No pasarán!

Он не победит. Потому что я наблюдал. За этим тренировочным боем я наблюдал, как за матчем, где от исхода зависит все. Наблюдал за тем, как Миодраг бил, ловил на подсечках, проводил свои приемы. А Никола реагировал, пробовал выдержать этот ритм, ударить в ответ, но в голове у меня то и дело вспыхивало “Нет”. Не так. Не туда. Слишком медленно. Не уследил. Должен был предвидеть. Должен был увернуться. И мысль пришла, как холодный железный вывод. Я понял, на что рассчитывает Виорел, и не нужны мне никакие дополнительные исследования Срджана. Я все почувствовал. Виорел знает, что не сможет убить Николу в бою физически. Но он выиграет бой технически. Он измотает, будет причинять контролируемую боль, найдет точки, в которых ее будет слишком много, чтобы Никола начал ее ощущать. Это будет публичное унижение. Развенчание мифа. А дальше… Это сломает нас. Я до сих пор не знаю, как именно все сработает, а Виорел, похоже, знает. Возможно, он понимает суть эксперимента и всей этой истории с импринтингом лучше, он наблюдал за Траяном не один год. И есть какие-то уязвимости, которые возможно обнажить, вытащить на свет и использовать. Одну такую я уже ощутил. Виорел будет бить Николу, а целиться в меня. И что-то произойдет. Мне было страшно и некомфортно смотреть, как Никола проигрывает. И это в простом спарринге с соперником, который не собирался его уничтожать. Но с каждым пропущенным ударом, с каждым секундным замешательством я ощущал это. Неправильность. Иррациональный страх потери. То, что уже пережил однажды, когда все, что было мне важно, силой вырвали из моей груди. Когда я думал, что потерял его навсегда… Я преодолел многое, я забыл стыд, я стер с себя ощущение липких рук. Но я не могу, просто не могу допустить мысль, что та боль вернется, потому что она сметет меня. Любой намек, любой крошечный толчок в сторону этого воспоминания отзывается во мне живой ноющей раной. И эта рана, эта неспособность унять панику, похоже, и станет ключом к тому, от чего я отчаянно хочу нас уберечь, для Виорела. Я сломаюсь, когда Никола будет проигрывать на моих глазах. И я все еще не знаю, как это произойдет, но, похоже, Виорел рассчитывает, что это сломает его. Он хочет его сломать. И чтобы все это увидели. — Да схуяли я проиграю? — Никола говорит резко, каждое его слово громкое, как хлопок закрывшейся за ним двери. — Я вообще-то побил Миодрага, если ты не заметил. — Он подделка, он сам об этом говорит, — разворачиваюсь, впитывая взглядом повреждения, уже почти затянувшиеся на его коже. — Виорел другой, он сильнее. — О, сильнее! — Никола усмехается раздраженно. — Ну подрочи на него еще. Я вздыхаю глубоко. Его защитная реакция мигом активирует мою собственную. Этого добивается Виорел? Сломать, разрушить нас изнутри? Я не должен вестись, не должен… — Я видел его бои. Пока ты сидел в Тюрьме. — Заебись. Да, в Тюрьме нам не показывали его бои, такое упущение. Давай сейчас посмотрим? Вместе подрочим. — Блядь! — я испытываю сильное желание врезать по чему-нибудь, я едва сдерживаюсь. — Ты можешь просто послушать, что я пытаюсь тебе сказать?! — Да я ж услышал, — он приваливается спиной к двери, сжимает и разжимает пальцы. — Он сильнее меня, он охуеть какой крутой, я не побью его. Это ты пытался сказать? — Не это. — А что тогда? Я смотрю на его плотно сжатые челюсти и вижу все. Огромный пласт из уязвленной гордости и, возможно, даже обиды. Он не воспринимает все так, как я. — Это не бой, — выдыхаю резко. — Не драка. Не состязание. Это все тот же эксперимент, блядь! Ты слышал его ебаного брата! — Да, он пиздел что-то про то, что я гвоздь, — Никола смеется яростно. — Он и много чего другого пиздел, и Виорел все это тоже прекрасно знает. Он заставит тебя проиграть, это ударит по мне, и все! Все, блядь! Это вскроет какую-то уязвимость! Вот зачем это все. Чтобы я увидел тебя в дерьме, и через меня он возьмет тебя, и все, блядь! Я чувствую, как дрожат кулаки. И губы. И все внутри тоже начинает дрожать от того, как Никола смотрит сейчас на меня. Раньше я боялся, что он посмотрит на меня и поймет, что я никчемный. Но теперь он смотрит так, словно это я его считаю никчемным. И это больнее. — Знаешь, — он цедит тихо. — Я не верю в эту хуйню, я сто раз говорил. Это просто бой. В котором я разберусь с мудаком, которому не сиделось на жопе ровно и он решил сунуться ко мне. Заодно он больше не сунется ни к кому. И мне срать, как он воспринимает этот бой. Как эксперимент, как дуэль, как шоу талантов. Мне похуй, я собираюсь уебать его. И все! Мне не похуй только на то, что ты считаешь, будто я не смогу сделать это. Потому что если б ты не сомневался, блядь, ты б не думал о том, что увидишь меня в дерьме и сломаешься. И он уходит, хлопая дверью на этот раз с обратной стороны. А я остаюсь с ощущением подавленности и горечью во рту. Потому что дело ведь не в моих сомнениях, а в его бесконечном отрицании того, что, может, и не было создано искусственно, но, возможно, существует и будет иметь последствия для нас обоих. И проверять наличие этой уязвимости именно таким образом — безрассудство. Ненужное, нелепое, как и глупая задетая гордость. История знает множество случаев, когда люди погибали из-за гордости. Не так давно один из самых близких мне людей погиб из-за желания что-то мне доказать. И сейчас другой собирается совершить ту же ошибку. И я никак не могу остановить это. Я выхожу из комнаты и натыкаюсь на Миодрага. Я думал, Никола пошел снова спарринговаться с ним, но раз он здесь, значит, я ошибся. Я еще не заканчиваю рассматривать почти зажившие после применения обезбола ссадины на его лице, когда он заявляет мне резко: — Ты делаешь его слабым. — Иди нахуй, — я отвечаю мгновенно. Потому что не ожидал. Потому что он, мать его, возможно, прав, и он, сука, проницательный гондон, раз просек все так быстро. — Я собираюсь его подготовить, — он не планирует отвязываться от меня. — И если не можешь помочь, тогда не мешайся. — Ты готовишь его к бойне, и ты, блядь, все прекрасно понимаешь… Он рывком встает на ноги, шагает ко мне так же плавно, как часом ранее дрался. Он одного со мной роста, наши глаза сталкиваются. Я напрягаюсь. — Я понимаю, — Миодраг говорит негромко, улыбается легко. — Что ты неслучайный фактор. И что он сам тебя выбрал. Но знаешь, какая у меня есть теория о неслучайных факторах? Их можно заменить другими неслучайными факторами. Воздух застывает в легких, я хмурюсь, думая, не ослышался ли. Он ведь сейчас намекает на… — Ты, блядь… — Да, Йован. Окситоцин. Привязанность. Это переменная. А значит, ее можно перезаписать. Он нужен Ясину сильным, он должен выиграть бой, поэтому не заставляй меня искать решение того, как убрать его слабость. Он говорит это спокойным тоном, без желания задеть. Просто констатирует факт, с которым ему придется разбираться, чтобы убрать помеху в своей собственной безупречно выстроенной игре. В которой мы увязли по уши. — Ты, что ли, станешь новой привязанностью? — я хмыкаю зло. — Думаешь, не встанет у него на меня? — он заходится хохотом, но тут же успокаивается. — Не надо все сводить к сексу, Йован. Сильные привязанности существуют и без него. Семья, друзья — тоже невероятно важные и ценные вещи. Мощные источники всяких правильных и нужных вещей. Я стану его другом. Его лучшим другом. И ты либо возьмешь себя в руки и будешь тем, кто ему нужен, либо через неделю я буду единственным, кто не даст ему сломаться. И он уходит, оставляя меня с ледяным осознанием. Того, что, возможно, я действительно не настолько важен и ценен, как могло показаться из сведений Срджана и того, о чем говорили Траян и Деспот Шакири. Возможно, я “якорь” только потому, что был первым. Но что, если я — не единственный возможный вариант? И если однажды Никола выбрал меня и все заработало, это не значит, что все сломается, если он изменит выбор. *** Я говорю охранникам передать сообщение для Джордже и Николы и возвращаюсь в берлогу. Рассматриваю следы от пуль и засохшие кровавые подтеки на кухонной стене. Перед глазами тут же проносится вереница образов, я боялся этого. Боялся, что никогда больше не смогу чувствовать себя комфортно в собственной квартире. Тупая боль пульсирует за грудиной. Я наливаю в ведро воду и пробую стереть кровь. Не получается. Похоже, это можно убрать, только если перекрасить. Тогда это исправит стену, и квартира снова станет прежней. Жаль, что так же легко нельзя изменить цвет воспоминаний. Здесь он впервые умер. И воскрес, потому что его сознание тянулось ко мне. Оно собиралось по кусочкам, цепляясь за мой, блядь, светлый образ. Мудака, который даже поддержать в нужный момент не способен. Я слабое звено. Уязвимость в безупречно работающей программе, как выразился бы Джордже. Я помеха, которую видит Миодраг, а значит, и Ясин. Помеха, которую необходимо устранить для реализации их амбициозных планов. Не физически, это и не нужно им. Просто… заменить. То, о чем говорит Миодраг — это не дружба. Хотя… возможно, дружба — не противоречит его планам, и Никола искренне ему нравится. Он ему — вряд ли, но все меняется. Теперь Никола смотрит на него, не как на шизоидного спутника императора, а как на бойца. Никола уважает сильных людей. А я — давно уже не тот сильный парень, который был убежден, что непременно свалит из Тюрьмы, и звал его с собой. Хотя я и тогда был нестабильной сломанной крысой, но как-то умел держать себя в руках. А теперь я прошел через столько кругов ада и так устал переживать потери. Но он точно так же купался во всем этом дерьме, и его это не подкосило. И он почему-то раз за разом выбирает меня, а я не смог в единственный раз, когда от меня это требовалось. Но мной движет не сомнение, что Никола непременно проиграет бой. А острое нежелание допускать даже мизерную возможность проверять, как это произойдет и к чему приведет. Я не могу дать ему то, чего он ждет от меня — безоговорочную веру. И возможно, это станет тем самым моментом, когда он поймет, что я — это неправильный выбор. Но я не дам этому случиться на чертовом бою, где его собираются растоптать. Я сделаю все, чтобы его защитить. Я прохожу в серверную и запускаю компьютер. — Он уже здесь, — через несколько минут после сформулированного запроса отвечает “Геминиус”. — В особняке рядом с посольством Глизе. И его технологии там глушат меня. И я понимаю, что это значит. Что там она не сможет следить за мной, не предотвратит опасность, если она будет мне угрожать. И хотя я отчего-то уверен, что на этот раз Виорел не станет мне вредить — хотел бы, у него была масса возможностей, и пока он рассчитывает, что сумеет устранить фактор Николы в бою, он не станет разбираться со мной. И его слова про нежелание усугублять конфликт тоже кажутся весомым доводом в копилку его всратых, но присутствующих принципов, — я все же беру передатчик. — И чего ты хочешь добиться? — спрашивает Кайлер, когда я рассказываю о своих намерениях. Я не знаю, почему звоню именно ему, я должен был бы выбрать Срджана. Он сразу бы рассказал мне, в чем я не прав, где накрутил и что, на самом деле, должен думать. Я и так знаю, что я должен думать. И знаю, почему не думаю. И, пожалуй, Кайлер, как человек, однажды сделавший выбор между херовым и совсем херовым решением, и добровольно вернувшийся в Тюрьму, может понять меня лучше. — Хочу выяснить, откуда его уверенность. Найти слабину. А возможно — убедить отменить бой. — То есть ты считаешь, что легче убедить Виорела, чем Николу? — Я считаю, он знает что-то, чего не знаем мы, и хочу понять, что это. Он не психопат, как Траян, с ним можно говорить. И, возможно, мы тогда поймем, как подобраться к Траяну. Я действительно думаю и об этом тоже. Виорел живет с Траяном, оригинальная версия этого эксперимента ежедневно у него перед глазами. И он либо знает наверняка, либо понимает интуитивно, как все работает, раз считает, что сможет сделать Николу уязвимым через бой. Я хочу посмотреть ему в глаза, когда буду говорить о Николе, когда буду говорить обо всем. Может быть, я что-то пойму. Или не пойму ничего, и ничего не изменится. Но я не могу просто сидеть и наблюдать, как Никола лезет в эту яму из гордости и ярости. Должен быть какой-то другой выход. Даже если в поисках этого выхода придется смотреть в глаза человеку, который, похоже, тоже считает меня переменной в уравнении. Кайлер долго молчит. Не задает новых вопросов, не пытается переубеждать. Просто взвешивает мои слова, и, когда наконец снова подает голос, он звучит твердо: — У тебя два часа. Если не вернешься, мы пойдем и снесем посольство Глизе к хуям, и тогда война начнется уже завтра, ну и плевать, оружие все равно у Джордже. Я усмехаюсь невольно, приятное теплое чувство всколыхивается в груди. — Не надо начинать войну из-за меня. — Вот и не заставляй, — он говорит и добавляет тише. — Просто сходи по-тихому и вернись. — Я вернусь. Я нажимаю кнопку отбоя и убираю передатчик в карман. Оружие не беру, его все равно отнимут. Но внутри меня тлеет странная уверенность, что оно мне не понадобится. Виорел действительно мог сделать со мной что угодно в прошлый раз и не стал, вряд ли он начнет действовать иначе сейчас. Выхожу на улицу, воздух ледяной и резкий, меня почти сразу пробирает дрожь. Не от холода, от концентрации. Я иду не кланяться, не просить, я переговорщик на территории врага. Умного и опасного врага, но не иррационального. С таким можно иметь дело. Его старший охранник смотрит на меня без удивления — похоже, меня тут ждали. Он жестом приглашает меня в здание. Двери за спиной захлопываются, стук вызывает новую волну непреодолимой внутренней дрожи. Я не ощущаю себя в западне, но и спокойствия тоже нет. — Здравствуй, Йован, — Виорел выходит ко мне мгновенно, я даже очередной недешевый интерьер рассмотреть как следует не успеваю. — Знал, что ты придешь, но не думал, что так скоро. — И почему же ты знал? Теперь мне уже не до интерьера, Виорел приковывает к себе внимание. Он кивком зовет меня за собой, и мы проходим через пару холлов в просторную гостиную. Я останавливаюсь возле одного из кресел, Виорел подходит к мини-бару, наполняет себе стакан на четверть и говорит: — Потому что ты еще там хотел поговорить, но не хотел это делать при нем. Будешь пить? Я усмехаюсь. — Ты хочешь убить моего парня. Ты думаешь, я стану с тобой пить? Виорел пожимает плечами и подносит стакан с темным, почти черным виски к губам. Его рубашка на этот раз расстегнута почти до груди, и я все же вижу татуировку — это стальной армейский компас со сломанной пополам стрелкой, от которого вниз уходит чернильная тень. Я не успеваю задуматься над символизмом, Виорел говорит четко и твердо: — Я не хочу его убивать, Йован. Траян — да, а я нет. Я просто хочу сделать его уязвимым. Уязвимым. Это как вообще? — Чтобы Траян его убил? — я хмыкаю. — Чтобы он перестал интересовать Траяна. Чтобы Ясин остался один, и Траян легко подавил все без крупномасштабной войны. Я смотрю в его глаза, в них — стальная непоколебимость человека, твердо уверенного в своей правоте. — Ты поэтому дал мне нож? Знал уже, да? Что он может прийти, но он будет слабым… — Да, Деспот мне многое рассказал. Без пыток, твой друг Кайлер не даст соврать, я умею вести беседы, — он делает еще один глоток. — Но я дал тебе не просто нож. Я дал тебе выбор. Ты выбрал жизнь. Воспоминание разливается по венам, словно яд. Нож. Нестерпимая боль, которую я мог прекратить. И Никола пришел бы к Траяну уязвимым, словно подарок, словно жертва ебаному божеству. На это была ставка. На это он понесся смотреть, когда Никола рванул к моему, как он считал, трупу. И этот человек смотрит на меня без снисхождения, говорит на равных, но он не лучше брата, он такой же расчетливый, и его честная жестокость — не меньше жестокость, чем безумные выходки Траяна. Мудила номер два. — То есть ты у нас вершитель судеб? — Так уж сложилось, что да, — он отставляет стакан на стол с глухим стуком и мягко, почти по-кошачьи пересекает комнату, становясь у окна спиной ко мне. Излюбленный жест. Не боится. Он абсолютно в себе уверен. — Он готовится к бою. Ты и так не сможешь победить его, но он будет знать, чего от тебя ждать, и нихуя ты этим не добьешься. — Готовится? С Миодрагом? — он вдруг начинает ходить по комнате, не приближаясь и не отдаляясь. — Он никогда не будет готов к бою со мной, Йован. И я покажу ему это. Покажу, что его сила не абсолютна. Что никакие тренировки, никакое упрямство и никакая контролируемая ярость не помогут. Я буду быстрее и сильнее, сколько бы он ни старался. Я проведу с ним полчаса… Час. Сутки. И за это время он не достанет меня ни разу, а я буду доставать его раз за разом. Это не сломает его тело. Но это сломает его разум. Он не улыбается, в его голосе нет ни превосходства, ни злорадства. И все же мысль, которую он излагает, бьет меня сильнее, чем если бы он сыпал угрозами. — Он не сломается от этого, ты его не знаешь, — хмыкаю скептически, хотя внутри все дрожит. — Как знать, — он кивает, проводя пальцами по столу плавным отточенным движением. — Но я продемонстрирую его слабость всем. Ясин и все, кому он впаривает свой миф, увидят, что этот непобедимый “воин” — всего лишь очень живучий человек. Которого можно загнать в угол, поставить в тупик, измотать. Изучить. И нейтрализовать. И миф исчезнет. А Траян увидит, что Никола — не та игрушка, которая ему интересна. Раз даже я с легкостью ее сломал. Он подходит ближе, его взгляд становится пристальнее. — И ты… увидишь то же самое. Как он не может меня победить. Как он безуспешно бьется о стену. Вечно. Бесконечная ничья, Йован. И ты вспомнишь, что я сказал. Посмотришь, что я делаю. И появится страх. С которым ты не сможешь справиться. Который он почувствует. Поймет, что его якорь — это мертвый груз. И разочаруется. В тебе. В себе. А его вера в себя очень сильно завязана на твоей вере в него. Которую он же и вызывает в тебе. Такой вот замкнутый круг. И я его разорву. И вот тогда он станет уязвимым. Это звучит не как то, о чем я думал, но это близко. Виорел не просто чувствует это, он знает наверняка, он намеренно водит по границе моего страха, разжигает его так, что я не могу сдержать, не могу подавить. — Он не уязвимым станет без якоря, он ебнется. И умрет от этого, и можешь не говорить, что не хочешь убивать его, ты… — Он не умрет, — прерывает меня Виорел твердо. — В нем все завязано… — На тебе? — Виорел перебивает, смеясь. — А если я скажу, что не все? И что он не ебнется? А просто потеряет способность к регенерации. И станет обычным. Очень сильным. Очень злым. Но все люди иногда злятся… — Это не обычная злость, это, блядь, агрессия, побочный эффект от регенерации. — Да, Шакири именно так все программировал. Связь агрессии с регенерацией. Но Шакири отмечал, что он устойчивый. И если он сильный — а он ведь сильный, да, Йован? — он не уйдет в бесконечный цикл. Он сможет перебороть этот эпизод бешеного выплеска агрессии, но регенерация отключится. А не будет регенерации — не будет больше агрессии. Я перепрограммирую его, и его незачем будет убивать. Разве не этого ты хочешь? Не за этим ты пришел? Перепрограммирование. Программа… Он говорит о Николе, не как о человеке. Как о подопытной крысе, результате эксперимента. Он точно так же не воспринимает нас как людей, как и его ебаный брат. Его зеленые глаза мерцают задором, совсем не вяжущимся с его спокойным тоном. Он горит этим, блядь. Перепрограммированием. Но его уверенность, что это сработает на нас… Он тестирует? Эксплуатирует схему, о которой что-то знает точно или просто догадывается? Так или иначе, что-то из того, о чем он болтает, может работать и на Траяне… — Ты не можешь знать наверняка, — я сохраняю взгляд жестким. — А если могу? — он усмехается. — Он разочаруется в тебе. Расстроится. Возможно, очень. Потом разозлится. Пожалуй, даже очень. Но он переживет. Как обычный человек. Обычный человек. Я никогда не задумывался над этой формулировкой, потому что для меня Никола всегда был обычным человеком. Упоротым, шизанутым, ебнутым, но обычным, блядь. Он не был программой, которую нужно переписывать, в нем не было ошибок, которые нужно исправлять. Я хотел его защитить, но я никогда не хотел его менять. — Или он умрет от тех повреждений, что получит в бою, когда расстроится, — я намеренно выделяю последнее интонацией, глядя ему прямо в глаза. Я знаю их. Они — мастера блефа, и возможно, весь этот разговор, все эти тупорылые доводы — только инструмент в замысловатой игре Виорела. Прийти — увидеть — и уничтожить, потому что это порадует дорогого брата. — Так чего ты боишься, Йован? — Виорел заправляет волосы за ухо с одной стороны и вдруг шагает ко мне. — Что я убью его в бою, что он навсегда станет уязвимым, или того, что, когда ты больше не будешь нужен ему для самозащиты, ты просто больше никогда не будешь нужен ему? Его последняя фраза звучит с такой пренебрежительной насмешкой, что я застываю. Он тоже сводит все, что важно для меня, к банальной запрограммированной истории. И хотя он сам сказал, что Деспот мог наплести Траяну то, что тот хотел услышать, это ведь совсем не значит, что он соврал про импринтинг. Он просто не сказал, что эта вещь… выключаемая. А теперь Виорел намекает, что, если я однажды разочарую Николу настолько, что это обернет его “сверхчеловеческие” особенности вспять, все закончится. Ничего не вернется обратно, потому что импринтинг не нужен там, где нечего контролировать, а сам по себе я — всего лишь “мертвый груз”. Но его нет. Нет блядского импринтинга. Никола не сомневается в этом. Он раз за разом повторяет мне, что это был его выбор. И продолжает оставаться им. Вот такой вот выбор. Мертвый груз. Сломанная крыса. Только я сомневаюсь во всем. Только я стою здесь просто потому, что не могу заставить себя всего лишь взять и поверить. Не ему. В него. — Вот я и заинтересовал тебя, да? — не дождавшись ответа, произносит Виорел. — И ты очень хочешь знать наверняка — так это работает или не так. А еще больше — хочешь защитить его. И именно поэтому ты здесь. Потому что, на самом деле, важнее всего его жизнь, я прав? — Конечно, блядь, ты прав, — я цежу сквозь зубы, чувствуя, как учащается дыхание. — Тогда все просто, — он улыбается этой своей полуулыбкой. — У нас есть возможность договориться. И выяснить все наверняка. И для этого даже не придется ломать его гордость на глазах у всего Тигардена. Я вздрагиваю. Новое обещание. Новое предвкушение опасности. — И что на этот раз предложишь? — стараюсь сохранять самообладание, хотя сам влетающий в легкие воздух кажется мне раскаленным. Он одаривает меня острым, прожигающим до костей взглядом. И делает еще шаг. — Ты останешься здесь. И я отменю бой. — И нахуя? — я выдыхаю, не двигаюсь с места. — Проверим мою теорию. Посмотрим, что будет. Меня бесит все. Эти короткие фразы, в которых слишком мало конкретики, зато невероятно много ощущения пиздеца. То, как Виорел на меня смотрит. Как на противника на арене, которого уже победил. — Я тебе скажу, что будет. Когда я не вернусь сегодня, Никола придет сюда и все же разъебет твой дом. Виорел медленно качает головой. И подходит еще ближе. Теперь между нами расстояние, достаточное для удара, но он меня не боится. — Нет. Ты ведь будешь моим гостем. По своей воле. И ты ему это скажешь. Так, чтобы он поверил. Ты будешь моим гостем всю эту неделю. И тогда я отменю бой. Я замираю, мой мозг отказывается обрабатывать смысл этого его внезапного предложения. На что он рассчитывает? Чем это может заменить бой? — Гостем? И что, чаи гонять будем или в карты играть? — Нет, — Виорел шагает еще ближе, его голос низкий и ровный, как гудение высоковольтной линии. — Мы будем заниматься сексом. Без цепей. Без принуждения. С удовольствием. О нем я позабочусь. И это настолько неожиданно, что выбивает из головы все прочие мысли, и мое возмущение совершенно не желает трансформироваться в слова. Он ведь не хочет меня. Ни по каким его взглядам или действиям я не заметил в нем желания залезть ко мне в штаны. Или это — не про желание, а про унижение? Гнев жжется в груди ледяным ядом. — Ты… больной? — Нет, я прагматик, — он усмехается. Расстояние между нами все еще удобное, я могу ему врезать. Я не бью. — Мы это снимем. Он увидит. Поверит, что ты делаешь все добровольно, а ты постараешься, чтобы он поверил. И мы увидим, что произойдет. И мне наконец понятен ход его мыслей. Это очередной блядский выбор, очередная высокомерная щедрость. Кость, брошенная побитой собаке, когда собственный стол ломится от лакомых кусков. Только пошел он нахуй. Однажды он уже видел меня жалким, и больше не увидит никогда. — Думаешь, он так расстроится, что сразу станет уязвимым? — смех щекочет мне горло. — Ты, блядь, не знаешь его. Потому что это уже было. Десятки раз, когда Никола мог развернуться и уйти. Кинуть меня к хуям, разочароваться. И Виорел хочет заставить меня поверить, что его держал только этот блядский импринтинг, иррациональный страх за собственный рассудок. Но Виорел его не знает, блядь, он его не знает. Не знает, что все в своей жизни он выбирает сам. — И тогда мы оба поймем, что я ошибся, — он улыбается, приподнимая одну бровь. — Но, в таком случае, что ты теряешь? Ведь либо все останется как есть, либо он станет свободным от всех функций, навязанных ему экспериментом, но все равно выберет тебя. А я в любом случае отменю бой. Ты ведь пришел именно за этим? И это уже не диалог, это — ультиматум, завернутый в обертку из унижения. Которое он любезно предлагает мне в обмен на “освобождение” Николы от позора на арене. А заодно - от внимания Траяна и странной биохимической зависимости. И считает, что выглядит при этом не как мудила, а как гребаный благодетель. Который просто хочет взять и перенастроить механизм. Вот только мы не механизм. Я вспоминаю каждый раз, когда приползал к Николе с разбитой мордой или ворохом ебанутых загонов, делавших меня мной. И он выбирал меня. Я мог послать нахуй, въебать, я бухал и пихал свой хер в сомнительные дыры, а он все равно выбирал меня. Не потому, что не мог без меня жить, а потому что понимал меня лучше, чем я сам. А Виорел нихуя не понимает. И я ему объясню. Я сам шагаю ближе, его глаза прямо напротив моих. — Долго над этим думал? Всю дорогу от пляжа? — усмешка не слетает с его губ, все внутри меня полыхает. — Знаешь, в чем проеб в твоей логике? В том, что я никогда не променяю его на такого, как ты, добровольно. И он это знает. Так что он не поверит в эту дешевую хуйню. Не потому что так верит в себя, не. Потому что это, блядь, факт. Как то, что небо сверху. Виорел продолжает смотреть на меня, как на интересно работающую шестеренку в механизме. Но мне похуй, кем он там считает нас в своей голове. Я просто чувствую себя дураком последним за то, что допустил мысль, что с этим ублюдком можно о чем-то договориться. Я вообще не должен был приходить. Я ощущаю только глухую злость на самого себя. Потому что я хочу его урыть и не могу сделать это из-за его ебанутого бойцовского таланта. Но я знаю, кто может. — И знаешь… ты однажды дал мне нож. Выбор, говоришь. Хуевый был выбор. Но спасибо. И иди нахуй со своим новым “выбором”. Потому что он будет драться с тобой, и он разъебет тебя там, а я буду смотреть, как он это сделает, и ни на секунду, блядь, в нем не усомнюсь. Потому что нихуя ни ты, ни твой мудила-брат про нас не знаете. И наша, с твоих слов, “программа” — это то, на что вы, ублюдки, не способны. Так что до встречи на бою и иди нахуй. Я не дожидаюсь ответа, просто направляюсь к дверям, показывая, что провожать меня не нужно. Холодный воздух немного остужает мой пыл, хотя внутри все еще полыхает нещадно. Я разжимаю кулаки, только когда отхожу от резиденции на несколько кварталов. И звоню Кайлеру. *** Я знаю, где найду Николу. На том самом пустыре, с Миодрагом, за подготовку к бою они взялись основательно. До Кайлера я в этот раз не дозвонился, должно быть, они с Джордже и Ясином все еще заняты на переговорах с президентом. Зато Срджан мне ответил и сказал, что в апартаментах Николы нет. И я иду на пустырь. Думая, насколько дров в костре бешенства Николы больше с нашего прошлого разговора. Возможно, он вообще меня видеть сейчас не хочет. Лишний, ненужный демотиватор. Но мне прямо сейчас важно быть там. Виорел размотал внутри меня клубок из массы эмоций, от которых я чувствую пожар в крови. Но Никола не узнает об этом, потому что меня не нужно защищать, жалеть или успокаивать. Я иду к нему не за этим. Я прохожу и бесшумно сажусь на выступ у полуразрушенной стены, меня замечают не сразу. Они дерутся. Сражаются. И судя по количеству ссадин и синяков — не первый час. Я наблюдаю. Как Миодраг скользит. Как Никола вертится и все равно не успевает, пропускает. Очередная подсечка, он падает, что-то сжимается у меня под ребрами. Но он мгновенно поднимается, и вместо собственного нового удара Миодраг все же получает от него по морде. Все еще медленно, все еще далеко от идеала. Но с этой версией “ртутной тени” Никола потихоньку осваивается. Хотя она и вполовину не так хороша в этом, как Виорел. Но другой у нас нет. Миодраг замечает меня первым и останавливает бой. Никола тоже бросает на меня взгляд, в нем нет злости, только досада, что отвлекли. Он поднимает с земли бутылку с водой, залпом выпивает половину, не спуская с меня глаз. — Как Виорел? — Миодраг подходит ко мне, вертя в руках свою футболку, потом натягивает ее, потирая дрожащие плечи. Он произносит без подъебки, да я и не просил делать из моего похода секрет и не сомневался, что Кайлер сообщит Николе сразу же после моего звонка. И все равно вопрос повисает в воздухе, словно меч, вымазанный в неправильности, над головой. — Не передумал с нами драться? Меня обжигает это “с нами”, как будто он уже “наш” давний друг. Любого, кто мыслит так, словно в Николе что-то можно взять и перепрограммировать ради удобства, мне хочется повозить лицом по асфальту, но конкретно этот сейчас нам нужен. — Хотел, но я очень настойчиво попросил его не передумывать. Я намеренно говорю громко и чувствую взгляд Николы на себе, но сам смотрю на Миодрага, улыбаясь. — Тогда здорово, что у нас уже что-то начало получаться, — он зеркалит мою улыбку. — Но нужно продолжать, времени не так много, а Николе еще столько нужно освоить. — Сходи подлечи лицо, — улыбка не слетает с моего лица, но в голос я вкладываю однозначную настойчивость. — В апартаментах. Миодраг слегка покачивает головой и проводит языком по окровавленным зубам, не переставая лыбиться: — Ладно, — и бросает Николе. — Прости, не бессмертным пора залиться обезболом. Продолжим, когда оклемаюсь. Я дожидаюсь, пока он скроется из виду, Никола все это время глушит воду и наблюдает за мной, но ничего не говорит. — Твой новый друг очень инициативный, — я замечаю. — Мой новый друг? — спрашивает Никола, когда я почти решаю, что он вообще не станет со мной говорить. — Он так себя называет. — Тебя это злит, что ли? — Нет. — А чего бесишься? — Я не бешусь. — Ревнуешь? — У тебя на него не встанет. Не твой тип. Он швыряет бутылку обратно на землю, в пару шагов преодолевает расстояние между нами и садится передо мной на корточки. — Да, блядь, не мой. Нахуя ты ходил к мудиле? — Хотел поговорить. — У тебя здесь нет собеседников? — Хотел знать, нахера ему этот бой. — Узнал? — Узнал. — И нахера? — Хочет растоптать тебя, унизить, сделать уязвимым и убить. Хотя говорит, что убивать не хочет. Просто сделать уязвимым. — И как же? — Через меня, — я вижу непонимание в его взгляде и поясняю. — Думает, ты увидишь, как я в тебя не верю, разочаруешься во мне, окситоциновая подпитка исчезнет и магия импринтинга перестанет работать. Он долго смотрит на меня с сомнением, а потом вдруг смеется в голос. — Такую хуйню сейчас сказал. — Это он так сказал, — я не выдерживаю, улыбаюсь, это заразно. — Я и не сомневался, что он дебил полный. И тебе не обязательно было ходить к нему, чтобы убедиться. Он смотрит на меня и совсем не злится. И это ломает что-то внутри, высвобождая поток откровенности, от которой я мог бы почувствовать себя уязвимым. Но не чувствую. — Меня бесит. Что все считают это функцией. Искусственным. Что можно переключить, убрать, заменить. Он слушает серьезно и не пытается отреагировать неуместным весельем. — Я не считаю. Я ж который раз уже говорю. Наши глаза сталкиваются, потом я пробегаюсь взглядом по его телу, осматривая повреждения. Которые заживут. Но они есть. К концу недели их не будет. В это я должен верить. — И Миодраг мудак, — вздыхаю. Никола усмехается все же: — Его прикольно бить. — Он тоже сказал, что привязанность ко мне можно заменить. — Значит, буду бить сильнее, — Никола улыбается шире. Потом шагает ближе. — Все? — Не все, — я качаю головой. — Разъеби Виорела. Не жалей его, убей его нахуй. Я не собираюсь говорить об унизительном предложении Виорела, это неважно вообще. Важно только то, что он сунулся в нашу жизнь и натоптал в ней грязными ногами, и раз я сам не могу уебать его, это сделает Никола. А я с удовольствием понаблюдаю, как он будет решать эту проблему. И я думаю, он спросит сейчас. С чего такая кровожадность. С чего вдруг эта слепая ярость. Но он говорит не это. Он подходит на расстояние выдоха, смотрит с полубезумным восторгом. — Скажи еще. — Разъеби его, — я повторяю, моя кровь загорается острее, ярче. — Ты пойдешь туда и сделаешь это, потому что ты можешь, и я, блядь, в тебя верю. — Еще, — его зрачки расширяются, поглощая весь свет, и остается только отражение моего лица. — Разъеби его! — Громче. — Разъеби его!!! Последние слова растворяются в чем-то диком, первобытном и ненасытном. Его руки взлетают вверх, одна запутывается в моих волосах, другая сжимает затылок, и его губы прижимаются к моим. Я ощущаю его губы, твердые и требовательные, язык врывается в мой рот с такой страстью, что перехватывает дыхание. Я отвечаю ему поцелуем с той же яростью, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствуя твердые мышцы и содранную кожу. Он стаскивает с меня мешающую куртку, отталкивает меня, вжимает спиной в стену, не прерывая обжигающий контакт. Трется бедрами о мои, и я ощущаю его, жесткого и настойчивого даже сквозь одежду. — Чувствуешь, как сильно я в тебя верю? — отрываюсь на секунду, чтобы прошептать ему прямо в губы, хватаю его за задние карманы джинсов и прижимаю к себе ближе. — О да, — он усмехается. — Да, блядь. И снова вталкивает меня в вихрь из сплошных зубов, языков и общего, отчаянного воздуха. Я с ума схожу от одной только мысли, что он здесь, он мой и он, блядь, все может. Он отрывается наконец, облизывает припухшие губы, мы оба тяжело дышим. — Наконец-то ты это видишь, — выдыхает он, слова обжигают мои влажные губы. Затем он обхватывает меня за талию и резко разворачивает. Я упираюсь руками в прохладную каменную кладку, сердце бешено колотится в груди. Слышу скрип собственной молнии, толчок ткани. Он одним движением стягивает с меня джинсы и трусы до бедер, лихорадочно щелкает пряжку своего ремня, спускает свои джинсы достаточно, чтобы освободиться. Секунду спустя я чувствую, как широкая, скользкая головка его члена прижимается ко мне. Он использовал слюну, грубая подготовка каким-то образом более напористая, более реальная. Он наклоняется надо мной, его грудь прижимается к моей спине, его рот у моего уха. — Видишь, что делает твоя вера? Как она, сука, меня зажигает? — Покажи, — я бормочу на резком прерывистом вздохе. — Покажи мне, блядь. И он входит. Вонзается одним ошеломляющим, глубоким толчком. Я вскрикиваю, сдавленный звук поглощается камнем. Мои пальцы лихорадочно ищут опору. Он внутри, его так много, его сила выбивает дыхание из моих легких. Он ждет короткое мгновение, его губы жарко прижимаются к моей шее сзади, и он задает жесткий ритм, отступает и вбивается, его твердые бедра бьют по моей заднице. Мои ноги дрожат. Контраст грязный и волнующий — продуваемый пустырь, полураздетое состояние, дикий способ, которым он меня трахает. Одной рукой он обхватывает мою грудь, прижимая меня к себе. Другой скользит по моему животу, обхватывает член. Он не нежен. Его хватка крепкая, почти карающая, он ласкает меня в резком, прерывистом ритме, который идеально соответствует его толчкам. — Чувствуешь? Как она меня возбуждает, — он рычит мне на ухо, его голос искажен похотью. — И я разъебу его. Растопчу его для тебя. Сломаю его к хуям. На куски разорву. Я могу только стонать непрерывно. Удовольствие подобно раскаленной проволоке, натянутой от глубокого внутреннего пульсирования до настойчивого рывка его руки. Каждая клетка кричит. Он попадает в ту самую точку внутри меня с безошибочной, жестокой точностью. Образ, который он создает своими словами — его в яростной схватке с Виорелом — сливается с реальностью его яростного овладения мной. Все это — та же самая свирепая, контролируемая сила. — Скажи, что ты веришь в это сейчас, — хрипит он, его толчки становятся все более неровными по мере того, как его собственный оргазм пробирается по позвоночнику. — Скажи, пока я в тебе. — Я верю, — я выдыхаю, голос срывается. — Верю, что ты… черт… разорвешь его на части. Уничтожишь его. Он кричит, хриплым, гортанным звуком, и его разрядка взрывается внутри меня, обжигающий поток, который вызывает и мою собственную. Я дрожу, зрение затуманивается, когда я падаю на его кулак, пульс вырывается из меня от восхитительного, всепоглощающего слияния его тела и слов. Он упирается лбом мне в плечо, и мы замираем, дыша так, словно пробежали несколько километров. Потом он осторожно выходит, но не двигается, чтобы подтянуть джинсы. Его рука все еще обнимает меня, дыхание обжигает шею горячими порывами. — Бля-ядь, если меня сейчас так накрыло, что ж будет, когда я его реально разъебу? — Никола наконец усмехается, отпускает меня и разворачивает к себе лицом. — Надеюсь, мы хотя бы с арены уйдем, — я усмехаюсь в ответ. — В идеале, туда, где есть кровать и нет этого блядского ветра. У меня, в отличие от тебя, нет устойчивости к температурам. Он хмыкает коротко и подбирает мою куртку, пока я натягиваю штаны. Ноги все еще подрагивают, мне приходится не отлипать от стены, чтобы устоять. И долгая минута уходит на то, чтобы вернуть мозги в рабочее состояние. — И когда Миодраг придет, — я говорю наконец, и Никола тут же концентрируется предельно. — Не следи за его глазами — это обманка. И за его ногами — слишком поздно. Следи за корпусом. За центром тяжести. Тогда не дашь ему прыгать. И за предметами тоже следи. У него пространство сферическое, у тебя плоское. Расширь его. Я замолкаю. Никола несколько секунд обдумывает услышанное, потом выдает: — Так вот в чем фокус! — Да. Его тоже разъеби. По-дружески. Пока. — Есть, командир! — уголки его губ ползут вверх. И холод уже не кажется таким пронизывающим.