No pasarán!

— Ты серьезно поверил в эту херь? Никола смотрит на меня, в его взгляде — искра концентрированного раздражения. На меня, на Траяна, на Шакири, уж не знаю. Но думаю, на меня. Дверь за моей спиной кажется непреодолимой преградой, отделяющей меня от возможности сбежать из атмосферы запрограммированной никчемности в не менее ужасающий мир неминуемой войны. И я не знаю, где мне сейчас будет менее тошно. Нигде. — Он все четко разложил, — я стараюсь, чтобы голос не дрожал. — И все сходится ведь. — Да бля! — Никола проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть гнев. Безрезультатно. — И что он разложил? Давай мне разложи, а то я нихуя не понял. — Про импринтинг… — Не, бля, давай без умных слов. Раздражение в его голосе срабатывает как катализатор для моего собственного. Я наконец отрываюсь от двери и делаю шаг вперед. — Он меня засунул к тебе. Как крысу. Сломанную, эмоционально-лабильную крысу. Со стержнем. И заставил резать. Чтобы ты меня пожалел, проникся, и механизм запустился. — О, — его глаза горят яростно. — Пожалел? Я похож на того, кто жалеет, Йован? — Он наблюдал за тобой одиннадцать лет и считал, что да. — Охуеть! И ему ты веришь больше, чем мне? — Я верю фактам. О которых узнал от других людей, потому что ты о них промолчал. Потому что пожалел. — И каким же это фактам? — Ты бесишься из-за меня. И успокаиваешься из-за меня. Он придумал этот механизм, и все твои реакции могут быть просто срабатыванием кода. Якорь дергают — солдат реагирует. Вот что он сказал. — Срабатывание? — он хмыкает с гневной усмешкой. — Давай позовем твоего брата и спросим, сколько раз он бесился и успокаивался из-за тебя? — Он не вспомнит. И когда Джордже бесится, это не грозит закончиться тем, что он ебнется вкрай, и его мозги не выдержат, — мне с трудом удается не повышать голос. — Я хоть раз за год дал тебе повод думать, что собираюсь ебнуться вкрай? — Нет, ты охуеть как себя контролируешь, давай, скажи это в сто первый раз. — Я охуеть как себя контролирую. И я сам решаю, в кого пихать или не пихать свой хуй, кем проникаться или не проникаться, и на что реагировать или не реагировать, решаю тоже сам. Всю свою жизнь я контролирую сам. Точно. Я молчу, знаю этот его запал. Он еще только разгоняется, чтобы выступить на всю мощь. — За одиннадцать лет в Тюрьме мимо меня прошла толпа заключенных, и половина из них была несчастнее тебя. Крыс у Шакири был целый выводок, — его взгляд медленно, оценивающе скользит по мне. — А вот такая, как ты, была одна. Самая горячая крыса. Я чувствую новую вспышку раздражения от того, как он в очередной раз сводит что-то важное для меня к своим дебильным шуткам. — Тебя не заставляли никого из них резать, чтобы активировать связь. — Ага. Я их бил, — он кивает с серьезным видом. — И не жалел. Я и тебя не жалел. Думаешь, я из жалости не выпотрошил тебя в первый раз? Схуяли мне тебя жалеть? Я тебя не знал. — Так схуяли не выпотрошил? — Хотел впечатлить, — он говорит просто, и это обескураживает мгновенно. — Впечатлить? Нахера? — Сломал бы тебя сразу, ты б мне не дал. А я тогда тебя увидел и решил — будешь мой. И нет, все остальное я решил позже, сперва я просто хотел тебя поиметь. Только и всего. И сработало же, аж сам попросил! Ай да я! Я закатываю глаза, понимая, что серьезно с ним поговорить, похоже, не удастся. — Значит, Шакири проанализировал и это. То, на кого у тебя встанет… — Блядь, Йован, он не мог это проанализировать, потому что я не ебал толпы мужиков, чтобы среди них можно было собирать статистику. — Ладно. Он просчитал твой тип… — У меня нет “типа”. Не было. До тебя. — Но он как-то понял… — Да нихуя он не понял! — он все-таки повышает голос первым. — Он понял про импринтинг, про якорь, и это прямо сейчас работает, потому что я недоволен, и ты бесишься, и это те самые его искусственно привитые чувства... Он резко отталкивается от подоконника, останавливаясь в шаге от меня, его глаза сверкают предельным раздражением, но голос спокоен: — Я бешусь, потому что вокруг меня все сегодня несут херню. Но один из тех, кто ее нес, уже и так труп, второго я, увы, пока не могу уебать, — он делает тяжелый вздох. — А третьего я выбрал сам, и хуй кто меня убедит, что я это сделал не сам. И, по ходу, мне просто придется ждать, пока его перемкнет обратно. “Перемкнет”. Словно я не человек, а схема, которая по необъяснимым причинам дала сбой. Я вздыхаю глубоко, сжимаю кулаки. Хочу так же. Чтобы мне было так же легко закрывать глаза на вещи, которые выбивают землю у меня из-под ног. Но я, блядь, эмоционально-лабильный. Я сбой, сам по себе. — Прости, но мне, блядь, хуево от того, что меня свели до функции в ебучем эксперименте. Поэтому я пойду сейчас в какое-нибудь другое место. Где тебя не перемкнет от того, что меня перемкнуло. И я жду, что вот сейчас это случится. То, что должно происходить с нами по принципу домино. Моя нестабильная реакция — его агрессия, так ведь это работает, так проявляется. Но ничего не происходит. Он ждет несколько секунд. Потом уголок его рта дергается — не усмешка, что-то усталое. — Ступай. Проветрись. Ничего. И либо он намеренно держит свои реакции под контролем, чтобы убедить меня. Либо все работает не так, и этого просто нет. — Джордже утешает императора, — говорит Кайлер, не отрывая глаз от экрана компьютера. Он сидит на диване в гостиной, когда я прохожу мимо. Я застываю на секунду, за которую пытаюсь сформулировать внятный ответ на то, что звучит как еще один мозгодробительный пиздец, а когда не получается, бросаю: — Хорошо. И иду дальше. Мне нужно остаться в одиночестве со своим “перемыканием” и еще раз как следует обдумать все. Что сказал Деспот. И что сказал Никола. Волна долбаной убедительности всех его слов плещется где-то на периферии моего растерзанного откровениями Шакири сознания. Но рядом с ним срабатывает эта ебанутая привычка терять способность думать. К сожалению, она проявляется не только во время секса, и нередко перетекает в приступы огненного бешенства. Сейчас один из них. Импринтинг. Блядский импринтинг. Почему я, когда там действительно были сотни тех, кто был несчастнее меня? Почему “якорь” понадобился именно в тот момент, когда я попал в Тюрьму? Я ведь мог бы и вовсе там не оказаться, если бы не чертова “Геминиус” с ее апокалиптическими планами… Совпадение? Или ничего такого Шакири все же не придумывал? Я пытаюсь ухватиться за ниточку надежды, ищу эти долбанные противоречия, которые могли бы убедить меня. Слова Виорела пульсируют на границе рассудка. Шакири всегда добивался нужных результатов. О чем это вообще? Об успешности эксперимента? Или о том, что Траян выпытал именно ту информацию, которую Шакири сам и хотел ему дать? Но зачем, зачем ему подпитывать Траяна непоколебимой уверенностью в такой совершенно неважной для него, по сути, истине? Чтобы тот начал войну с грязной игры по уничтожению духа? Мне так хочется просто верить своим глазам и чувствам, верить, что самая сложная и прекрасная вещь в моей жизни — настоящая… Я толкаю дверь, прохожу в полутемное помещение лаборатории и тут же собираюсь развернуться обратно. — Нет, куда ты, оставайся, — усмехается Миодраг, спешно поднимаясь из-за стола. — Я все равно думал сходить пообедать, так что будь как дома, но не забывай, что ты в гостях, — и добавляет будто между прочим. — Траян насрал тебе в душу, да? Он это умеет. И любит. Догадался. По ходу, на лице у меня все написано. Блядь. Я замираю, чувствуя, как долбится в черепной коробке эта сложная мысль — что нужно думать о серьезном и насущном, о войне с этим чертовым ублюдком, а мой разум снова рвет на части нелепая досада за себя. Которую он же во мне и поселил. — Он убил Деспота Шакири у нас на глазах, — отвечаю ровным голосом, хотя внутри все кипит. — Ясин держится. Но это удар. Миодраг замедляет шаг, останавливаясь напротив меня, и произносит задумчиво: — С этого он, значит, решил начать… Но это не сломает Ясина. Что еще? Он смотрит на меня пристально, словно точно знает, что было что-то еще. И скрывать нет смысла, раз уж даже Траян в курсе. — Он знает все. Про эксперимент, про то, что якорь — это я. И уверен, что я не просто так якорь, что это импринтинг и запрограммировано искусственно. Я замолкаю и жду. Он тоже выдерживает паузу, словно дает мне возможность что-то добавить, потом тянет, улыбаясь: — Вот что он наплел, значит. — Не он, это сам Шакири сказал. На секунду его лицо становится пустым, как экран за его спиной. На котором вот-вот что-то запустят, но это может быть что угодно. Насмешка. Отвратительное сочувствие. Готовность тут же использовать новые сведения в рамках своего планирования. Я сжимаю кулаки, жалея, что вообще рот раскрыл. — Я, конечно, не знаю наверняка, что именно Деспот сказал. И что именно сделал, — произносит Миодраг, и это совсем не то, что я готовился услышать. — Но во все важные для него дела он душу вкладывал. Империя, Ясин… И этот эксперимент совершенно точно был для него важен. — Так важен, что он готов был нам головы взорвать перед тем, как мы его самого в дурку отправили? — Мы уже не узнаем, взорвал бы или не взорвал, правда? — он усмехается. — Но я почти не сомневаюсь, что он гордился этим экспериментом. И собой. — И зачем тогда он все выдал Траяну? — Да кто ж знает? Чтобы защитить свое творение? — Он сына своего не защитил. — Отцом он был хуевым, тут не поспоришь. Поэтому Ясин и не сломается сейчас. А Никола… Теперь просто запрограммированная игрушка в глазах Траяна. Не живой бог, как он сам, не то, что подлежит немедленному уничтожению. Что-то ненастоящее, с чем можно играть. Но чего можно не бояться. Он говорит это без непрошибаемой уверенности, не попытка убедить, просто предположение. Но оно вдруг кажется мне достаточно разумным. Или мне просто хочется считать его таким. Но… “Он умел добиваться нужных результатов”. И если последним важным действием перед неизбежной смертью Деспот видел защиту своего творения от незамедлительного уничтожения, то… он своего добился. Траян упивался превосходством, но он отпустил нас, думая, что легко прижмет нас, когда его душе будет угодно. — Но импринтинг… — я произношу, понимая, что это объясняет то, почему Деспот рассказал Траяну именно эту часть эксперимента, но не опровергает, что все именно так и было. — Может, был. Может, нет. Мы уже не узнаем наверняка, — картинно вздыхает Миодраг. — Но одно я знаю точно. Все реакции индивидуальны, тем более, когда дело касается эмоций, Йован. А еще есть такая немаловажная вещь, как собственная воля. Собственная воля. Его решения. Его контроль. Настоящее? Я смотрю Миодрагу в глаза, такая же холодная зелень, как у Траяна, но другая. Этот взгляд не препарирует меня сейчас. Он дает веру в шанс. За которую я боюсь ухватиться, потому что уже убедился, что не могу доверять почти никому. Но хочу. И хватаюсь. — Но раз Траян знает теперь про якорь и ты еще жив, значит, он собирается играть в более сложные игры, — Миодраг переводит фокус на более насущные вещи. И в его глазах вдруг отражается такая жалость, словно он совершенно точно знает, что это будут за игры. — Он хочет растоптать Ясина, — я устало приваливаюсь к стене. — И начал с отца. Но отпустил нас. Что он будет делать дальше? Я смотрю, как летучая мышь на его футболке словно шевелит крыльями, когда он поднимает руки, зачесывая пальцами волосы назад. — Он даст Ясину попробовать, — отвечает Миодраг после небольшой задумчивой паузы. — Стать императором. По-настоящему. Он уверен, что ничего не получится. Потому что в его силах разрушить миф. — Про Николу? — Про себя, — Миодраг улыбается, хотя в глазах у него ледяная сосредоточенность. — Он сделает все, чтобы Ясину не поверили. Подпишет пачку выгодных соглашений. Возможно, прилетит на Тигарден. Выступит с заверениями о вечной дружбе. И будет само очарование. — Мудила, — я вздыхаю. И Ясин тоже кретин последний. Возможно, если бы он не устроил нелепую браваду перед Мирче Корбаном, у того хватило бы связей и денег, чтобы ускорить реабилитацию империи. А теперь, когда у нас чудесное “нихуя” и сохраненная гордость вместо поддержки, Траян Альбе сметет нас легко. Нас. Забавно, я пробыл в этой лодке несколько дней и пережил с Ясином одно совместное мгновение краха и ужаса и уже думаю этим нелепым местоимением. И мысль о реабилитации империи как-то слишком легко встроилась в мое сознание, хотя я боролся с этим дерьмом половину жизни. А Ясин нас в эту клоаку обратно и втянул. Но теперь мы, похоже, только вместе и можем выгрести. Или не можем. Я смотрю на Миодрага, который задумчиво ходит из стороны в сторону по лаборатории. Похоже, теперь и этого придется вписать во всеобъемлющее “мы”, от которого мне прямо сейчас тревожно и не слишком комфортно. Но что поделать. — А нас с Николой он как ломать будет? — я спрашиваю, и Миодраг расплывается в улыбке, словно все время только и ждал этого вопроса. — А с вами все просто. Траян на него посмотрел и счел интересным, когда Ясин падет, он заберет его себе. И тебя. И вот тебя он будет ломать. И чинить. Чтобы снова ломать. Он эксперт по части безумия, он будет делать Николе больно, но свихнуться не даст, потому что всегда будет надежда. Вот это его веселит сильнее всего — давать надежду. Бесконечная надежда. Самая тяжелая пытка. Уголки его губ опускаются, глаза становятся острыми. И отчего-то я вдруг понимаю, что он не просто так утверждает, что знает Траяна хорошо. И вот это, про надежду, тоже не с потолка взял. Он что-то пережил, и возможно, в том аду, в котором мы оказались, он ориентируется настолько хорошо, что может быть проводником. *** Когда я иду обратно в комнату, Кайлер все так же сидит с компьютером. И отрывается от экрана, глядя, как я с недоумением застываю возле открытой нараспашку двери: — Он ушел. Черт. Я все еще не могу прийти в себя от мрачных перспектив, обрисованных Миодрагом, и мне нужно поговорить, рассказать и вернуться к той теме, от которой я сбежал, с новыми мыслями. Но похоже, Никола сбежал тоже. — Куда, бля? Нам улетать через час… — Сказал, что пошел купаться в море, потому что никогда его не видел, — Кайлер говорит так спокойно, как будто это обычное дело и самая ожидаемая вещь на свете. Блядь. Это охренеть какая неожиданная вещь. Пусть даже Траян и дал понять, что не станет мешать нам отправиться на Тигарден, и нас вряд ли прямо у подъезда поджидают его солдаты. Но все равно. — Я за ним, — говорю, разворачиваясь к выходу. — Ага, удачно искупаться, — меланхолично бросает мне в спину Кайлер. Хотя я не собираюсь. Нам действительно улетать через час, мне нужно просто вернуть этого придурка и не опоздать на корабль, и я именно это и собираюсь сделать… Пока не вижу море. Здание стоит у самого побережья, я и из окна все это великолепие наблюдал, но впервые оказываюсь так близко. И… оно прекрасное. Не такое, как на снимках. Оно… шумит. И пахнет. И огромная тяжесть белой пеной рассыпающихся о берег волн выглядит чем-то нереальным. Манящим. Я замедляю шаг, песок набивается в ботинки, а я просто не могу оторваться, впитывая эту картину. Это закрытая территория, частный пляж, и здесь нет никого. Кроме Николы. Который просто стоит в воде спиной ко мне, и змеи на его коже словно рождаются из волн. Как и усеянные крупными каплями черепа, и скрытые среди цветочных узоров лица на его лопатках. Я застываю полностью и совершенно не могу отвести взгляд. Потому что море великолепно, и если я когда-нибудь снова возьму в руки свою гитару, я попробую сочинить о нем песню, но это все вторично. Потому что он, блядь, главный шедевр в моей жизни, и схуяли я вообще верю ублюдку, который убил моих близких, а не ему?.. — Нам скоро улетать, — голос звучит мягко. Никола оборачивается и разводит руками воду вокруг себя, она расплескивается по рисункам на его животе, и я думаю, он прямо сейчас размышляет набить себе что-то про море, на нем есть еще место для новых татуировок. — Целый час, Йован. Дуй сюда, это охуенно, ты пожалеешь, если не попробуешь. Не упрек, не новый вопрос. Он не злится, проблемы, огромные, глобальные, разрушительные, отскакивают от него, как эти прозрачные капли, которые он разбрызгивает вокруг себя. Или он просто умеет делать вид, что это так. Но так или иначе… — Уже меньше, — я поправляю, я только десять минут шел до пляжа. — Мы, блядь, летим на войну, и хер знает, вернемся ли сюда когда-нибудь, — он смотрит с почти детским азартом. И я вспоминаю. Цветущий сад, оранжевых карпов и чувство огромного невосполнимого проеба от того, что не слушал его, когда он звал меня туда, где мне было бы прекрасно, если бы я позволил себе просто послушать его... И рывком стаскиваю с себя футболку. Швыряю на песок, бросаю поверх нее джинсы и иду. Вода теплая, совсем не похожая ни на что на Тигардене. Я чувствую себя в ней невероятно легким. А может, это с ним. Никола отплывает на несколько мощных гребков, а когда я догоняю его, швыряет горсть воды мне в лицо, вынуждая отплевываться. — Бля! И нахрен этот детский сад? — я возмущаюсь, но швыряю в ответ. — Хочешь по-взрослому? — он отталкивается от дна и добирается до меня, останавливается совсем близко. — Тогда давай ебаться. Будет что вспомнить. Ты ж никогда не ебался в море? — Я его не видел никогда, — я кладу руки ему на плечи и пробую не касаться дна ногами. — Надо на корабль… — Ага, свинтить и никогда не узнать, каково это, — Никола бросает с усмешкой. — Ты этого не хочешь. Да? Его голос такой же тихий, как плеск волн. И такой же завораживающий. Я барахтаю ногами, а потом обвиваю ими его бедра. — Да. Нас видно из окон. — И похуй, — он усмехается, его губы легко касаются моих, а руки перемещаются на мою задницу. — Тебе не похуй? — Похуй. — Вот и отлично, — он скатывает с меня трусы, я опускаю ноги, чтобы он их окончательно снял, а потом возвращаю. — Проебешь их, будешь нырять, пока не найдешь, — я никак не могу оторваться от его губ. — Я б специально проебал и годами нырял, нырять круто, но рыжий мудила приватизировал море. — Забудь про него. Выеби меня. — Ну держись тогда крепче. И я цепляюсь за его плечи, растворяясь в невесомости волн. Он держит меня уверенно, одной рукой под задницей, другой — за спину, и я чувствую, как наши тела скользят друг о друга, разделенные лишь тонкой пленкой воды и нарастающим желанием. Его член твердо, настойчиво упирается в мой живот. Море поддерживает нас, покачивая, и это ощущение парения, полной зависимости от его рук сводит с ума. — Как? — он шепчет мне в губы, прежде чем снова коснуться их. Его дыхание соленое. — Как хочешь, — мой ответ — больше выдох, чем слова. Здесь, в этом чертовом море я готов на все. На любое его безумие. Никола усмехается коротко, почти беззвучно и медленно опускает руку. Я запрокидываю голову, чувствуя, как волна окатывает мои плечи, а его пальцы находят то, что искали. Неспешное, влажное от морской воды проникновение одного пальца заставляет меня содрогнуться. Это не больно. Это — как часть океана, вливающаяся в меня, подготавливающая. — Соленая, — хрипло комментирует он, проводя губами по моей щеке. И двигает пальцем, и я чувствую, как внутренние мышцы сжимаются в ответ. Он добавляет второй, и растяжение становится ощутимее, но вода, кажется, делает все легче, пластичнее. Я обхватываю его шею, прижимаюсь лбом к его мокрому плечу и просто дышу, отдаваясь ощущениям. Шуму волн. Прохладе его влажной кожи под моими губами. Ненасытному движению его пальцев внутри. — Сейчас, — я бормочу, когда терпение лопается, и потребность становится острой, животной. Он убирает пальцы, и я чувствую, как вода на мгновение заполняет освободившееся пространство, прохладная и чуждая. Но он тут же ее вытесняет. Приподнимает меня выше, я помогаю, цепляясь ногами за его бедра, и в следующий миг медленно, неумолимо опускаюсь на него. Мы оба замираем, захваченные этим чувством. Море вокруг, его член внутри. Он заполняет меня полностью, и это соединение кажется еще более абсолютным. Здесь нет твердой опоры, только он. Якорь. — Бля-я… — вырывается у него, его руки сжимают меня так крепко, что на боках точно останутся следы от его пальцев. Я начинаю двигаться. Поначалу неуверенно, пойманный ритмом волн, которые то приподнимают, то опускают нас. Но потом мы находим свой собственный ритм, глубокий и неспешный. — Знаешь, в чем разница? — Никола говорит, его губы рядом с моим ухом. — В чем? — Меня не накрывает от твоих загонов. Врезать тебе хочется иногда. Или трахнуть. Все как у людей. Каждое движение вниз загоняет его глубже, трение воды и наших тел создает странное, щекочущее скольжение. — А вот когда тебе вредят, меня накрывает. Сука, все и всех разъебать хочется. Но все и всех я не разъебываю. Потому что иначе мне пришлось бы и тебя разъебать. Чувствуешь разницу? Я решаю, что делать. И это не программа, Йован, это выбор. Вот так мой контроль работает. Я откидываюсь назад, позволяя воде поддержать спину, и смотрю на его лицо. На сведенные брови, на приоткрытые губы, на капли, стекающие с ресниц. Он прекрасен, блядь, прекрасен, он — сама стихия. И я ему верю… — Работает, говоришь? Ну так контролируй, — мой голос хриплый, я добавляю в него вызов. — Какого хера я один все делаю?.. Он усмехается, наклоняется, ловя мои губы в поцелуе, соленом, жадном, и его бедра начинают двигаться активнее, помогая мне, подбрасывая в такт. Ощущения смешиваются — тепло его рта, прохлада воды, вкус моря на наших языках, скользкая сила его члена внутри. Мир сужается до этого. До нас в бесконечном водном пространстве. — И пошел нахуй Шакири со своими терминами, я тебя просто, сука, люблю, — он говорит прямо в мои губы, когда мы на секунду разъединяемся для глотка воздуха. — Потому что ты мой. И это я так решил. Я одной рукой цепляюсь за его плечо, другой нащупываю под водой его живот, чувствую, как напрягаются мышцы с каждым толчком. Мой собственный член трется о него, и это трение, усиленное водой, невыносимо приятное. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. — Так что можешь расстраиваться, злиться, страдать любой хуйней, я не ебнусь из-за этого, но ты можешь меня заебать и огрести. Ты меня услышал? И мне не хочется спорить о том, что это была совсем не хуйня для меня, и говорить, что если я огребу, он огребет в ответ. Мне хочется его руки. На мне. — Да. — Вот и славно. Охуеть, мы ебемся в море посреди войны! — Ты хотел приключения. — Приключения — говно! — он говорит с чувством. — Но вот эта часть крутая, да? — Да, блядь. Потрогай меня уже. — Все для вас, — Никола бормочет хрипло прямо в мое ухо, и его рука смыкается вокруг меня под водой. Его движения становятся резче, отчаяннее, волны хлещут нам в лица. — Кончай. Его слова, его голос, его тело внутри меня — последняя капля. Оргазм накатывает, как одна из этих волн — огромная, сокрушительная, вымывающая из меня все, кроме него. Я все же кричу, но звук тонет в шуме прибоя. Мое тело сжимается вокруг него судорожными спазмами, и я чувствую, как он тоже замирает, стонет глухо, и его сперма выплескивается в меня, невообразимо горячая на фоне окружающей прохлады моря. Мы остаемся так еще на несколько долгих мгновений, просто дыша, пока волны мягко покачивают нас. Потом он медленно выходит, и я стискиваю зубы от прикосновения прохладной воды к тем местам, которые сейчас у меня предельно чувствительны. Никола держит меня на плаву, прижимает лоб к моему, его дыхание все еще неровное. — Ну что, — он говорит наконец, и в его голосе слышится знакомая, нахальная усмешка. — Стоило оно того? Я не могу ответить. Я могу только кивнуть, все еще цепляясь за него. Потому что это не просто “стоило”. Это было необходимо. Это было наше. Еще через пару долгих, тягучих мгновений я все же отпускаю его плечи. — Нужно возвращаться. Корабль… — Да-а, — Никола вздыхает разочарованно. — Корабль и всякая взрослая хуйня. Он отдает мне трусы и плывет к берегу, я надеваю их и двигаю за ним. И уже на мелководье он застывает резко. — Бля! — Что? — за его спиной я пока не вижу, на что он смотрит. — Рыжий мудила номер два. Я подплываю и тоже останавливаюсь. В животе тут же вспыхивает напряженный холод. Виорел наблюдает за нами с дальнего края пляжа, совершенно неуместный среди песка в своих дорогих брюках и черной рубашке. И неуместный — это херовое слово, он лишний здесь, его присутствие наверняка грозит нам очередным пиздецом, которого мне прямо сейчас совсем не хочется. — Ну что, стоять будем или спросим, подрочить он на нас приперся или еще чего хочет? — Спросим, — я делаю решительный шаг, выхожу на берег и иду к своей брошенной одежде. И чувствую, блядь, чувствую его взгляд. Таким Виорел наблюдал за мной в своем доме, когда минутами ранее снял с меня блядского Ненада. И воспоминание жжется, сильно, противно до тошноты, тоже лишнее, неправильное. Я резкими движениями натягиваю одежду, она нестерпимо горячая от песка, резкий контраст с охлажденной после воды кожей, по рукам пробегают мурашки. и я невольно тру предплечья. Когда оборачиваюсь, Никола уже направляется к Виорелу, не спеша надевать футболку. Тот так и ждет в тени под высоким раскидистым деревом, зная, что мы сами к нему подойдем. И когда я тоже приближаюсь, они не разговаривают. Просто смотрят друг на друга. Без вызова. Потом Никола переводит взгляд на меня и, кивнув на Виорела, усмехается: — Только уехали, уже соскучился, смотри-ка. Виорел на эту реакцию отвечает полуулыбкой и тоже смотрит на меня, остро, пронизывающе, словно сканирует: — У меня есть предложение. Которое он еще не успел озвучить, а я отчего-то понимаю, что ничем хорошим оно нам не светит. — О, предложение у него, слышал? — хмыкает Никола и рассматривает Виорела, наклонив голову. — Если оно не включает в себя смерть твоего ебанутого брательника, то зря жопу с кресла поднимал. — Вы не убьете Траяна, — безэмоционально отвечает Виорел. — Ну так и вали тогда, — начинает Никола, но я останавливаю. — Мы не убьем его, потому что его нельзя убить? Или потому что его нельзя убивать? Виорел надолго застревает на мне взглядом, в котором я читаю усталость. — Всех можно убить, — наконец произносит он. — Но вы не убьете Траяна. — И добавляет спустя выверенную паузу. — Потому что я не позволю. И замолкает, выжидающе глядя на нашу реакцию. Холодно и пронзительно. И этот взгляд отзывается внутри меня волной неожиданной на этой жаре прохлады, которая сильнее морской. Он серьезно? Любящий брат? Даже у такого конченого человека, как Траян? Ближайший соратник и лучший боец сраного доминара поэтому решил впрячься? Или он все же чего-то своего добивается, потому что не похож он на человека, который безоговорочно одобряет все, что творит Траян. И на человека, который его боится — тоже не похож. — Я ж говорю, мудила, — Никола вот с оценкой однозначен. Он тоже рассматривает лицо Виорела с интересом и сообщает мне весело. — Семейка мудил. — Можешь считать так, — Виорел пожимает плечами. — Почему ты защищаешь его? — я выдыхаю. — Он же чокнутый, ты ведь тоже видишь… — Траян эффективный правитель, — отрезает Виорел, не давая мне договорить. — С ним моя страна вышла из перманентного кризиса и процветает. И я не дам Ясину втянуть Глизе в ненужную войну, которая отбросит нас на годы назад. Я едва сдерживаю смешок. Ненужная война. Значит, этому ублюдку тоже больше нравится, когда планеты присоединяются к доминиону его ебаного брата в добровольно-принудительном порядке. Это чище. Приемлемо. Не по-честному, да и похер. Эффективный правитель. Который, по совместительству, психопат и последний уебок, но кому какое дело, когда он — любимый брат? И уважаемый, пусть и далеко не всеми, доминар. Так, да? — И сдать ему Тигарден — это гораздо удобнее, да? — я тоже стараюсь вложить в голос как можно больше льда. — Так вы с Траяном решаете дела? Виорел смотрит мне прямо в глаза, без снисхождения, но с чем-то, похожим на сострадание. — Тебя так беспокоит судьба Тигардена? — Нет, меня беспокоит, что твой брат приебался к нам и отъебываться не собирается. — А если б ты, блядь, убедил его отвять от Тигардена, Ясина и от нас, то и войны б не было, — добавляет Никола и улыбается своей самой очаровательной улыбкой. — Смотри, как все просто. Виорел тоже улыбается. Чертит ногой полукруг вокруг себя на песке, потом поднимает глаза на нас и говорит без тени сожаления: — Это, увы, невозможно. Но полномасштабную войну я хочу предотвратить. Поэтому я здесь. Я все еще не знаю суть его предложения, но он сказал достаточно для того, чтобы мне вообще не хотелось его слышать. И тон его голоса вызывает только чувство ярости напополам с обреченностью. Таким не дают надежду, таким ее отбирают. — И что ты предлагаешь? — я смотрю хмуро, спрашиваю устало, мне хочется, чтобы он просто ушел. Свинтил. Исчез к хуям из нашей жизни. Вместе со своим братом, со всей этой изматывающей историей, от которой никуда мне не сбежать и не деться. — Бой, — Виорел снова переводит взгляд на Николу. — Честный. Ты и я. Один на один. На главной арене Тигардена, при полных трибунах и с телетрансляцией. Через неделю. Это будет красиво. На секунду повисает тишина, нарушаемая только криками чаек. И в ней я снова начинаю сомневаться в реальности происходящего. Бой. Человека, сражавшегося на арене половину жизни, но уязвимого, с человеком, который ничего не умеет, но которого нельзя убить. Безумие какое-то. А потом Никола прыскает со смеху: — И нахуя ж мне с тобой драться? — Потому что так ты остановишь войну, — спокойно отвечает Виорел. — Он тебя убьет, — я озвучиваю свои сомнения, я все еще не догоняю, в чем смысл этого идиотского боя и как это может удержать Траяна от нападения на Тигарден. — Или я его, — Виорел снова одаривает меня легкой, почти незаметной улыбкой. — Это невозможно. И ты это знаешь. Знаешь, что, чтобы убить его… — Нужно убить тебя? — Виорел усмехается. — Если б я хотел убивать, я бы позвал на бой тебя. Но ты его не потянешь. И мне достаточно только его победить. Он смотрит на Николу оценивающе, как тренер, принимающий нового ученика в спортивную школу. А я изучаю его лицо, пытаясь понять, что у него в голове. Потому что все звучит как абсурд с оттенком чего-то древнего. В книжках, которые я читал в юности, тоже были всякие рыцарские дуэли, где вопросы благополучия городов или целых стран решались между сильными людьми в честном бою. Но сейчас… это кажется диким. И бессмысленным. — И зачем? — я скрещиваю руки на груди, мне вдруг становится холодно, хотя мы все еще стоим в паре метров от раскаленных солнечных лучей. — Затем, что так я разрушу миф Ясина. Он поймет, насколько Никола слаб. Лишится инструмента, который так жаждал, — он произносит без оттенка превосходства, просто факты человека, чья непоколебимая уверенность мне абсолютно непонятна. — А мой брат… теряет интерес к сломанным игрушкам. — Ты не просто мудила, ты еще и тупой? — спрашивает Никола почти с сочувствием. — Сказали же тебе, ты не сможешь меня убить. А значит, не победишь. А вот я тебя не пожалею. — Приходи через неделю, — отрезает Виорел. — И не жалей, — а потом снова поворачивается ко мне. — И когда он проиграет, я позабочусь о том, чтобы Траян не донимал тебя и твою семью. Я обещаю. Не “если”. “Когда”. Мысль настойчиво мечется в голове, упрямая и пугающая. Он знает чего-то, чего не знаем мы? Или верит в это так фанатично, что это практически одно и то же? Но его уверенность звучит не как бравада, а как приговор. Только я не знаю пока, кому — нам или самому себе. Виорел разворачивается, давая понять, что не видит смысла в продолжении разговора. Я смотрю на его удаляющуюся спину и сжимаю кулаки: — Блядь! — Что “блядь”? Пойду и отпизжу его, раз так хочет, — Никола пожимает плечами и наконец натягивает футболку. — Его “ртутная тень”... — Херня его “ртутная тень”. Он не сможет мне ничего сделать. И Виорел это знает. И все равно предлагает этот сраный бой. А я знаю, что это за стиль, и как минимум, добраться до Николы Виорел сумеет. И не допустить, чтобы Никола побил его самого — тоже. Но вот победить… Убить… Он знает что-то, что еще не выяснили мы, или это мастерский блеф? Который выглядит полнейшим безумием, потому что малейшая ошибка в бою с Николой — самоубийство для него, а он не похож на того, кто спешит прощаться с жизнью. Он слишком уверен, ни одно слово во время разговора не выдало хоть мельчайшего намека на сомнение. Почему? Почему он думает, что победит?.. Я хочу знать. Но не хочу проверять. Абсолютно. — Пошел он нахуй, — выдыхаю, глядя, как Никола сосредоточенно отряхивает штаны от песка. — Ты не обязан принимать его предложение. — Не обязан, — хмыкает Никола. — Но хочу. Убью его, раз просится. А перед этим вытрясу из него, чем главного мудилу прижать можно. Наверняка ж знает, уебок. — Но это не обязательно… — я начинаю и ловлю на себе его взгляд. Резкий, вопросительный. Но в нем не только привычный огонь, но и тень чего-то другого. Ожидание. — Ты его слышал. Ему нормально все. Блядь, Йован, его брат развязывает войны, он прошелся по тебе катком, а этот ублюдок, сука, дал тебе нож, чтобы что? Чтобы ты зарезал себя, а ему легче спалось? Да, я хочу его уебать, одним мудилой станет меньше. И если он хочет под камерами — пусть будет под камерами, хотя я и прямо сейчас готов был. Он говорит это с гневной убежденностью, и для чистых эмоций найти контраргументы сложно. Все они кажутся предательством. Как и молчание. Но мне трудно подобрать слова, когда на ум вместо них лезут другие непрошенные мысли. О том, что будет, если Никола не придет, если откажется драться на условиях Виорела. И я хорошо понимаю, что. Ключевое желание Виорела — не дать Ясину спровоцировать Траяна на полномасштабную войну. И если он убежден, что существование Николы — ключ к восхождению Ясина к власти, значит, в случае отказа от боя, ему придется все же выбрать другой способ ослабить Николу и уничтожить. И он возьмется тогда за меня. Забьет на свое благодушие и возьмется всерьез. Но я беспокоюсь не поэтому. Я думаю о его безрассудной убежденности, что до этого не дойдет. Что-то не вяжется, я не понимаю, почему, я ненавижу чего-то не понимать. — Или ты считаешь, что я ему просру? — Никола воспринимает мое молчание по-своему. И его вопрос звучит не как вызов. Как требование. Требование веры. И я замираю, понимая, что не могу выдать однозначное “Нет”. Я не хочу, чтобы он дрался с Виорелом, не хочу. Это необъяснимое желание, тупая, грызущая интуиция. Страх. За эту его непробиваемую уверенность, которая столкнется с тем, чего мы не понимаем. Моя пауза длится секунду. Или меньше. Но для него — вечность. На его лице что-то гаснет. То теплое, что было там несколько минут назад. И он не злится, он не в гневе. — Понятно, — он говорит ровно, без интонаций. Одного этого слова хватает, чтобы я почувствовал, как опускается стена. И дальше к зданию мы идем, не глядя друг на друга.