No pasarán!

Я впервые подхожу к резиденции Траяна Альбе с парадного входа. Смотрю на массивное здание из белого камня, как на надгробную плиту, оставленную на нашей спокойной жизни. Охранники встречают нас, но не пытаются досмотреть, просто выстраиваются в шеренги по обеим сторонам от подхода. Конечно. Нас здесь не боятся. Траян прекрасно знает, что ничего мы ему не сделаем. И мы идем. Никола двигается первым, разглядывая окружающий пейзаж, когда он был тут прежде, ему определенно было не до этого, и я прекрасно понимаю, почему. Ясин идет передо мной и ничего не рассматривает, но для него тут все и не новое. Меня тоже не тянет любоваться, ощущение нависшей угрозы смешивается с всплывающими картинками из моей памяти, и ничего я с этим не могу поделать. Мне не хочется переступать порог этого здания. Никогда больше. Но у меня нет выбора. Перед входом Никола меняется с Ясином местами, и через двери тот проходит первым. Делает несколько шагов и замирает, мы тоже застываем за его спиной. Охранники дежурят и тут, в нас никто сходу не целится, но я знаю, что все они начеку. Мне рассказали, что провернул Джордже, и теперь от нас наверняка ждут сюрпризов. Которых нет. Мы премся в пасть хищника, и хотя у нас даже не попробовали отобрать оружие, я уверен, использовать его нам не дадут. Да мы и не станем, это бессмысленно. — Добрый день, господа, — нас встречает лично Виорел. На этот раз рубашка на нем черная, рукава снова закатаны, через расстегнутую пуговицу на груди виднеется край татуировки, но весь рисунок я рассмотреть не могу. — Надеюсь, дорога не утомила? — его голос ровный, но в нем нет иронии прошлой встречи. Он смотрит на нас, как на пациентов, пришедших на неприятную процедуру. Его взгляд скользит по мне, задерживается на мгновение — в нем что-то похожее на предупреждение. Я замечаю, как наблюдает за ним Никола. С расслабленной сосредоточенностью, словно затаившийся зверь, улавливающий малейший запах крови. — Можешь не играть в дипломатию, Виорел, — спокойно говорит Ясин, но в его спокойствии — напряжение натянутой струны. — Где он? — В своем любимом театре, — Виорел усмехается одним уголком рта. — Вечно все гости приходят к Траяну. Ну, пошли. И он снова демонстрирует неизменную привычку поворачиваться спиной к врагам. И мы идем за ним. И хотя я испытываю острую необходимость поговорить именно с ним, и желательно — наедине, потому что вряд ли он станет обсуждать то, о чем я хочу спросить, прилюдно, но пока это невозможно. Пока нам предстоит снова столкнуться лицом к лицу с рыжим мудилой. Мы идем не в столовую, а в соседний кабинет-библиотеку. Траян стоит у высокого окна, спиной к нам, созерцая сад. — Ясин! Как я рад тебя видеть, ты б знал! — он оборачивается, его голос гремит, неестественно громкий, глаза смотрят остро и холодно. В его ухе на этот раз черный опал, поглощающий свет, рубашки под распахнутым настежь черным пиджаком нет. — Присаживайтесь, господа, мы тут как раз обсуждали природу привязанности. Очень глубокая тема. Желаете чем-нибудь угоститься? Я смотрю на два пустых кресла, стоящие напротив него, будто для исповедников. Я шагаю к одному, беру его и с глухим стуком волоку по паркету, ставя в полуметре от Траяна. Я не сажусь. Я встаю за его спинкой, кладу на нее руки. Пусть это и детский вызов. Пусть. Никола усмехается одними глазами, обходит стол, берет яблоко из вазы, откусывает с громким хрустом и усаживается на край стола, в метре от меня. Ясин молча занимает второе кресло, садясь с императорской выдержкой, как будто это трон. Виорел отходит в тень у книжных шкафов, становясь почти невидимым наблюдателем. — Не голодны, значит? — Траян не сводит с меня глаз, игнорируя мой демарш. Его голос становится тише, интимнее. — Или просто... перевозбуждены? — Чего ты хотел, Траян? — Ясин отрезает, и в его тоне впервые звучит лезвие нетерпения. — Познакомиться с твоими новыми союзниками, — Траян медленно поворачивается к Николе, изучая его, как уникальный экземпляр. — С некоторыми я, правда, уже знаком. Не так близко, как хотел, но это поправимо. Все поправимо. Последнее он говорит, глядя прямо на меня, и в его взгляде — не похоть, а холодный, научный интерес хирурга к интересному клиническому случаю. Я не реагирую. Этот урод не получил меня. И не получит. Все, что он получит — пулю в висок, когда я пойму, что нужно сделать, чтобы это сработало. Траян вздыхает и поджимает губы, делая вид, что обиделся, переводит взгляд на Николу и усмехается едва заметно: — Я пошутил, — выдерживает паузу. — Или нет, — и обращается к Ясину без малейшей тени легкости. — Твой человек убил Ненада, а ты мне даже открытку с соболезнованиями не прислал. Как невежливо. — Ты позвал меня поговорить о Ненаде? — Ясин не моргает. — Если только за этим, то мне некогда. Мне нужно лететь на мою планету, меня и так там уже заждались. Траян усмехается, садится в крутящееся кожаное кресло, опирается локтями в столешницу и подпирает подбородок сложенными пальцами. Его поза — поза психоаналитика. — Конечно, не только за этим. Разве я мог отвлекать такого занятого человека разговором о какой-то шлюхе? Даже если это была и его шлюха. Когда-то. Но все меняется, — он переводит взгляд на меня. — И шлюхи тоже. Одни находят новых хозяев. Другие... становятся причиной чудес. Я старательно сдерживаю закипающую ярость, чтобы ни единая ее капля не отобразилась на моем лице. Пальцы впиваются в бархат спинки кресла. — Как ты вообще правишь, когда ты только о шлюхах и думаешь? — Никола спрашивает небрежно, доедая яблоко. — О, прекрасно правлю, — Траян резко откидывается на спинку кресла. — Знаешь, все можно совмещать, когда ты — это я. А вот Ясину этому еще нужно поучиться. Хочешь, поучу тебя, Ясин? Прямо сейчас. У меня есть прекрасное место, где все становится на свои места. Где снимаются все маски. И рождается преданность. Преданность. Слово падает в тишину кабинета, как капля яда в воду. Траян смотрит на Ясина в упор, его глаза смеются. Это прямой, непрозрачный намек. На отсутствие уважения. На то, что мы все трое здесь — перспективные игрушки с определенным потенциалом. — Тебе нужно поучиться манерам, — голос Ясина ровен, но в нем проскальзывает сталь. — Жаль, что за столько лет тебя им никто не научил. Я с невольным одобрением отмечаю, что вполне однозначное и грязное предложение Траяна из колеи его не выбило. — О, у меня прекрасные манеры, — парирует Траян. — Я пригласил вас на беседу, а вы устроили это жалкое шоу силы, чтобы что? Запугать меня? Или показать, что не боитесь сами? Так даже интереснее. Если не боитесь. Потому что вы еще не знаете, что такое настоящий ужас. Он делает короткий, отточенный жест, щелчок пальцами, сухой и громкий, как выстрел. Дверь открывается. Охранники вводят Деспота Шакири. Он не похож на того человека с обеда, который, хоть и был сломлен, но еще выдавал какие-то реакции. Он гладко выбрит, одет в простую темную рубашку. И он абсолютно пуст. Его ведут, как манекен, и усаживают на стул в стороне. Его глаза смотрят сквозь нас, в какую-то внутреннюю пустоту. Ясин бросает на отца один-единственный взгляд. И замирает. Ни тени эмоции. Только ледяное, полное отречение. — И чем меня должно напугать то, что ты похитил моего отца? Я это и так знал, — он спрашивает, и его голос звучит так, будто он интересуется о погоде. Траян поднимается на ноги, подходит к камину, берет кочергу, наконечник которой раскален докрасна. На секунду он замирает прямо напротив Ясина, смотрит на него с полуулыбкой. Потом поворачивается к Деспоту. — О, нет. Тебя напугает не это, — он поднимает руку и медленно, почти нежно проводит раскаленным железом в сантиметре от щеки Деспота. Воздух шипит от жара. Деспот не шевелится, даже не вздрагивает. — А то, что сейчас на твоих глазах отца у тебя не станет. Я вижу, как на долю секунды веко Ясина дергается. Единственный признак жизни. И похоже, мне все же не удается справиться с собой, и какая-то эмоция прорывается. Я не сомневаюсь, что Траян исполнит угрозу. И где-то на уровне банальной человечности мне жаль Ясина. Деспот Шакири конченый мудила, убивший моего собственного отца и моего лучшего друга, он был готов взорвать головы миллионам, лишь бы власть осталась под его контролем. И я не расстроюсь ни на мгновенье, если его мозги разлетятся по этому прекрасному кабинету. Но для Ясина он — отец. Я слишком хорошо знаю, каково это — терять отца. И я жду. Что Ясин отдаст приказ — вернее то, что прозвучит как приказ, потому что вряд ли он умеет облекать слова в какую-то другую форму. И тогда мне придется заговорить. Чтобы пресечь. Потому что Никола не будет подставляться под пулю из рук неубиваемого противника ради последнего ублюдка, лишь бы один мальчишка не испытал сегодня то, что в его возрасте испытал и годами продолжал проживать я. Но Ясин ничего не говорит. Траян выдерживает паузу, но когда понимает, что реакции нет, скалится шире: — Но я милосерден, Ясин, — он отбрасывает кочергу. Та падает с оглушительным лязгом. — Выбор есть всегда. Идем со мной. Сейчас. В мою идеальную комнату, где я сделаю из тебя идеального правителя. И папочка останется жив. Обещаю. Улыбка слетает с его лица, он смотрит на Ясина с молчаливым вопросом. Я слышу стук собственного сердца, которое бьется где-то в горле. — Такой богатый, такой влиятельный, а съём — как у зэков, — вздыхает Никола, и в его голосе появляется странная нота — не насмешка, а... предостережение. — В кафе бы, что ли, сводил… Нет, сразу хером махать. — Ты думаешь, это смешно? — Траян поворачивается к нему, и его лицо искажает внезапная, беззвучная ярость. — Ты, кусок запрограммированной плоти, будешь меня оценивать? Ты — гвоздь в стене, и у тебя даже нет выбора, какую картину на тебя повесить. Тишина повисает тяжелым свинцом. Запрограммированной плоти. Слова застывают в воздухе. Я хмурюсь. И тогда Траян выдыхает, и ярость сменяется на сладкое, ядовитое сладострастие. — Ладно. Хватит интриг. Давайте по-простому. Он медленным движением поправляет перчатки с обрезанными пальцами на обеих руках по очереди, подходит к Деспоту и кладет руку ему на плечо. — Деспот, дружище, я передумал тебя убивать. Расскажи им. Расскажи про свой самый гениальный эксперимент. Ясин наблюдает за ним, не мигая, единственную эмоцию выдают крепко сцепленные на коленях руки. Деспот замирает на стуле, прижатый к нему весом ладони на плече и взгляда Траяна, и не отвечает. — Не может, — Траян выжидает пару секунд и произносит трагично. — Ладно, придется самому. Так вот, после того, как вы эффектно покинули мой дом в прошлый раз, я с Деспотом побеседовал по душам. И он мне поведал еще много всего интересного. Про свой потрясающий эксперимент. И про, как ты там это называл, а, Деспот?.. Во! Фаза импринтинга! Про то, как ты подбирал “якорь”. Ну же, Деспот, расскажи им, у тебя всяко лучше получится. Он смотрит на меня восхищенно сверкающими глазами. Деспот медленно поднимает голову. Он тоже смотрит на меня, но я не уверен, что он меня видит. Его губы шевелятся. — Импринтинг. Искусственно привитая гипер-зависимость от первого позитивного, стабильного эмоционального контакта, который станет регулятором цикла “агрессия-регенерация-устойчивость”. Этот контакт должен быть живым, непредсказуемым, эмоциональным — то есть, человеком. Это самый надежный “якорь”, “солдат” будет защищать его с фанатичным рвением, это закрепит устойчивость. Профиль идеального “якоря” для Николы Эраковича — эмоционально-лабильный, травмированный, склонный к привязанности, но обладающий внутренним стержнем. Я знал Йована Ристича с юности, он соответствовал критериям идеально, и я… Заключенный 956 подобран к заключенному 811… Я направил… это было санкционировано как активация… она прошла успешно… Каждое слово — ледяной иглой входит в мой мозг. Не “совместно пережитое”. Не “случайно появилось у нас и заработало”. Не “любовь”. Подобран. Санкционировано. Активация. Я чувствую, как дрожит воздух в легких. Весь мир сужается до этого монотонного голоса. Я — санкционированная активация. Импринтинг. Подходящий по параметрам якорь. Моя боль, мое одиночество, моя жажда связи — все это было критериями отбора. Как бы я ни хотел, как ни пытался считать и объяснять все для себя иначе. Я был идеальным кандидатом. Меня выбрали и направили. Как лабораторную крысу в нужный лабиринт. Гипер-зависимость. Искусственно привитая. Шакири создатель этого всего. И он запрограммировал все, и в этом наборе из превращенных в фичи багов, похоже, настоящее только то, что чувствую я. Тугой ком мешается в горле. Дышать трудно. Только я. Опора рушится. Не получается у меня ее удержать. — Еще какую хуйню расскажешь? — усмехается Никола. Его голос громкий, в нем нет дрожащих нот. Я чувствую его взгляд, но не отвечаю. Не могу заставить себя поднять на него глаза. Запрограммированное. Не настоящее. Траян наслаждается моментом, медленно поправляя перчатки. — Да все. Все просто и ясно. Любовь — это гипер-зависимость, преданность — это программирование. И все прекрасно работает, если удачно подобрать компонент. Да, Йован? — я молчу, хотя мне хочется кричать. — Ясин, точно не хочешь поиграть со мной в перепрограммирование? Я тоже мастер создавать преданность. Ну же? — Ясин смотрит на него холодным взглядом. Траян вздыхает с фальшивым сожалением. — Ну вот. А я ж ведь искренне предлагал. Жаль… Он не заканчивает. Он просто, быстро и профессионально, как мясник, знающий анатомию, кладет руки по бокам головы Деспота. — Что ж… Деспот, ты создал две самые интересные игрушки в этом секторе. Спасибо за развлечение. И пока. Хруст негромкий, приглушенный. Как будто ломают куклу. Голова Деспота безвольно падает на грудь. Охранники по-прежнему держат его за плечи, не давая упасть. Это самое чудовищное — то, что он продолжает ”сидеть” на стуле. Тишина густая и тяжелая, она звенит в ушах. Я отрываю взгляд от этого мертвого манекена и все же смотрю на Николу. Он на меня — уже нет, его взгляд устремлен теперь на Траяна. И в нем нет ярости. Нет даже презрения. Только жалость человека, который потратил деньги на билет в театр, а спектакль оказался скучным. Он не поверил. Ни единому слову. Они отскочили от него, как почти все отскакивает. Кроме эмоций, на которые вывожу его я. Запрограммированное. Не настоящее. Ясин медленно поднимается. Он не смотрит на тело отца. Он смотрит на Траяна. Его лицо — не маска, а надгробие. — Мы уходим, — говорит он. Два слова. Ледяные. Окончательные. Я чувствую, как мои ноги отрываются от пола. Я двигаюсь к выходу. Мир вокруг — черно-белый, беззвучный. Я не смотрю назад. Я не могу. В спину мне впивается взгляд. Не Николы. Траяна. Я чувствую его на себе, липкий, довольный, изучающий. Он только что не просто убил человека. Он препарировал наши жизни, наши связи и выложил их на стол, как патологоанатом. — Я отправлю тело на Тигарден, — он бросает нам в спины. — Похорони его как положено, Ясин. На Тигарден. Он отпускает нас, чтобы мы могли подготовиться к войне, о которой он грезит с нетерпением. И которая началась уже сегодня. Первым боем, который он выиграл. Виорел открывает дверь. Его лицо по-прежнему бесстрастно. Но когда я прохожу мимо, наши взгляды встречаются на долю секунды. И в его глазах я вижу не сочувствие. Я вижу узнавание. Он знает, каково это. Быть разобранным на части любопытством своего брата. Он словно говорит без слов: “Добро пожаловать в мой мир”. Мы выходим в коридор. Шаги гулко отдаются в тишине. Виорел выходит вслед за нами в сад, проходит еще несколько шагов, потом произносит: — Мои соболезнования, Ясин. Ясин оборачивается, не кивает, не отвечает, но и не двигается с места. — Он был очень умным человеком, — продолжает Виорел. — Сильным и упрямым. И его многие ценили. За то, что умел добиваться нужных результатов. На этом он разворачивается, снова на мгновение сталкиваясь со мной взглядом, в котором слишком много неоднозначности для такого короткого соприкосновения. И уходит. Оставляя нас в тишине, в которой как минимум у двоих из нас сегодня вырвали из сердец значимые куски. Я не смотрю на Николу. Он не смотрит на меня. Между нами лежит не молчание. Между нами лежит труп. Труп лжи о природе всех наших чувств, убитый правдой, только что рожденной на наших глазах. В которую один из нас не верит, а второй… не знает, что теперь думать. И труп отца Ясина, который был архитектором этого ада. И умел добиваться нужных результатов. Гениальный эксперимент, шикарное творение. Шакири определенно подох, гордясь собой, если еще мог испытывать гордость после безумных пыток. Но я в этом сомневаюсь. Траян дожал его, узнал, что хотел. А теперь знаю и я. Эмоционально-лабильный. Травмированный. Склонный к привязанности. Я был идеальным кандидатом. И меня активировали.