упирается в меня. Он не входит. Он просто удерживает себя там, головка настойчиво давит, как обещание. Его взгляд впивается в мой. — Ну что, приказывать будешь? — его губы растягиваются в знакомой усмешке. — Или постоим так, пока не передумаем? — Заткнись и делай уже, — я выдавливаю, но мой тон лишен раздражения. Это почти просьба. — Ага, “заткнись и делай”. Вот он, главнокомандующий. “Войскам наступать на врага, пункт, блядь, первый”! — Никола, блядь… — Ладно, понял. Стратегическое терпение на исходе, — он вздыхает притворно. — Капитулирую. И толкается, толстая головка неумолимо, медленно проникает в меня, и мой рот открывается в беззвучном вздохе. Это больше, чем пальцы, это скользкое, гладкое, идеальное растяжение. Глаза Николы не отрываются от моего лица, он наблюдает за каждой волной ощущений, и погружается все глубже, пока его бедра не соприкасаются с моей задницей. — Ну вот, — он произносит, замирая, чтобы дать мне привыкнуть. Его голос снова становится игривым, но теперь в нем слышна легкая дрожь напряжения. — Как там в окопах, рядовой? Есть контакт с противником? Я не могу сдержать короткий, сдавленный смешок, который тут же переходит в стон, когда он чуть подается глубже. — Ты… ебнутый, — удается мне прошипеть. — Зато твой, — он беззвучно смеется, чувствуя, как мое тело расслабляется, принимая его. — И на своей территории. Так ты хотел? Ощущение полноты абсолютное, ошеломляющее. Словно нет во мне больше пространства, где нет его. Мы сцеплены теперь полностью, и его нежность, контрастирующая с дурацкими шутками и властным присутствием, сводит меня с ума. — Да. — Нравится? — Очень, — выдыхаю я наконец, и это слово звучит как самая искренняя правда, которую я когда-либо говорил. — Двигайся. Никола почти полностью отстраняется, пока внутри не остается только головка, затем снова толкается вперед с тем же размеренным темпом. Каждый толчок скользит по моей простате, глубокий внутренний массаж, который посылает волны удовольствия, распространяющиеся по всему моему телу. Мои глаза закатываются, ноги дрожат у него на плечах. Пальцы впиваются в покрывало. — Докладывай, — я слышу его голос над ухом. — Захвачен плацдарм? — Блядь… Захвачен. Оккупирован… Полностью. — Отлично. Теперь начинаем партизанскую войну. Его темп постепенно увеличивается, но не становится бешеным. Его губы невесомо скользят по моим скулам, спускаются на шею, возвращаются. Его толчки размеренные, контролируемые, удовольствие нарастает внутри меня как буря, сметая последние остатки моего собственного контроля. — Никола… — я бормочу, не узнавая свой голос. — Да, главнокомандующий? — Бля… — я не могу думать, совсем не могу думать, так много, я тону в этом. — Пожалуйста… — Пожалуйста что? — Ты, — слово вырывается, словно прорыв плотины. — Просто… ты. Я не могу, блядь... Совсем. Контролируй. Полностью. Этого я хочу. Это мне нужно. Не просто его член. Его воля, способная освободить меня из тюрьмы всех моих мыслей. Белый шум. — Принято, — легкая улыбка касается его губ, темные глаза вспыхивают таким обожанием, с каким я вообще не думал, что кто-нибудь когда-либо будет смотреть на меня. — Меняем тактику. Он опускает мои ноги и выходит одним плавным движением, пустота ошеломляющая, но я не успеваю ощутить потерю. Он мягко, но уверенно поднимает меня на колени, переворачивает. Моя спина касается его твердой груди, я чувствую быстрый, размеренный стук его сердца по моему позвоночнику. Одна его рука скользит вверх по моей груди, ладонь ложится на мое бешено бьющееся сердце. Другая опускается ниже, по животу, на бедро. Он раздвигает мои ноги шире коленями. Я чувствую знакомое давление на мой вход, я все еще расслаблен, я безумно хочу, и он возвращается внутрь. Погружается до самого основания, его бедра плотно прилегают к моей заднице. Из моей груди вырывается долгий, дрожащий вздох. Боже. Он не двигается. Он просто остается там, зарывшись в меня, его руки крепче обнимают мой торс. Его подбородок лежит на моем плече. Я чувствую его дыхание, теплое и ровное, на своей шее. — Во-от, бля, — шепчет он. — Это то, что мне всегда было нужно. Только ты. Только я. Связь. Ничего больше. Он снова начинает двигать бедрами. Медленное, едва ощутимое извлечение. Затяжной, полный толчок обратно. Темп ленивый, глубокий, покачивание, посылающее волны ощущений по всему моему телу. — Да, бля… Идеально, — его слова — тихий непрерывный поток, теперь уже без шуток, настоящий. — То, как ты принимаешь. Как позволяешь иметь тебя всего. Охуенный. Мой. Его рука на моем животе опускается ниже, большой палец проводит по волоскам у основания моего члена. Я вздрагиваю в его объятиях, задыхаясь. Он поддерживает этот мучительно медленный ритм. Внутрь… и наружу… и внутрь. Каждый толчок — шедевр контролируемого удовольствия. — Посмотри, — говорит Никола, его голос дрожит от благоговения. Его рука отрывается от моего живота и поднимается к подбородку, поворачивая мою голову так, чтобы я мог видеть собственное возбуждение. — Я даже не трогаю тебя, а ты кайфуешь от меня, — он целует меня в висок. — Просто от меня. Бля-ядь… Его похвала растворяет меня. Я откидываюсь назад, полностью отдавшись ощущениям, моя голова безвольно лежит на его плече. Его руки — весь мой мир. Его член — мой центр. Медленный, глубокий трах — гипнотический ритм, который разъединяет меня ниточкой за ниточкой. Его рука возвращается к моему члену, но он не хватает его. Он просто кладет пальцы на него, чувствуя, как он пульсирует и подпрыгивает под его прикосновением. Он проводит кончиком пальца по вене на нижней стороне. С моих губ срывается тихий стон. — Пожалуйста… — Что? — его голос обжигает мою кожу. — Хочешь мою руку? — Нет… да… не знаю… просто… больше… Он усмехается, этот звук вибрирует по нам обоим. — У тебя есть больше. У тебя есть весь я. Он подчеркивает свои слова чуть более сильным толчком, от которого у меня перед глазами все вспыхивает. Он снова отстраняется от моего члена, его руки блуждают по моему телу, пока ладонь теплой тяжестью не ложится мне на горло. Все это время его бедра продолжают неустанные движения, и удовольствие повсюду, рассеянное и концентрированное одновременно. Оно ощущается в его щетине на моей шее. В запахе его кожи. В виде его татуированного предплечья, обвивающего мое тело. В животе нарастает напряжение, сладкое, настойчивое давление. Это не тот бешеный подъем к оргазму, к которому я привык. Это медленный, неизбежный прилив, подпитываемый каждым шепотом, каждым интимным движением, каждым идеальным толчком. Никола возвращает руку на мой напряженный член, прикосновение заставляет вздрогнуть, как от удара током. — Я… сейчас… — Я знаю, — перебивает он, голос его напряжен. Он тоже близок. Я чувствую напряжение в мышцах его бедер, прижатых к моим, легкое учащение его дыхания. Он ускоряется, вбивает мой член в кулак в ритме своих толчков, и этого достаточно. Оргазм не обрушивается на меня; он расцветает. Он начинается глубоко внутри волной, которая распространяется наружу. Нет ни сильной дрожи, ни крика — только низкий, непрерывный стон, когда удовольствие пронизывает каждую клетку. Мой член дергается в его кулаке, пульсируя густыми, горячими полосами разрядки, внутри все сжимается в ритмичных, непроизвольных спазмах. Никола стонет, хриплым, прерывистым звуком, и я чувствую горячий прилив его собственного оргазма глубоко внутри меня, его толчки замирают, когда он сильно втирается и так крепко обнимает меня, что я едва могу дышать, его лицо уткнуто мне в шею. И так мы замираем на какое-то время. Потом Никола осторожно отстраняется, но не отпускает меня. Мы рушимся на матрас, но он так и продолжает прижимать меня к своей груди. Его губы находят влажную от пота кожу моего плеча. — Главнокомандующий на связи? Ну как, цель достигнута? — Бля… — я усмехаюсь, провожу ладонью по его предплечью, его руки все еще сцеплены у меня на груди железной хваткой. — Цель уничтожена. Полное поражение. Безоговорочная капитуляция. — Отлично. Тогда приказ номер один: отдых. — А приказ номер два? — Приказ номер два, — его дыхание обжигает мою кожу. — Не сдохнуть. Обоим. Знаешь, мертвый главнокомандующий — хуевый главнокомандующий. А у меня на него вся дальнейшая стратегия подписана. Не сдохнуть, блядь. Не сдохнуть. Обоим. Я жмурюсь от невероятно теплого чувства в груди. — А в твоей стратегии учтено, что твой главнокомандующий — иногда полный мудак? — Конечно, — он смеется. — Мощнейшая, блядь, боевая характеристика. Элемент неожиданности для врагов. Я отпихиваю его руку, разворачиваюсь и стираю его улыбку губами. Я больше не боюсь. Страха нет. Есть только тихая, железная уверенность, что на этой войне мы вместе, а пока мы вместе, ад можно повернуть против тех, кто нас в него послал.