No pasarán!

Раньше Никола часто говорил мне, что не остановится. Он говорил это, чтобы я пересрал, кончил ебать ему мозги и нарываться. Теперь я это понимаю. Он сам решает, когда остановиться или дать волю гневу. И прямо сейчас мне очень хочется, чтобы завтра он решил не останавливаться. Чтобы поймал Виорела на ошибке, отключил контроль и всю дурь из него выбил. И я думаю сказать об этом. Удачная мотивационная мысль. Я старательно гоню все другие мысли, грызущие меня последнюю неделю. О нравственном выборе, который я вроде не провалил и все равно ощущаю себя глубоко облажавшимся. О блядском Мирче, который поимел нас всех и до сих пор жив. О Кайлере, который прикован к больничной койке, и, возможно, единственный шанс вывести его из комы — это сучий Траян, которого убить теперь не просто невозможно, но и нельзя. Я гоню это все. Потому что оно не нужно сейчас. Я не имею права разбиться. Я захожу в спальню и вижу его. Он сидит в кресле у окна, непривычно тихий, и почти не шевелится, только сжимает в кулаке кистевой эспандер, который впарил ему Миодраг. Он не выглядит испуганным, напряженным или взволнованным. Он все знает. Знает, что обязательно должен победить. Ради Джордже, которому Траян Альбе нужен как воздух, ради Кайлера, для которого это — последний шанс, ради Ясина, у которого, кроме мифа, ничего не осталось, ради нашего с ним выживания. И хотя на словах Никола все сводит к банальному веселому “пойти и отпиздить”, все он понимает. Это неподъемная плита ответственности. Шум, свет, сотни камер. Тысячи глаз, на которые ему плевать, и одни — на которые нет. Это тревога и тяжесть для обычного человека, который никогда ничего такого не хотел. А он обычный и он не хотел. И только от этих мыслей у меня все сжимается под ребрами. И я понимаю, что на самом деле нужно сказать. То, о чем он никогда не попросит вслух. Но это не значит, что ему не нужно. Он бросает на меня взгляд, когда я швыряю подушку на пол и сажусь напротив него, и возвращается к абсолютно не выдающейся ночи за окном. Эспандер в его руке двигается с резкими, скрипучими щелчками. Я молчу какое-то время, давая мыслям устаканиться. А потом говорю. — Когда мне лет тринадцать было, мы с батей часто смотрели бои, — Никола отрывается от окна, глядит на меня, пока без заинтересованности. — И там боец один был. Матия Ристич. У него прозвище было — “Стальной молот”. Джордже прикалывался еще всегда, что это брат наш старший. — Слава богу, нет, вас и двоих-то… — он усмехается, проводя пальцем по горлу. Я улыбаюсь, взгляд непроизвольно застревает на его руке. — Он мне нравился очень. У него был свой стиль. — Тоже “тень”? — Нее… Его стиль — это… никакого стиля. Без понтов. Без приемов хитрых и всякой этой… техники, — я говорю, но часть моего внимания прикована к движению эспандера в его кулаке. Он сжимается и разжимается, с равномерным, железным ритмом. — Просто выходил и дрался. Напролом всегда пер. И неважно, кто против стоял, он не ссал, не бегал. Выходил и дрался. Вместе с пружиной двигаются и татуировки. Замысловатые символы то напрягаются на белых от усилия суставах, то плавно расползаются, когда пальцы разжимаются. Гипнотическое зрелище. Я свожу и развожу свои пальцы, проваливаясь в воспоминание, но мой взгляд еще там, на этом ритуальном, успокаивающем движении. — И выигрывал? — Не всегда. Но если проигрывал — то только по очкам. Ни разу сам не сдался, — поднимаю глаза на лицо Николы. Он слушает и тоже выглядит завороженным. — Крутой он был очень. У меня даже постер с ним висел. — Постер? — уголок его рта дергается в усмешке. — Дрочил, значит, на молот? — Заебал, — я фыркаю. — Не дрочил. Хотел быть как он. Таким же крутым. Эспандер в руке Николы перестает двигаться, он полностью привязывается взглядом ко мне. — И чего? Взял титул “Молот”? — Неа, — я мотаю головой. — В сезон, когда все думали, что возьмет, он колено травмировал. И выбыл надолго. Говорили, что навсегда, ему скобу железную в колено поставили, какие бои… А он, прикинь, вернулся! — Никола вопросительно приподнимает бровь. — Ага. Вернулся. Со скобой этой. И выиграл бой. Нокаутом в пятом. И все, это был его последний бой. Победил и ушел. Не потому, что его кто-то уделал. Потому что сам решил. Я делаю паузу, смотрю ему прямо в глаза. — Я перед этим боем второй постер повесил. Еще когда не знал, что победит. И что уйдет. Потому что охренеть он легендой был! На секунду повисает тишина, в которой слышно только, как Никола долго, почти беззвучно выдыхает. — “Стальной молот”, говоришь? — он тоже смотрит на меня неотрывно и вдруг широко ухмыляется. — Вот, значит, чей фанат за меня болеет. — Ага. — Тогда покажу этому ртутному уебку завтра. Из чего у меня молот. — Да, — я киваю. Я полностью, абсолютно уверен в каждом своем слове. — И он… тоже будет бить по коленям. Но из чего твои колени, он тоже не знает. И это — не та вера, которая зажигает его. Эта — его успокаивает. Полностью и абсолютно. Он рассматривает меня молча, и это не обычный взгляд. Так он смотрел на меня в Тюрьме. Каждый раз, когда я проговаривал возможные планы побега. Когда решил, что я заслуживаю уйти с ним. И каждый, сука, раз, когда снова и снова это решение подтверждал. — Знаешь, когда все закончится, мы все же съебемся. Не хочу всю жизнь быть мифом, — он наконец говорит, тихо и мягко. Очередное решение, с которым мне не хочется спорить. — Куда-нибудь, где ты не будешь мерзнуть. Да? Мы съебемся. Спасем Кайлера, Тигарден и свалим к чертям так далеко, где память обо всем этом дерьме нас не достанет. — Да. А сейчас хорош дрочить эту штуку, спать уже ложись. Он оставляет эспандер на столе, лениво поднимается с кресла и нависает надо мной. — А ты? — А я пока не хочу. — Тогда просто ложись. Дыши рядом, — он говорит тоном, не допускающим возражений, и проходит к кровати. И я встаю и кладу подушку обратно на постель. И ложусь. Никола вырубается быстро, а я все лежу, слушаю, как он сам дышит, и знаю, что вообще не смогу сегодня заснуть. Не потому что волнуюсь. Просто я чересчур, до отказа переполнен этой дурацкой верой. В то, что самый сильный человек в моей жизни существует не только на детских плакатах. *** На главной арене Тигардена я никогда вживую не был, хотя всегда мечтал побывать. И вот моя мечта исполнилась, хотя сейчас я бы с радостью оказался подальше отсюда. Но я здесь. Стою у перегородки в первом ряду, отсюда открывается отличный вид на “поле боя”. А это именно оно. Для соревнований в стиле “ртутной тени” по всей арене хаотично натыканы импровизированные стены и препятствия, и все вместе это напоминает своеобразный лабиринт. В котором никто не станет прятаться друг от друга, сегодня там два охотника и две жертвы. — Боец от Тигардена, впервые на арене… Никола Эракович! — объявляет диктор. И я его вижу, в ближнем углу. Без футболки, без особой бойцовской стати. Никола сразу же шагает под яркий луч софита, и битком набитые трибуны приветствуют его заинтересованным, но не слишком громким гулом. — И… девятикратный чемпион сектора, действующий обладатель самой длинной серии из ста восьмидесяти побед без поражений, представитель Глизе, несравненный… Виорел Альбе! И на этот раз зал взрывается тысячами голосов. И я понимаю этот восторг. Красивый спорт, легендарный боец. На самом деле, мало кто сегодня пришел поболеть за Николу, да и те — из патриотизма, потому что никаких заслуг у него нет. Наоборот, развернутая Ясином кампания по представлению Николы, как невероятно сильного и неуязвимого, вызывает у людей скептицизм, а возможно, даже раздражение. Поэтому большая часть зрителей пришла смотреть на Виорела, который спустя несколько лет тишины решил снова выйти на арену. Пусть и против новичка. Да всем плевать, они ждут зрелища и уверены, что Виорел им его даст. Он тоже проходит в центр площадки, небрежно перебирает пальцами, разминая кисти. Он в черных брюках и простой белой футболке, его лицо бесстрастно. Он не реагирует на рев трибун, он наблюдает за Николой. — По общей договоренности бой будет проходить без очков и деления на раунды, — продолжает диктор. Общая договоренность. Правило, которое обозначил Виорел и с которым не стал спорить Никола. — И будет остановлен, только если один из бойцов сдастся или не сможет продолжить бой по состоянию здоровья. Трибуны гудят в ожидании интересного сражения. И заходятся еще более громким гулом, когда Николу крупным планом показывают на одном из экранов — и не разобрать, нравится он им или они осуждают, что попер против всем симпатичного титулованного спортсмена. — И по просьбе одного из бойцов во время боя будет использована иммерсивная акустика, — добавляет диктор. Виорел приподнимает брови, словно спрашивая: “Серьезно?”. Никола чуть заметно улыбается. Иммерсивная акустика. Теперь каждый звук удара, каждый крик или стон и любое произнесенное на арене слово услышат все на трибунах. — Бойцы, можете поздороваться друг с другом. — Здорово, мудила, — Никола говорит с абсолютно серьезным видом. — Может, сразу сдашься? А то мне ж потом объяснять всем, чего чемпиона покалечил, та еще волокита. По залу разносятся смешки и удивленное гудение. Виорел не моргает, маска холодной профессиональной оценки не слетает с его лица. Он ожидал такого старта. Угроз, оскорблений. Он привычен к этому. — Нет? Ну ладно, не ной потом, что не предлагал, — говорит Никола и сжимает кулаки перед собой. И звучит гонг. Никола срывается с места, как выпущенная из обоймы пуля. Сразу пробует нанести сокрушительный прямой удар в голову. Виорел даже не уклоняется. Он делает полшага вперед, подставляет предплечье — и в момент контакта разворачивает корпус, сбрасывая удар в пустоту. Его левая рука, как кнут, бьет Николу по ребрам. Жгучий удар, не столько сильный, сколько точный. Никола фыркает и отскакивает. Я чувствую холод металлической перегородки под пальцами. Все теряется — шум толпы, Срджан, наблюдающий за боем рядом, Миодраг, оставшийся у края арены, чтобы подсказывать, даже собственные мысли. Остается только это — вид того, как Никола дерется. Как пытается победить. Он атакует снова. Каждый удар способен развалить бетонную стену, если бы попал в цель. Каждый раз Виорел оказывается на сантиметр в стороне — он не блокирует, он растворяет атаки. Его собственные удары не мощные, но они везде — в солнечное сплетение, когда Никола заносит руку, резкий тычок коленом по задней стороне бедра, болезненный щипок за нерв на шее. И я вижу. Как медленно тянется время. Всего пять минут. Никола не устал, он даже не вспотел. Но на его теле уже расцветают следы этих пока не сильных, но унизительных ударов. По Виорелу он так ни разу не попал, тот предсказывает каждый его размах, обрезает каждый заход. И действует по своему очевидному мне плану. Его лицо бесстрастно, он не бросается в атаку. Он — демонстрирует. Фехтует тенью, где каждый удар — это клинически точное попадание, в сухожилия, в нервные узлы, в места, где кость ближе всего к коже. Контролируемая боль. Которую уже скоро все увидят. И миф рухнет, не успев родиться. — Специально выбрал такой стиль, мудила? — интересуется Никола в попытке поймать Виорела на ошибке, но тот отталкивается от стены и уходит из-под его удара. — Нет бы драться, как мужик. — Я и дерусь, — спокойно отвечает Виорел. — Это ты просто машешь руками. Зал встречает его реплику восторженным шумом. Никола бросается вперед, пытаясь поймать его в захват. Виорел опять ускользает, а спустя секунду наносит серию хлестких ударов ему по почкам. Никола шипит и разворачивается, но Виорел уже в метре от него, снова в стойке. Я крепче цепляюсь за перегородку. Виорел делает ровно то, о чем говорил — изматывает. Никола пока не проигрывает. Но и не побеждает. — Еще не захотел сдаться? — Виорел обходит его, вынуждая Николу вертеться, и снова бьет, звук удара громкий и гулкий. — Напрасно. Я сильнее… — Конечно, ты, блядь, сильнее, — Никола перебивает с усмешкой. — Ты ж всю жизнь так дерешься, а я впервые. Но я тебя все равно сегодня разъебу. — Ты меня не достанешь. Никогда. Твоя сила не сработает против того, кто знает, как она работает. И словно в подтверждение своих слов Виорел опять ускользает от попытки Николы загнать его в угол, тенью огибает его тело и бьет открытой ладонью по уху. Звонко и унизительно. Трибуны замирают, раздаются редкие смешки. Никола тоже замирает на секунду, находит глазами меня. И в этом взгляде нет вопроса. Нет гнева. Только обещание. Он еще не все попробовал. Я не успеваю кивнуть, Никола уже отворачивается обратно. — И это все? — в его голосе — снова эта его непробиваемая насмешка. — Такая вот “ртутная тень”? Меня бабка в детстве сильнее била. Лицо Виорела искажает легкая, неуловимая гримаса раздражения. Он впервые атакует первым. Резкий удар в солнечное сплетение. Воздух с силой вырывается из легких Николы, он горбится, но не падает. Взмахивает кулаком, пытаясь достать Виорела, тот огибает его, словно танцуя, и наносит точечный тычок пальцами в основание его черепа. Я вижу, как Никола вздрагивает всем телом, и у меня сжимается желудок. Похоже, это тот удар, который мог бы вырубить обычного человека. Зал радостно гудит, поддерживая легендарного чемпиона. Тот продолжает свою работу. Еще удар. Точный, безошибочный, ногой по коленной чашечке. Звук отдается в моих собственных костях ледяной волной. Я вжимаю пальцы в металлическую перегородку ложи до боли. Каждый такой звук, каждое микросодрогание тела Николы — это игла прямо в мои нервы. Это именно то, о чем говорил Виорел. Он наносит повреждения, которые причиняют изматывающую боль. Доказывает, что единственный миф здесь — это то, что любая неуязвимость — ничто перед лицом безупречной техники и знания анатомии. И его не развенчать. Некоторые удары Николе удается блокировать, другие — нет. Он не падает, даже не шатается. Но его тело покрывается кровоподтеками, из рассеченной брови течет кровь, заливая глаз. Мое сердце заходится бешено. Никола не может взять Виорела, несмотря на все тренировки, он банально не успевает. И все выглядит глупо, отчаянно и совершенно безнадежно. Но он не сдается. И пока он не сдался, я буду верить. — Что еще покажешь? — он уклоняется от одного из замахов, потом все же не дает Виорелу использовать очередную стену для прыжка, но тот все равно ускользает от него. — А то пока скучно. — Ты пришел сражаться, а не в цирк, — парирует Виорел. — Да чем не цирк? Арена есть, зрители есть, акробат вот скачет. — Виорел снова цепляется за стену и бьет Николу ногой в лицо с резким, громким звуком. На долгое мгновение тот замолкает, отшатываясь на пару шагов и держась за щеку. Но потом добавляет с трагичным вздохом. — Клоунов только не подвезли, это упущение. И по залу разлетаются смешки. Редкие, потому что, в целом, все замирают в напряжении. Видя то же, что вижу я. Как человека методично, хладнокровно бьют, а он не падает и отпускает шутки. И Виорел чувствует это тоже. Его задача — сломить, разнести зарождающийся миф на корню, показать всем слабое и жалкое существо. Его атаки становятся злее. Никола пытается драться, пытается следить за передвижениями и читать атаки. Но ему так и не удается попасть, Виорел в очередной раз, словно призрак, материализуется за его спиной и с силой вгоняет кулак ему в поясницу. Никола отлетает, хватаясь рукой за стену, дышит шумно, Виорел не ждет. Двигается к нему, очередной хрустящий тычок, от которого Никола просто не успевает увернуться. У меня перехватывает дыхание. Никола стискивает зубы, отталкивается от стены, пытаясь нанести удар. И снова получает по лицу. Замирает, сплевывая кровь под ноги. Зал молчит в ожидании. Я не дышу. Он поднимает голову наконец. И заявляет с жуткой из-за крови на губах ухмылкой: — Все еще скучно. Видишь, все затихли? — он поднимает указательный палец, прислушиваясь. — Тоже скучают. Ждут клоунов. — Ты, что ли, хочешь быть клоуном? — интересуется Виорел, на его лице нет раздражения, скорее удовлетворение человека, который привык добиваться своего и понимает, что уже почти добился и здесь. — Ладно. Вот тебе веселье. Он уходит вбок, ловит Николу на развороте и бьет, резко и четко. Хруст сломанного ребра неожиданно громкий, по трибунам проносится вздох ужаса и влетает в меня таким болезненным тычком, словно это мне ребро сломали. Я стискиваю зубы, пытаюсь поймать наконец хоть глоток исчезнувшего воздуха. Никола сгибается, хватаясь за грудь. Виорел делает паузу, смотрит оценивающе. Я тоже смотрю, каждый удар сердца — словно выстрел. Никола стоит так минуту. А когда наконец поднимает голову — смеется. Хрипло, негромко. И вдруг разворачивается к Виорелу спиной и говорит, глядя на трибуны: — Он влез в мой дом, — бросает молниеносный взгляд через плечо. Виорел застывает, готовясь к новому удару, но не наносит его сразу. — С брательником своим. Точнее, брательник влез, а он на стреме стоял. Прикиньте! — Хватит уже паясничать, — отрезает Виорел. Его кулак со свистом разрезает воздух, Никола уходит в сторону, гася инерцию, но костяшками пальцев Виорел попадает в только что сломанное ребро, и Никола опять сгибается. — Ну что ты, дай представиться, — он цедит на длинном шумном выдохе. — А то все ж ведь гадают небось, что за хрен пришел чемпиона бить. — Ты меня не бьешь, — с легкой улыбкой отвечает Виорел. Заходит сбоку. Новое попадание. Глухой звук удара эхом разносится по затихшему залу. — Пока нет, — Никола хватается за бок и резко разворачивается к трибуне. — Так вот, вломился он. И кое-что упер. Самое ценное. Что там, в спину бить будет? Не? Отлично, — он тоже едва заметно улыбается. — Думаете, чего он несет, да? Они ж богатеи, они б не стали! Виорел действительно не двигается. Он не обычный уличный драчун, он в первую очередь спортсмен, и правила соревнования для него первостепенны, он не станет нарушать их на глазах у тысяч людей, несмотря на подоплеку боя. А Никола не спортсмен. Мой пульс зашкаливает, наши глаза сталкиваются на мгновение, он шире улыбается разбитыми губами. — Так вот, еще как стали! Вломились и спиздили! И я пошел к ним. И все вернул. Кое-что разъебал там. Злой был, сами понимаете, — он усмехается сквозь боль, которую он, очевидно, еще как сейчас чувствует. — А он меня сюда позвал. Подраться. Как мужик с мужиком. Честный бой, сказал. Охуеть, честный, да? Он чемпион, а я не боец. Но я пришел, я ж не сыкло, — он снова поворачивается к Виорелу, и тот незамедлительно идет в атаку. — И вот он теперь меня тут бьет. Удар. Громкий. В лицо. Никола не успевает увернуться. Прямое попадание, сильное. Трибуны застывают в тишине. — Не мог я не прийти, — Никола на них уже не смотрит, следит за Виорелом, который кружит вокруг него, готовясь к новому приему. — А то он бы с армией ко мне приперся, с него станется. Удар. Резкий, Никола блокирует, но это — лишь уловка, Виорел обходит его плавным, обволакивающим движением, бьет прицельно, несколько сильных тычков по болевым точкам. — Сломать меня хочет, говорит, — Никола продолжает с усмешкой, воздух резким толчком вылетает из его рта вперемешку с кровавыми брызгами. — И знаете, он может. Он же чемпион. А я обычный. Как вы все. И мне прямо сейчас уже пиздец как больно. Но я все же надеюсь его отпиздить. Чтоб больше ни к кому не влез. Виорел не реагирует на его слова, он предельно сконцентрирован на бое, все остальное вторично для него. Он отталкивается от ближайшей опоры, прыгает, выбрасывает ногу вперед. Удар. По сломанным ребрам, сильный. Никола не удерживается на ногах, не успевает сгруппироваться в падении, и судя по звуку, оно едва ли не ощутимее, чем попадание в грудь. Виорел останавливается над ним, рассматривая с видом завоевателя, собирающегося добить врага из милости. Застывший воздух царапает мне легкие. Голос пытается прорваться сквозь него, не сразу, сперва слово мечется внутри, будто проходя сквозь фильтр, отсеивающий отчаяние и страх. И когда оно наконец пробивается, в нем ничего, кроме того, что Николе нужно сейчас слышать. — Вставай! — я ору, цепляясь за перегородку. Но туда, на арену мой голос вряд ли долетает, хотя я единственный, кто кричит в этой звенящей напряженной тишине. — Вставай, блядь! Секунду. Потом зал взрывается. — Вставай!!! Виорел запрокидывает голову, глядя, как люди вскакивают со своих мест. Машут руками, кричат грохотом тысячи голосов. Не ему. Впервые не ему. — Поднимайся! Покажи ему! Выкрики — словно пульс, ритмичные, оглушающие, они летят над ареной, неся простую мысль. Будь это Глизе, Виорелу бы кричали “Добивай!”. Его бы на руках носили за унижение противника. Но здесь, для зрителей Тигардена он теперь — не титулованный чемпион, а мудила, избивающий обычного парня. Их обычного парня. Мои губы непроизвольно дергаются в улыбке. — Да конечно, я встану, — Никола поднимается, цепляясь за стену. — Я ж его еще ни разу не ударил. И я чувствую, что больше не могу смотреть с трибуны. Мое тело двигается будто самопроизвольно, я перескакиваю через перегородку, несусь вниз, мимо охранников, которые знают, что я из группы поддержки, и не останавливают. Когда торможу возле Миодрага, Никола с Виорелом уже опять дерутся. И на этот раз — по-настоящему. Виорел еще пытается сохранять хладнокровие, но сквозь трещины в маске стратега виднеется злой, задетый за живое человек. Который утратил контроль над ситуацией и упускает главную цель. Никола не унижен. И он его не сломал. — Перестройся! Не бей воздух, идиот! — орет Миодраг и косится на меня. — Что он делает, блядь? Мы тренировали это, он может это читать. — Он… — я ловлю невероятную, оглушающую мысль, — показывает, из чего у него молот. Прижимаю кулак к губам, не в силах оторваться от происходящего на арене. Скорости увеличиваются, Виорел сражается всерьез, Никола только уворачивается, и это дается ему с огромным трудом из-за повреждений. — Все еще скучно, — он бормочет после очередного удара по травмированным ребрам. — Так ты титулы брал? Хуярил по слабым местам? Он пытается достать Виорела, тот скользящим движением цепляется за его же плечо, тенью исчезает за спиной. — Дело не в силе, — отвечает Виорел. — А в том, чтобы сделать один удар — последним. — О, он сейчас покажет “последний удар” человеку, который не умеет сражаться! — Никола с восторгом сообщает трибунам и замирает, открываясь. — Давай, показывай, все ж ждут! Виорел застывает на короткое мгновение, прислушиваясь, как огромная толпа голосит “Держись!”. Никто не видит, с каким лицом смотрит на него Никола из-за заливающей его крови, но я знаю, что там. Презрение. К молчанию Виорела. Которое громче слов вопит “Да, я здесь и собираюсь добить человека, который изначально был мне не соперник”. — Это превращается в балаган, — он начинает, и Никола тут же перебивает: — Так сдайся. — Сдаться? Я побеждаю, — Виорел улыбается, его глаза горят яростно. — Можешь говорить, что угодно, но ты сам пришел. Сражайся. И я понимаю, что теперь, когда его изначальный план не сработал, и главная цель уже не будет достигнута, верх в нем берет его природа спортсмена. — Слава богу, а то я уж подумал, что все, — Никола уворачивается, удар Виорела выходит скользящим и на этот раз не слишком болезненным. — Хотя все же можешь сдаться. Братишка обидится? Да и похуй, зато не надо будет больше говно за ним подчищать. Глаза Виорела вспыхивают, следующие его тычки находят цель, не упасть снова Николе не позволяет только стена, в которую Виорел вшибает его своей атакой. Упоминание Траяна и роли Виорела при нем в таком ключе — это удар ниже пояса и разжигает его и без того уже вытащенную на свет злость. — Ты слишком много болтаешь, — он цедит, уходя от кулаков, которыми Никола пытается его достать, в своем текучем танце. — Ага. Это моя сверхспособность. Болтать. И не сдаваться. — Ты сдашься, — говорит Виорел твердо. — Как все вам сдаются? Слышали его? — Никола снова оглядывает трибуны. — Отсоси, бля. Я не сдамся. — Ты сдашься, — повторяет Виорел. И больше не бьет. Обрушивается. Вкладывает в удар всю силу своего разъяренного тела, попадает Николе под диафрагму, отшвыривая назад, к стене. Воздух вырывается из легких Николы со звуком лопающегося воздушного шара. Он едва успевает сделать новый вздох и отскочить от стены, как Виорел налетает на него и осыпает градом ударов. Уже не изматывающих. Не карающих. Убийственных. Хук в печень, Никола пытается блокировать, но не успевает, и его тело скручивает судорогой. Резкий, короткий удар локтем в ключицу — хруст, от которого у меня стынет кровь. “Хватит!”, — несется из зала. Виорел игнорирует. Находит мое лицо мимолетным взглядом, хмыкает едва слышно и обращается к Николе. — Сдайся. Ты больше не можешь драться. Никола и правда уже не пытается атаковать, у него даже защищаться не выходит, он с трудом стоит на ногах. В любых других условиях бой был бы давно закончен. И Виорел сейчас — заложник собственных правил. — Хорошая попытка, — Никола смотрит куда-то сквозь него. — Но я вот… еще стою… Дерусь. Дерись, бля, или зассал?.. И все-таки бросается вперед, машет кулаком по воздуху, где только что стоял Виорел, и тут же получает коленом в лицо. Чудом удерживается на ногах, но разогнуться не может. “Хватит!”, — летит с трибун, громкое и ощутимое. Но я почти не слышу за шумом собственного пульса в ушах. Все мое существо желает только одного — прорваться на арену, свалить Виорела с ног и бить так долго, пока не закончатся силы. Остановить то, что происходит у меня на глазах. Прекратить. Я стараюсь, чтобы ни грамма этих мыслей не отразилось на моем лице. — Сражайся! — кричу, точно зная, что с этого расстояния меня слышно. — Блядь, уеби его! — Сдавайся, — произносит Виорел, и в его голосе впервые проскальзывает что-то, похожее на нотку ужаса. — И не мечтай, — Никола бормочет, пытаясь улыбнуться. — За меня ж все болеют. И дергается вперед в новой атаке. Виорел прыгает. Никола не успевает закрыться. Удар ногой в голеностоп, очередной громкий хруст. Мой кулак, прижатый к губам, вздрагивает. Никола падает на одно колено, расфокусированно смотрит в пол. Волна возмущенного гула носится по залу, не утихая. — Не, — Никола стискивает зубы. — Я не сдамся. Сдохну, возможно. Но не сдамся. Он поднимает голову, но не смотрит на Виорела. Он смотрит на меня, острым, пронзительным взглядом. Обещания. Решения. Он воскреснет. Потому что я здесь, я смотрю на него в ответ и я не отворачиваюсь. А Виорел будет тем, кто убил на глазах у тысяч людей того, кто не сумел нанести ему ни единого удара. Из купающегося во всеобщей любви чемпиона он превратится в конченого кровожадного ублюдка. Он хотел разрушить миф о супергерое, но вместо этого создал мученика. И вот-вот создаст бога. — Давай, бей, — Никола все же переводит взгляд на Виорела, улыбаться у него уже не выходит из-за запекающейся кровавой корки на губах. — Сдайся, — Виорел не двигается. Пронзительный свист летит ему в спину с трибун. — С тебя хватит. — Да нихера. Бей. Я… вот… сражаюсь с тобой, никуда не ушел, — Никола дышит сорванно, похоже, сломанные кости давят ему на легкие. Мне кажется, что и мне тоже. Трибуны не замирают в ожидании, они шумят. Они топят все вокруг в осуждающем гуле. — Бей, — выдыхает Никола, и я понимаю, что он в любую минуту просто отключится. — А то я ударю. Виорел нависает над Николой, его кулак сжат для удара, его губы — плотная линия, глаза — лезвия из чистого гнева. В его голове наверняка проносится сейчас куча мыслей. Среди которых — газетные заголовки. “Девятикратный чемпион убил непрофессионала на арене”. И окровавленный труп — перед глазами тысяч зрителей и телезрителей. Не побежденный в бою сверхчеловек. Мученик, убитый жестоким бойцом с чужой планеты, лидер которой здесь же, за темным стеклом вип-ложи. Излучает дружелюбие, а сам строит планы, как захватить нашу землю. Знамя для Ясина. И где-то в его голове мысль о том, чтобы уничтожить Николу ради предотвращения войны разбивается о факт, что ничего не закончится с его смертью, а только разгорится сильнее. Как и с его жизнью, которая прямо сейчас — образец стойкости, вдохновляющий массы. “Убийца!”. “Ублюдок!”. “Сволочь!”. “Позор!”. С трибун несутся громкие выкрики, и он все их слышит. И он проиграл, он, блядь, проиграл. И все, что он еще может здесь сделать — это попытаться сохранить свою честь спортсмена. Которая, похоже, оказывается для него важнее, чем хотелки Траяна. Виорел медленно разжимает кулак. — Хватит, — его голос звучит глухо, в нем нет ни следа былой непоколебимой уверенности. — Бой окончен. — Я не сдался, — едва шевелящимися губами произносит Никола. — Я знаю, — Виорел цедит сквозь зубы и поворачивается к судейскому столику. — Я отказываюсь продолжать бой. Засчитайте мне техническое поражение. По залу проносится гул, на этот раз в нем оттенки шока. — Вы сдаетесь? — судья произносит, едва не теряя дар речи. — Да, — голос Виорела, усиленный акустикой, звучит на удивление ровно. — Он не может сражаться на равных. Его воля достойна уважения, но это уже не спортивное состязание. Это демонстрация упрямства. Я в таком не участвую. Он пытается сохранить лицо и опровергнуть тот образ, который сложился у зрителей за время боя и за счет откровений Николы. Но никто не аплодирует, свист продолжает лететь с трибун. — Надо же… — выдыхает Никола, с каждым словом кровь срывается с его губ и струями льется на пол. — Не совсем просрал… гордость. Виорел бросает на него молниеносный взгляд и направляется к входу в подтрибунное помещение. В спину ему доносится объявление диктора: “Никола Эракович одержал победу в связи с отказом соперника продолжать бой”. Я врываюсь на арену еще до окончания фразы. Никола так и стоит на коленях в центре подсвеченного круга, похоже, никуда он сам уйти не сможет. Я опускаюсь на пол рядом с ним, ищу руками целые места на его плечах, но нахожу только окровавленные синяки и липкую от пота кожу. — Ты выиграл, — говорю. Акустику отключили, теперь наш разговор слышим только мы. — Я так его и не отпиздил, — он вздыхает расстроенно. — Похуй. Ты ж ведь и не собирался, — я все-таки нахожу нетронутое место на его плечах, мягко касаюсь пальцами, выглядывая медиков, спешащих к арене в компании робота. — Ебанат. Дебил, блядь. Я думал, ты тренируешься, чтобы драться. — Да бля, он тренировался всю жизнь, что я мог за неделю? — Никола пытается улыбнуться, новая порция крови из его рта проливается на пол. — Кретин ебнутый. У меня чуть сердце не разорвалось, бля. — Прости. Я рывком двигаюсь ближе. Мне ужасно хочется увести его отсюда, от всех этих зрителей, для которых он новорожденная легенда, софитов и камер. — Ты лучший, — я говорю серьезно, аккуратно сдвигая пальцами волосы с его рассеченного лба. — Ясен хер, — он не может улыбнуться, но я слышу улыбку в его голосе. — Надо увозить его отсюда, — говорит Миодраг, у него в руках — шприц с обезболом. — Пока возмущенные жестокостью бойца с Глизе зрители не просекли, как быстро он восстановится. Я думаю, они не успеют. Когда я забираю у Миодрага шприц и делаю Николе укол, он уже отключается. *** — Какой интересный ход! — раздается в спину, когда мы уже подходим к выходу из здания арены, и я оборачиваюсь. — Вам удалось-таки одолеть Виорела, неожиданно! На протяжении всего боя я не смотрел на ту вип-ложу, где располагался Траян, это было бессмысленно, я все равно ничего не увидел бы за специальным темным стеклом. И я был уверен, что он свинтил с арены в ярости, сразу как его брат отказался продолжать бой. Но нет, он все еще здесь, с толпой своих охранников, которые выглядят расслабленными, но явно готовы открыть по нам огонь в любой момент. — Удивлен, что не все, у кого большой хер, тычут им другим в морды? — с трудом усмехается Никола. Он кое-как пришел в себя в подтрибунке и наотрез отказался ехать в больницу. Мы дождались, чтобы срослись кости в ноге, но самостоятельно идти ему все равно тяжело, поэтому сейчас он стоит, опираясь на нас с Срджаном. Траян подходит ближе, скользит взглядом по нам, надолго застревает на разбитом лице Николы, а потом улыбается: — Думаешь, задел меня? — Не, тебя пока не, а брата твоего разъебал. — Ты смешной, — он смеется, поправляя перчатку. — И трогательный. Как щенок, который рычит на танк. — Что смешного в том, что он победил твоего непобедимого брата? — я спрашиваю раздраженно. Траян выдерживает паузу. Его глаза светятся удовольствием. — А ты думаешь, он сегодня победил? — он подходит ко мне ближе, его голос понижается до почти интимного шепота. — Мой брат просто показал ему его место. И он с радостью на него лег. Траян снова дает словам осесть и поворачивается к Николе. — Игрушки. В которую прямо сейчас играет Ясин с его войной. О, ты думаешь, ты это выбрал сам? Конечно, сам. Ведь это твой собственный напичканный биохимией мозг сказал тебе, что твоя задача — терпеть. Ради Ясина. Ради Йована. Вот, что Деспот сделал с тобой. Привязал не к тем вещам. И это очень грустно. Но не переживай, когда я заберу у Ясина Тигарден, я тебя освобожу. Уберу лишнее, оставлю нужное. Ты же такой же, как я. Не такой идеальный, конечно, и идеальным уже не станешь. Но все равно больно смотреть на такую обидную ошибку в программе. — Он не программа, блядь, — я цежу сквозь зубы, чувствуя, как Никола напрягается, словно готовясь к рывку. — Скоро, Йован, — с легкой усмешкой отвечает Траян. — Скоро сам увидишь. Насколько лучше все может работать, если устранить ошибку, — и поворачивается к Миодрагу. — Рад, что у тебя столько новых игрушечных друзей, братишка. Но с ними ты совсем забыл про родную мать. А она тебе видеопривет шлет. На этих словах его взгляд из насмешливо-легкого вдруг становится холодным, он вынимает из кармана диск и протягивает Миодрагу. Тот резко отшатывается, вздыхает шумно. — Ну что ты, не бойся, возьми, — Траян произносит почти ласково. Миодраг замирает на мгновенье, глядя на предмет в ладони Траяна как на смертельно-ядовитое существо. А когда отмирает, голос его пропитан злостью, которая у меня вообще с ним не вяжется: — Сука, ты, блядь, конченая мерзкая сука! Чтоб ты сдох, уебище! Чтоб ты сдох… — Такой грубый. Сразу видно, не родной, — уголки губ Траяна снова вздрагивают в улыбке. — Возьми уже. Мама очень скучает по тебе. Он почти силой впихивает диск Миодрагу в руки, а потом разворачивается и уходит вместе со своими охранниками. — У него твоя мать? — я спрашиваю, глядя в серое лицо Миодрага. Он все еще держит этот диск на вытянутой руке, словно думая, забрать с собой или выбросить сразу. — Десять лет, — он отрезает, его челюсти дрожат от напряжения. — Десять, блядь, лет. — И что он делает с ней? — я хмурюсь. — То, от чего ее даже смерть не спасет, Йован.