No pasarán!

— Я не буду тебя бить. Никола смотрит на меня с утомленным замешательством, потом говорит: — Тогда мне придется ебнуться лицом об стену, и это будет не так эффектно. Я не спешу с комментарием, даю время что-то добавить. Но он идет тихо, мы пересекаем две улицы, а он так ничего и не говорит. — Это не программа, — наконец заявляю я. Я прекрасно понимаю, что происходит с ним. Он просто заебался. Заебался отталкивать от себя все дерьмо, которое раз за разом так старательно несут к его ногам. Даже непробиваемых людей можно пробить, если делать это долго, целенаправленно и методично. Но он не пробит. Он просто заебался. — Я имел его дочь, чтобы подкопать под него. Он в отместку вручил мои мозги своему сыну. Оригинально, да? — Никола говорит без убежденности, наверняка сам понимает, что это звучит как полная хуйня. — Он выбрал тебя, потому что ты мог выдержать эксперимент, — парирую. — И твои мозги не принадлежат Ясину, блядь. — Ага, поэтому я снова во всем этом имперском дерьме, меня отмудохали в бою, чтобы я создал миф, а сейчас я тащусь на эту блядскую встречу с согражданами… Я смотрю ему в спину и остро понимаю, что сейчас нужно. И чем я должен быть. Тем, чем он всегда был для меня. Не якорем. Не той запрограммированной херотой, о которой все твердят. Парнем, который тоже умеет создавать тишину и вправлять мозги. — Чего? — Никола останавливается, когда я торможу и достаю передатчик, смотрит хмуро. — Мы не идем к согражданам, — я говорю и вызываю такси. — Пошел нахуй Ясин, ты идешь со мной. — Йован, бля… — Ты меня слышал. Ты идешь со мной. — Куда? — Увидишь. Машина тормозит, я открываю дверь и кивком зову его внутрь. Он забирается в салон, я залезаю следом, и такси трогается. — Знаешь, когда кого-то увозят и не говорят, куда, это называется “похищение”, — Никола усмехается беззлобно, но без особого веселья. — Значит, я тебя похитил. Можешь позвать на помощь. Или смириться. Он пожимает плечами равнодушно, приваливается щекой к стеклу и закрывает глаза, и оставшуюся часть дороги мы проводим в тишине. А когда приезжаем на место назначения и выходим из машины, Никола оглядывается, заинтригованный. Я подбираю в сваленной куче хлама кусок арматуры и иду дальше по тропе, ведущей к ряду проржавевших полуразрушенных строений, Никола молча следует за мной. — Это моего деда, — говорю, когда мы подходим к одному из старых гаражей. Я не был здесь сто лет. Ключ входит в замок туго и поворачивается не с первого раза. — Он коллекционировал всякое, — я продолжаю, толкая дверь. — Раньше мы с Дарданом сюда часто таскались, думали вывезти все и замутить тут репетиционную базу. Самим играть и в аренду сдавать. А потом стало не до этого. Первым делом нас обдает запахом — пыль, старое масло, металл и слабый, сладковатый аромат древесины. Я включаю свет. Одинокая, голая лампочка вспыхивает, отбрасывая длинные тени на пространство. И я смотрю на нее. Коллекцию моего деда. Десятки старинных часов, выстроившихся вдоль верстаков, их циферблаты застыли в разное время. Сложные шестерни, разобранные механизмы, крошечные отвертки и баночки с мельчайшими пружинами, расставленные с хирургической точностью. Мы с Дарданом брали их иногда, разглядывали как произведения искусства, но всегда возвращали на место. Никола останавливается прямо у дверного проема, осматривая комнату. Я вижу, как напрягается его челюсть. — Мощно, — он говорит. — Император на такое дрочит. Подарим ему? — Нахуй Ясина, я сказал уже, — я говорю и протягиваю ему арматуру, холодную, тяжелую и до боли простую в моей руке. — Разъеби это все. Никола смотрит на арматуру, затем на меня, выражение его лица нечитаемо. — Это ж память, — он говорит неуверенно. — И дохера стоит. Я прохожу вглубь помещения, стираю пыль с одного из пустых верстаков и запрыгиваю на него, усаживаясь лицом к Николе. — Ага. И это… Мы как будто запрограммированы так, — говорю, понижая голос. — Хранить старое. Делать, что скажут, идти, куда просят. Но ты — нихера не программа, ты настоящий. Поэтому сделай. Разъеби тут все. Покажи мне хаос. Долгое мгновение Никола стоит неподвижно. В его глазах разгорается конфликт — уважение к ремеслу, нелюбовь к бессмысленному разрушению борются с необузданной, кричащей потребностью быть настоящим. Быть хаотичным. Быть человеком. Затем что-то ломается. Он стряхивает с себя куртку на пол. Его рука сжимает арматуру. Хватка крепкая, окончательная. Он поворачивается к ближайшему верстаку, его взгляд останавливается на красивых напольных часах в корпусе из красного дерева. Он колеблется последнюю секунду, костяшки его пальцев белеют от напряжения. И затем он замахивается. Удар сокрушительный. Дерево разлетается на обломки. Стекло взрывается кристально чистым дождем. Нежный звон внутри издает последний, диссонансный звук, прежде чем затихнуть. Звук невероятно, чудесно живой. Никола поворачивается, бросает на меня дикий, необузданный взгляд. И опускает арматуру на полку с фарфоровыми циферблатами часов. Они рассыпаются на тысячи белых осколков. Он взмахивает рукой по верстаку, разбрасывая шестерни, пружины и крошечные инструменты металлическим дождем. Он не просто разрушает вещи. Он уничтожает идею, вытряхивает ее из головы. Каждый взмах арматуры — это отрицание всех предположений, когда-либо сделанных о нем. Он тяжело дышит, пот уже блестит на татуировках на его плечах и спине. Сложные рисунки на его коже словно извиваются с каждым мощным движением, живой контраст с мертвой механикой, которую он превращает в руины. Он останавливается, тяжело дыша, в море осколков и разрушенных механизмов. Я жду, пока его дыхание немного успокоится. Он оглядывает опустошение вокруг, потом смотрит на меня, и в его глазах — не раскаяние, а что-то вроде дикого изумления. Пыль оседает на его плечах, в волосах. — Заскучал? — он спрашивает, ухмыляясь одним уголком рта. — Иди сюда. Я тоже снимаю куртку, соскакиваю с верстака, нахожу под ним небольшой старый молоток, дед использовал его для тонкой работы. Взвешиваю его в руке. Никола смотрит, как я подхожу к высокому шкафу со стеклянными дверцами, за которыми рядами стоят десятки карманных часов. Я встречаюсь с ним взглядом, улыбаюсь, пожимая плечами, и вмазываю молотком по стеклу. Звон оглушительный. Освобождающий. Стекло рассыпается, часы падают на пол, циферблаты трескаются. Никола фыркает, а потом его смех, громкий и настоящий, разрывает тишину гаража. — А вот эта полка, — он показывает на массивную деревянную конструкцию с коллекцией маятниковых механизмов, — говно полное! — Ебашь! — я отступаю в сторону, стирая пот со лба. Никола замахивается и бьет. Дерево с треском ломается, тяжелые часы обрушиваются на бетон. Мы работаем в унисон, не сговариваясь. Я разношу верстак с крошечными механизмами, смахивая все на пол широким движением руки. Никола долбит арматурой по корпусу старинных напольных часов, шестеренки и пружины из них разлетаются по полу. Это не вандализм. Это ритуал. Мы словно без слов кричим — мы не ваши. Не механизмы. Нас нельзя разобрать и понять. Мы не говорим. Только ржем и обмениваемся взглядами, полными какого-то сумасшедшего взаимопонимания. И когда от коллекции не остается ничего целого, а гараж превращен в зону абсолютного разрушения, Никола наконец отбрасывает арматуру. Я тоже швыряю молоток в угол. И мы стоим друг перед другом все в пыли. — Бля, — Никола усмехается, оглядываясь. — Дед в гробу извертелся! Я улыбаюсь, дыхание перехватывает, не от усталости. — Дед — в гробу, — я шагаю к нему, осколки хрустят под ногами. — А мы живые. Его глаза яркие от дикого адреналина. Я кладу ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами бешеный стук его сердца. — И ты мог бы это все вручить Ясину. Или вообще светить сейчас ебалом перед согражданами. Это было бы логично. Если бы ты был программой. А ты здесь. Громишь дедов гараж. Который сто лет стоял, — я усмехаюсь. — Мы играем в психотерапевтов? — Не, — я качаю головой. — Мы играем в непредсказуемость. Потому что программы — предсказуемы. А мы — нет. Никола смотрит на меня, и в его взгляде что-то щелкает. Улыбка слетает с его лица, сменяясь выражением хищной концентрации, и прежде чем я успеваю что-то сообразить, он делает то, чего я от него никогда не ожидал. Он берет меня за плечи, разворачивает и неумолимо наклоняет над единственным уцелевшим верстаком. Я упираюсь ладонями в дерево, покрытое слоем пыли. — Что ты?.. — Играю в непредсказуемость, — он не дает договорить. Стягивает с меня джинсы и трусы одним резким движением, и я слышу, как он опускается на колени. А затем чувствую теплое, влажное прикосновение его языка. Там. Где раньше были только его пальцы и член. Он не целует, не касается на пробу. Он погружается, немедленно и жадно, не давая ни секунды на адаптацию. — Бля… — я вздрагиваю всем телом, судорожно впиваюсь пальцами в столешницу, сдираю ногтями старый лак. Из горла вырывается сдавленный, нечленораздельный звук. Он работает с животной, ненасытной целеустремленностью. Широкие влажные полосы от корня до копчика, затем прицельное, настойчивое давление туда, где все сжимается в тугой, огненный узел. Он не ласкает — он, блядь, заявляет права. Каждым движением языка, каждым глубоким, мокрым толчком, каждым рывком дыхания, жгучего на моей коже. И я их, блядь, сдаю. Охотно. Полностью. Ничего не остается, ни стыда, ни сомнений, ничего, кроме шокового удовольствия, от которого все внутри закипает и пульсирует. — Да, блядь… — я прижимаюсь щекой к столешнице, жадно глотаю воздух, он срывается с губ хриплыми, прерывистыми стонами. Прогибаюсь, подставляясь сильнее. Он отвечает рычанием — низкий звук вибрацией проносится по моему телу, — и удваивает усилия. Его руки сжимают мои бедра, не давая дергаться, пригвождая к месту. И мысли утекают, остается только тишина, которой он обещал делиться. Только этот момент. Никаких программ, никаких якорей, только мы. Когда он наконец отрывается, звук мокрый и откровенный. Он прижимается лбом к моей пояснице, его дыхание обжигает мою кожу частыми, горячими толчками. Я чувствую, как бешено бьется его сердце — гулкий отзвук моего собственного. Затем он поднимается, и прежде чем я успеваю перевести дух, его член упирается в то место, которое он только что заявил как свою территорию. — Видишь? — его хриплый шепот в мое ухо такой же жаркий, как его язык. — Не программа. А ты не якорь. И пошло все нахуй. И он входит. Не резко, но неумолимо, боль от растяжения смешивается с жаром, оставленным его языком, и превращается в невыносимую, ослепляющую волну чистого ощущения. Я кричу. В пыльную тишину гаража, и мой крик растворяется в его, когда он начинает двигаться, вбивая нас обоих в этот верстак. Мои руки снова впиваются в дерево, но на этот раз я не держусь — я отталкиваюсь, встречая каждый его удар, стремясь принять его еще глубже. — Не останавливайся… сейчас… никогда… пожалуйста… — слова летят, минуя разум. Идеальный баланс между “я хочу” и “я получаю”. Что-то абсолютное в моей жизни, истерзанной страхом и отрицанием, точка, в которой “мне нужно” и “я нужен” пересекаются, становясь чем-то таким же единым, как наши тела сейчас. — Я б с радостью, но вечно я еще не научился, — его смешок эхом отдается в моей груди. — Но буду… тренироваться. Я нахожу одну его руку на моих бедрах, сдвигаю, чувствуя, как ладонь оборачивается вокруг моего члена. И мне хватает всего пары резких рывков. Оргазм накатывает не как сладкая развязка, а как взрыв. Еще одно разрушение. Он вырывается из меня беззвучным криком, потом переходит в долгий, сдавленный стон, все тело выгибается и дрожит. Никола с хриплым ревом впивается зубами мне в плечо и вгоняет себя в глубину, замирая там. Я чувствую пульсирующий внутри жар его разряда, пока сам все еще содрогаюсь. И мы замираем. На долгие мгновения беззвучного пространства, в котором слышно только, как мы дышим. Потом Никола отпускает мои бедра и медленно выходит. Звук в уши постепенно возвращается, но пошевелиться я не могу, просто сползаю с верстака на дрожащих ногах. Никола ловит меня, не давая рухнуть на усыпанный осколками пол, и мы вместе оседаем и прислоняемся к уцелевшей части шкафа. — Чего раньше так не делал? — спрашиваю, когда наконец обретаю способность нормально дышать. Но сфокусировать взгляд по-прежнему не могу. — Я б делал, ты ж жался, — хмыкает Никола, глядя на меня все еще темными глазами, но теперь в них светится абсолютное удовлетворение. И протягивает руку, прижимая два пальца к моему виску. — Дохуя думал потому что. Помчали домой? Еще что-нибудь сделаю. Мне понравилось играть в непредсказуемость. — Звучит пугающе. — Началось… — И заманчиво. — Помчали? — он игриво поднимает бровь. Я качаю головой. — Надо тащиться к Виорелу. Расспросить про Миодрага. По-любому, он знает, как это может работать у Траяна. И это поможет Кайлеру. — Бля, — театрально вздыхает Никола. — Я так надеялся, что домой, — он бросает на меня томный взгляд, полный преувеличенного вожделения. — Рассказал бы тебе там про непредсказуемость. На каждой поверхности бы рассказывал. А ты б слушал, и у тебя б глаза горели. Потом решили бы, какого мудилу следующим отпиздим. И Ясина б еще раз нахуй послали. Вот это прям обязательно. Он говорит таким тоном, словно речь идет о потерянном рае. Я смеюсь беззвучно, он добавляет с улыбкой. — Но нет. Придется тащиться к этому “ртутному” зануде и задавать умные вопросы. Блядь, что ж так не везет роковым любовникам? Я хохочу в голос. Это его умение превращать любое дерьмо, даже необходимость переться к потенциально смертельному врагу, в абсурдную комедию — тоже часть его хаоса. Нашего хаоса. — Может, еще успеем все, — говорю, когда успокаиваюсь. — После Виорела. — Обещаешь? — Обещаю. Если пообещаешь не останавливаться. Никола изумленно приподнимает брови, заглядывая мне в глаза с веселым вопросом. Я уверенно киваю. — Десять минут, — он говорит. — Двадцать. — Не ходи больше к торгашу, он учит тебя плохому. — Думаешь, я до него не умел торговаться? Двадцать минут. И руки мне свяжешь. Как в том бункере. — В кого ты такой испорченный, Йован? — он произносит с неприкрытым восторгом, его глаза светятся. — Ты меня испортил, — усмехаюсь. — Соглашайся, это последнее предложение. — А до мудилы совсем никак? А то я прямо сейчас чувствую, что уже достаточно натренирован. — Не, нельзя, — я покачиваю головой, улыбаясь. — Ла-адно, — он вздыхает притворно. — Тогда согласен на сделку, раз она устраивает обе стороны. — Отлично. Хотя мы оба знаем, что после разговора с Виорелом нам, скорее всего, будет уже не до всего этого. — Но помчали хоть переоденемся? — Никола протягивает руку, проводит ладонью по моему грязному от пыли и спермы животу. — А то как бомжары — к аристократу! — Бомжары? — перехватываю его запястье, поднимаю руку к своему лицу и прижимаю губы к грязным костяшкам пальцев, чувствуя вкус металла, пыли и нас. — Мы не бомжары, мы, блядь, победители! — Скажи это аристократу, когда он нас выведет за то, что не уважаем, — теперь уже Никола смеется, резко и громко. — Боюсь, он и так нас выведет, когда спросим “не подскажешь, как нам грамотно разъебать одного твоего братца, чтобы не разъебывать другого?”. Но уговорил, поехали душ примем, раз уж у нас дипломатическая миссия. И он сгибается в приступе хохота, прижимаясь лбом к моему плечу. *** На этот раз старший охранник Виорела встречает нас напряженно. Оглядывает с ног до головы с подозрением, сообщает по рации о нашем прибытии и только после ответа пускает внутрь. Виорел ждет нас в уже знакомой мне гостиной, сидит, развалившись в кресле со стаканом этого своего черного виски. — А еще говорили, я быстро соскучился, — он оглядывает нас обоих с полуулыбкой, отставляет стакан на столик перед собой и кивает на свободные кресла напротив. Я боялся, что все будет иначе. С однозначной неприкрытой враждебностью. Но Виорел не выглядит задетым за живое разъяренным мстителем, он на удивление спокоен. — Да решили проверить, вдруг ты тут в слезах утонул после первого проебанного боя, — усмехается Никола, плюхаясь в кресло. — Я тебе не проиграл, — снисходительно замечает Виорел. — История запомнит другое, — смеется Никола. — Зачем вы пришли? — Виорел демонстративно теряет к нему интерес, переводя взгляд на меня. — Поговорить о твоем брате, — я отвечаю. — И о другом твоем брате. — Да, мы тут кое-что догнали про то, что твой младший — якорь твоего среднего, и вот думаем теперь, что с этим знанием делать, — Николу совершенно не устраивает ситуация, в которой его игнорируют, поэтому он тут же переключает внимание Виорела обратно на себя. И его реплика срабатывает как триггер самой сильной эмоции, которую я когда-либо у Виорела видел. — Если тронешь Миодрага, — он смотрит на Николу не с яростью даже — с предельной готовностью уничтожать. — Я буду убивать тебя бесконечно. Так, что ты не будешь успевать воскресать. — Смотри. Разозлился, — усмехается Никола, глядя на меня, а потом наклоняется вперед и, подхватив стакан со стола, опрокидывает его содержимое в себя. — Не ссы. Мы его не тронем. Если не нарвется. Мы ж не психи. Гнев не стихает. Виорел следит за стаканом в руках Николы так, словно уже представляет, как тот взрывается и крошит осколками его череп. Я решаю зайти с другого конца. — Ты ведь сам этого хочешь. Чтобы он отвял от Миодрага, чтобы больше не угрожал. Благополучие Глизе, идеальный правитель — все херня же полная. Я прав? — Виорел молчит, но я решаю, что это согласие. Полезная побочная херня, работающая на главное — убрать Миодрага из-под раздачи, снизить уровень гнева. — И у тебя есть догадки. Так подскажи, как ослабить Траяна. Чтобы Миодрагу… да и никому больше это не угрожало. Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня с усталой улыбкой. — То есть вы хотите, чтобы я подсказал вам, как убить одного моего брата, чтобы спасти другого? Серьезно? — А тебе его жалко, что ли? — хмыкает Никола, откидываясь на спинку кресла. — Он не всегда таким был… — начинает Виорел. — Поздравляю, значит, ты не уследил, — обрывает его Никола. — И он “таким” стал, а теперь кошмарит твоего мелкого, так что пора что-то все-таки поделать, не считаешь? Я вздыхаю. Я бы не стал так напирать, пошел бы другим путем. Но, возможно, напор от человека, который не проиграл Виорелу бой, пробьет сквозь естественное возмущение от грубо обнаженной правды и все же подействует как нужный спусковой крючок. — Мы не хотим убивать Траяна, — я добавляю, видя битву сомнений на лице Виорела. — Наш друг, Кайлер, — я смотрю в его сосредоточенные глаза. — В очень тяжелом состоянии. И помочь ему может только одна из технологий, которыми Траян изменил свой организм. Нам нужно ее получить, и для этого Траян должен быть жив. — Это невозможно, — хмурится Виорел. — Вы не возьмете его живым… — Возможно. Если его регенерацию отключить, — я парирую. — И ты говорил мне, что все можно отключить, не убивая “якорь”. Виорел прижимает палец к виску, глядя на меня задумчиво, а потом улыбается многозначительно: — Это была гипотеза. И ты не захотел ее опробовать. По спине пробегает холодок. И я очень надеюсь, что Никола пропустит это замечание мимо ушей. Надежда тает, когда я поворачиваю голову. — Со мной гипотезой не поделитесь? — спрашивает Никола, со стуком опуская стакан на стол. — И вискаря еще тоже можно. Виорел рассматривает его с едва заметной улыбкой, я невольно задерживаю дыхание, понимая, что если Виорел откроет рот, то бой-реванш может произойти прямо сейчас в этой гостиной. Но он просто поднимает с пола у своих ног бутылку, ставит на стол и толкает к Николе. А потом произносит с легкой игрой в голосе. — Это была просто… гипотеза. Обо всяких интересных взаимосвязях. И Йован вежливо отказался ее проверять, — он переводит взгляд на меня, улыбка становится шире, острее. — Предпочел поверить в сказку. Любопытство на лице Николы сменяется настороженностью, затем — легким, холодным сужением глаз. Я стремительно увожу разговор в нужное русло, пока он не начал уточнять. — Если это могло помочь Миодрагу, почему ты раньше это не проверил? — На ком? — усмехается Виорел, достает еще один стакан, наполняет и отхлебывает. — У меня не было дубликата этого эксперимента под рукой. Вы… — он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — единственные, на ком можно проверять теории и вероятности. Я вижу, как пальцы Николы сжимаются вокруг стакана. Костяшки белеют. Это единственная реакция на слова “дубликат эксперимента”, хотя я думаю, внутри него сейчас разгорается пламя. — И что же в нас такого особенного? — он цедит, поднося стакан к губам, но не пьет. Его взгляд прикован к Виорелу. — То, что Деспот проводил свой эксперимент как точную копию того, что сделал Траян, — Виорел вдруг встает, обходит кресло и становится за его спинкой, положив на нее руки. И смотрит на Николу с победной уверенностью. — Он и тебя выбрал, потому что ты — копия Траяна. Никола едва заметно приподнимает бровь, легкий намек на улыбку не предвещает ничего хорошего. И я его понимаю, меня тоже все начинает злить. — Знаешь, нас уже достало… — я начинаю, стараясь не допускать в голос возмущенные нотки, но Виорел перебивает резко, почти не глядя на меня: — Вы сами сюда пришли. Сами задаете вопросы. Так вот, я рассказываю, как все работает. Вы можете убеждать себя в чем угодно, я просто озвучиваю факты, которые знаю наверняка. От Деспота. Из наблюдений. И я понимаю, что он прав. Мы сами пришли и нам придется это слушать. Ради Кайлера. Ради шанса. — Ладно, вещай, — хмыкает Никола, но уже без задора, и наливает в стакан еще виски. — И чем же я похож на Траяна? — Тем, что в тебе изначально было это, — Виорел не моргает. — Желание доминировать. Контролировать. Подчинять. Причинять боль. Деспот искал именно этот фундамент. Все должно было завязаться на нем. Как у Траяна. Внутри у меня все сжимается в холодный ком, мне не нравится ход этого разговора. Мы только ушли от тупых идей про программы, и вот возвращаемся к ним снова. Но теперь с таким знанием дела, от которого мурашки по коже. — Но у Траяна все стабилизируется не через привязанность, — продолжает Виорел, и его тон становится таким методичным, словно он рапортует отчет. — В нем работает не окситоцин. Он завязал все на доминировании, смешанном с ненавистью и страхом, который он же порождает. Дофамин — от власти. Адреналин — от контроля над тем, кто его ненавидит. И в центр этого химического коктейля он поместил Миодрага. Контролирует его полностью. Держит на поводке. Иногда дает свободу, позволяет думать, что Миодраг сам выбирает, что делать… Но в нужный момент дергает за поводок — и все… Он произносит это обыденно, и от того все звучит еще более жутко. Фрагменты выстраиваются в общую картину. Вся уверенность Миодрага в том, что на Тигардене под управлением Ясина ему будет спокойно и безопасно — просто контролируемый бунт. Предсказуемый. Разрешенный. Потому что когда Траян решит, что пора снова дернуть за поводок — эмоции от вырванной из рук свободы у Миодрага будут острее и ярче. Ебаное чудовище… — Деспот планировал сделать все то же самое, — Виорел разматывает безумный клубок. — Никола должен был стать идеальным генералом Ясина и упиваться властью, которую даст ему империя. А твои ненависть и страх, Йован, — он смотрит прямо на меня физически тяжелым взглядом, — стали бы источником адреналина. Поэтому да, это был тот же самый эксперимент. В груди разливается ощущение чистого, беззвучного ужаса от понимания. Картина складывается, чудовищная и ясная. Зачем нужен был тот скальпель и все прочие приблуды. Это была не пытка для меня, не способ выяснить информацию, хотя Деспот бы не расстроился, если бы попутно произошло и это. Это был процесс. Главной целью был мой страх. Животный ужас. Деспот не ждал, что мы покинем Тюрьму так скоро, этот ад должен был продолжаться, месяцами, годами, не знаю, сколько. До полного, окончательно слияния в моей голове образов Николы и невыносимой боли. Он хотел увязать мои ужас и ненависть с Николой намертво, на химическом, инстинктивном уровне. И я боялся. Я старательно делал вид, что это не так, что мне на все пофиг, я крутой, не сломаюсь и ничего не расскажу, но паника терроризировала мои мозги и инстинкт самосохранения вопил в панике. Пока не произошло это. Пока Никола, стоя надо мной со скальпелем — палач, только что услышавший однозначный приказ, бешеный зверь, запрограммированный причинять боль и не останавливаться, — не сказал: — Терпи. Я быстро. Потом будешь обижаться, если захочешь. И он резал. Быстро, технично. Но не там, где больнее всего. Не там, где можно покалечить навсегда. Он контролировал ущерб, ни разу не пытаясь стать безликим палачом. Он не прятал лицо за маской вынужденности, не пытался переложить ответственность на кого-то еще. Это всегда был он. Его руки, его нож. Его ладонь на моем лбу, когда я готов был потеряться в море агонии. Его спина, загораживающая камеры, чтобы никто, кроме него, не видел меня жалким измученным существом. И Шакири так и не смог получить ничего. Ни информацию от меня. Ни систему обратной связи, завязанную на страхе и ненависти. Потому что их не было. Потому что в запрограммированном аду кто-то решил не быть просто функцией. Потому что я не боялся там. Я верил ему там. — Но это не сработало, — я произношу, голос хриплый, чужой. Мне срочно нужна вода, а на столе только виски. Горло пересохло, и что-то тревожное шевелится в груди от новых осознаний. — Да, что-то пошло не так, — пожимает плечами Виорел и вдруг улыбается — без злорадства, с каким-то странным восхищением. — Но новая биохимия вполне устроила Деспота. Какая разница, в конце концов, на чем держится петля обратной связи — на подчинении из страха или добровольном? Эффект один — стабилизация. Он произносит это спокойно, как констатацию факта. Слово “подчинение” отзывается у меня в животе неприятным тычком, дыхание перехватывает. Потому что оно отбрасывает тень неправильности на все. Вообще на все. Оно — не про равенство. Не про выбор. Оно — про ту самую всратую зависимость, придуманную и запрограммированную. Виорел словно читает мои мысли по лицу. Его голос теперь звучит не как лекция, а как приговор, однозначный и неоспоримый: — И Деспот специально наплел Траяну про привязанность в том ключе, в каком для Траяна вся суть этого эксперимента свелась к незначительной для него ерунде. И при этом не покривил душой. Ведь все действительно так и было. Гипер-зависимость. Гипер-защита. Объекта, который испытывал бы гипер-ненависть, завязанную на гипер-страхе. И мне хочется в голос заорать “Хватит!”. Перестань. Не раскладывай всего меня и всю нашу жизнь на составляющие этого сраного эксперимента. Я так отчаянно пытался зарыть все эти мысли так глубоко, как только мог, закопать навечно, а Виорел снова безжалостно вытаскивает их на свет. И только Кайлер — белое полотно на больничной койке — заставляет меня терпеть. Сидеть и слушать. Виорел говорит спокойно, словно это все — единственно возможная истина. — И Деспот был гением, на самом деле. Потому что понял, что на позитивном подкреплении система будет работать стабильнее. Страх требует постоянной эскалации, поэтому Траян регулярно напоминает Миодрагу о себе всякими… жуткими способами. А преданность… подпитывает сама себя. Особенно… — он смотрит на меня почти с сочувствием, — когда объект не просто любит, а отдает весь контроль. Это куда более устойчивая конструкция. Считай, вечная. Воздуха не хватает. Потому что это есть. Все это. Не “жуткие способы”. Контроль. Его контроль. Он в постоянных “Дыши”, “Смотри на меня”, “Чувствуй”. В том первом “Терпи”. В коротких командах, на которые мои мозг и тело реагируют так, словно только этого всегда и жаждали. Словно для этого и были созданы. Блядь. И я теперь по-новому воспринимаю наш предыдущий разговор с Виорелом. Оба его сомнительных предложения, сводившихся к одной идее — отключить Николу, сделать его уязвимым через меня. Сейчас, когда Виорел смотрит на меня едва ли не с состраданием, я понимаю, что в том предложении была еще одна нота. И освободитель, которым он себя видел, готов был сделать свободным от контроля и гипер-зависимости и меня тоже. Невольную жертву жестокого эксперимента. — Заебал, — грубо обрывает его Никола. Встает, и это движение мигом наполняет комнату угрозой. — Тебя спросили, как переключить твоего брата, всякую хуйню про нас мы уже устали слушать. Ответишь по делу или нет? — Я отвечаю по делу, — парирует Виорел, не двигаясь с места. Теперь они стоят друг напротив друга, разделенные лишь шириной стола. — Я убежден, что ваша система работает именно так. И Йован отказался проверять гипотезу, а бой вышел не таким, как я рассчитывал. Поэтому нет, я не могу ответить, сработает ли переключение на Траяне. Это лишь теория, — он поворачивается ко мне, игнорируя Николу. — Но ты спросил, что я думаю. — И ты думаешь, что, если Миодраг перестанет ненавидеть и бояться, это сработает? Я не смотрю ни на кого из них. И знаю, что выгляжу сейчас растерянным. Но мысли запустились и несутся теперь с собственной скоростью, сминая все на своем пути. И ничего я не могу с ними поделать. Скальпель. То, как он защитил меня от насилия внутри насилия. В первый раз. Хотя ничего обо мне не знал. И в каждый последующий. То, как я никогда, ни разу в жизни не думал о нем, как о палаче, после этого. То, как передумал кучу всего, про ненужность, использование, натуральное безразличие к человеку, которого незачем ломать, потому что можно просто иметь. Но никогда — про это. То, как он за шкирку выволок меня из мира, в котором мне не хотелось просыпаться по утрам. Не хотелось сражаться. Даже дышать. Мира, в котором я был телом, дергающимся лишь по инерции, по досадной случайности все еще живым. И показал, что я могу быть таким. И все равно быть нужным. Искусственный механизм, заточенный на предельную беспощадность. Собирал меня по кускам, хотя для его выживания было достаточно, чтобы я просто дышал. — Это может запустить цепную реакцию, — отвечает Виорел, его взгляд не отпускает меня. — Но узнать, сработает ли это наверняка, можно, только протестировав схему на вас. На единственной… аналогичной системе. Никола. Такой же, как Траян. Сильный. Жестокий. Подавляющий. Шакири видел его таким. Шакири выбрал его таким. И я, которого Шакири засунул к нему. Не для привязанности. Не для любви. Чтобы он подавил меня через страх и боль. Подчинил. И сделал своим идеальным якорем. Я чувствую, как горит лицо. Стыд? Ужас? Ослепляющая ясность? Никола хмурится, глядя на меня, делает шаг вперед, и его плечо заслоняет меня от Виорела: — Знаешь, в твоей стройной теории один большой проеб, — в его голосе — ни единой веселой нотки. — Потому что у нас все просто. Я люблю его. Он — меня. И никаких умных слов. Но про твоего психа-братана было интересно послушать. Спасибо. Все просто. Воздуха все еще нет. Мысли все еще кружатся вихрем, но среди них появляется твердая точка. Точка опоры. Палач, который был моим единственным щитом. Потому что выбрал не ломать там, где должен был выполнить приказ, как идеально запрограммированный солдат. Якорь, который встроился в задуманную цепь выживания, и продолжает работать. Я кристально ясно понимаю, как все было задумано. И знаю, как все на самом деле. Не потому, что меня сломали и подчинили, вписали в схему и я в ней теперь играю роль. Потому что мне так — хорошо. Потому что мне это нужно. После месяцев, лет, когда я кричал, и никто меня не слышал. После всей хуйни, что была в моей жизни, после необходимости все контролировать, думать за всех, постоянно просчитывать, разочаровываться, бояться и никому не верить... Возможность наконец-то перестать это делать, сдать этот ебучий контроль тому, кому я верю больше, чем самому себе — это не слабость. Не функция, отработавшая как надо, или наоборот, обеспечившая приемлемый сбой. Не подчинение. Это, блядь, счастье. Которое я выбрал сам, и которое у меня раз за разом пытаются отобрать. Великодушно “освободить”. Провести какой-то сраный тест, чтобы меня его лишить. А оно мне нужно. И хера с два я добровольно от него откажусь. И похуй, как это все называется в учебниках по биохимии, похуй, так похуй. — Я же говорю, вы можете считать как угодно… — начинает Виорел, но я перебиваю, резко подняв голову. — Деспот Шакири не гений. Он проебал свой эксперимент. Он, может, даже сдох, так этого и не поняв. Виорел с интересом приподнимает бровь, делает шаг назад. Я чувствую на себе взгляд Николы — тяжелый, оценивающий, напряженный от того, что я снова ведусь на всю эту хрень про эксперимент. — Он проебал его в тот момент, когда решил, что может быть еще один такой человек, как твой мудила-брат, — слова льются легко, потому что это правда, которую я только что выстрадал. — Он не создал суперсолдата для Ясина, потому что мы хуй клали на хотелки Ясина. И он не создавал якорь, потому что в клетке, куда он засовывал лабораторных крыс, оказались люди. Не алгоритмы, не функции, не наборы реакций. Живые, блядь, мыслящие люди. И мы друг друга выбрали. Со всем прилагающимся дерьмом, болью и… химией. Мы это сделали, а он проебался, потому что получил на выходе… Да нихуя он не получил, он в земле. И единственная реальная жертва эксперимента здесь — это Траян. Но Миодраг — тоже человек, живой и мыслящий. И раз там настолько хуевая схема, значит, он может просто взять и выключиться из нее, и все. На мгновение повисает тишина, в которой они смотрит на меня, а я ловлю ртом воздух, ощущая почти паническую потребность уйти. Больше не говорить. Не думать. Я все сказал. Никола отмирает первым, медленно, широко улыбается: — Красиво задвинул, а! Виорел переводит на него хмурый взгляд, потом на меня, его лицо становится каменным: — Ты думаешь, вы выключились из схемы? — Я думаю, мы ее сломали, — я отвечаю, не отводя глаз, и добавляю с нажимом. — Но ты можешь считать как угодно. — А если я все же прав? Что это программа? Что ты — ее ключевая часть? Я пожимаю плечами. — Значит, нам нравится эта программа. И мы не будем ломать ее, чтобы что-то там протестировать. — Да-а, охуенная программа, — тянет Никола. — И извини за беспокойство, мы засиделись, пора думать, как лечить твоего мелкого от страха. А это мы дома допьем, спасибо. Он подхватывает полупустую бутылку виски со стола и кивком зовет меня на выход. Я встаю. Чувствую странный, почти истерический подъем. Хочется орать. И смеяться. Хотя жизнь по-прежнему — адское дерьмо, и проблем выше крыши. Но одну я только что закрыл для себя, абсолютно, окончательно. — Спасибо, — я тоже говорю Виорелу, уже у дверей. — Это правда была очень ценная информация. Хоть и хуйня. И мы уходим. Какое-то время идем по улице молча. Холодный воздух обжигает легкие, но он чистый и свежий. И каждый вдох меняет усталость на облегчение. — Как он собирался проверять гипотезу-то? — внезапно спрашивает Никола, останавливаясь под фонарем. Он ничего больше не говорит про мою речь, но ему и не надо, я сам знаю, что он думает. Что он чувствует. Его взгляд говорит лучше слов. Я смотрю на его лицо. На бутылку в его руке. И улыбаюсь по-настоящему. — Всрато. И я послал его нахуй. Он улыбается в ответ, широко, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь. — Ну что, сразу лечить Миодрага поедем? Или все же сперва домой? — он делает паузу, прищуривается игриво. — Подоминирую над тобой. Или тебя. Или на тебя. Как правильно? — Сука, хватит, а? — я не удерживаюсь и смеюсь в голос. — Это не я, это он так сказал, — Никола качает головой, поднимая бутылку. — Виски будешь? Крутая штука. Хоть на что-то сгодился чемпион. Я качаю головой. И мы идем дальше, на этот раз соприкасаясь плечами.