No pasarán!

Когда я прихожу в себя, я быстро понимаю, где я. На мне широкие металлические наручники, плотно удерживающие мои руки прижатыми к койке. Кругом — огромное множество стремных предметов, один вид которых вызывает у меня тошноту. Я в месте, о котором до этого только слышал. И надеялся, что знание о его существовании останется просто знанием. Ненужной мыслью в голове, которая вскоре выметется оттуда, когда с гребаным Траяном будет покончено. Но вот я здесь. Надежно прикованный, без шанса выбраться, без возможности даже пошевелиться. В комнате, блядь, удовольствий. В животе противно тянет, похоже, побочная реакция на хрень, которая меня усыпила. Пробую повернуть голову, чтобы понять, Никола тоже здесь или нет. Удается не сразу. — Ты как? — он обозначает свое присутствие сам, похоже, заметив мое движение. — Дерьмово, — я тут же спрашиваю напряженно. — Тебя убили? Иначе как вообще его могли взять? Все же выворачиваюсь под нужным углом и вижу его. И от вида у меня сердце уходит в пятки. Он — в каком-то сложном механизме. Похожем на экзоскелет. И он его, видимо, надежно держит, потому что обычные наручники или даже цепи Траян на него надевать не рискнул. — По ходу, да, — отвечает Никола и продолжает. — Эта штука бьет током, когда я пытаюсь выбраться. Сильно. Я сломал руку. Или обе. Блядь. Мы в заднице, мы в такой заднице, и я боюсь представить, что с нами будет. А Никола не может выбраться, и… сука! — Я выберусь, — он говорит твердо. — Привыкну к току. И выберусь. Он не сможет, я понимаю с горечью. Траян наверняка задумывал эту штуку так, чтобы он не смог. — Блядь! — он орет, я невольно жмурюсь. — Нормально так трясет. Но ты не ссы. Я привыкну. Слышу шелест, потом стук. Он пытается вырваться из хватки этого механизма. И у него не выходит. — Кажется, и ребро тоже сломал, — он говорит сосредоточенно, когда звук его попыток стихает. Я пробую дернуться сам, но это бесполезно, тело приковано надежно. И никак мне не выбраться. — Не ломай себя, — я говорю, понимая, что это бессмысленно. Никола будет биться, будет пробовать, пока способен воскресать. — Я его урою, — он говорит твердо. Новый шум, новый стон. — Блядь! — Ты его пока не уроешь. Отдохни. Давай подумаем, — я начинаю. Но подумать мне не дают. Дверь распахивается с тихим скрипом, и я физически не могу увидеть, кто входит в комнату. Но я догадываюсь. — Ну вот, все в строю, — обозначает свое присутствие веселой насмешкой Траян. — Наконец-то можно поболтать. Не ожидал, что так рано встретимся… Хотя вру, ожидал. Знал наверняка. Мамочку, значит, захотели спасти? Ну конечно же. Так трогательно. Так предсказуемо. — И о чем ты собрался болтать? — я выплевываю гневно, меня жутко бесит, что я не вижу его блядскую рожу. — Ты на войну еще не опаздываешь? — Да, война… — он вздыхает. Слышу тихий стук его шагов по направлению ко мне. — Энергозатратное дело. Но я уже говорил, все можно совмещать, когда вы — это я. Поэтому прямо сейчас я займусь и важным, и интересным. Знаешь, что в тебе неправильно, Никола? — Во мне все охуенно, — Никола фыркает. Судя по звукам, которые доносятся до меня, он снова пытается вырваться. И это смешит Траяна. — Один только недостаток. Тебя еще не порешил. — Да-а… Ты прекрасен. Тебя нельзя убить. Нельзя отравить. Ты великолепно терпишь боль. И острая ярость — такое сильное оружие. Все, как у меня. Но ты слаб, — шаги вдруг меняют направление, похоже, Траян двигается теперь к Николе. — Ты глушишь такие чудесные качества. Зачем-то. А я покажу тебе, каково это — когда не нужно ничего глушить. Когда незачем контролировать. Я дам тебе свободу. И ты останешься со мной. Не потому, что Деспот так тебя запрограммировал. А потому что ты полюбишь свободу, которую я тебе даю. — Меня, знаешь ли, уже пытались перепрограммировать, — утомленно вздыхает Никола. — Твой брат чуть жопу не порвал… — А, Виорел. Он всегда был слишком мягким. Потому что он тоже несвободен. И его методы не сработали, да. А мои заработают, ты увидишь. Внутренности сковывает льдом. Траян еще ничего не сказал, не озвучил суть своей угрозы напрямую, но я уже ощущаю, что ничем хорошим для нас его затея не закончится. Мы связаны, мы в его лапах, и никто не прорвется сюда, чтобы спасти нас. Блядь! — Ты заебал уже нести эту хрень… — Да, ты прав. Я много болтаю. Пора уже просто взять и сделать. Траян снова шагает ко мне, подходит близко, и на этот раз я его вижу. Взгляд застревает на зеленом камне в его ухе, таком же холодном, как и его взгляд. Он протягивает ладонь, кладет ее мне на лоб, почти нежно. Я пытаюсь стряхнуть, но не получается. — Такой красивый. Идеальный, да? И ты не захотел его ломать. Красивые вещи хороши, когда служат долго. Я понимаю, понимаю… Он говорит тихо, смотрит сосредоточенно и не убирает руку. Беспомощность вперемешку с ледяным ужасом несется по моим венам. — Ты, сука, руки от него убрал, блядь… — начинает Никола, но Траян тут же перебивает, поворачиваясь к нему: — Нет, я не убью его, не переживай. И насиловать не буду. По крайней мере, пока, — он добавляет с едва заметной ухмылкой. — Потом, может, вместе оприходуем. Но пока я не собираюсь его портить. Просто сделаю его тем, чем он изначально должен был быть. Он вдруг исчезает из поля моего зрения, наклоняясь, а когда появляется снова, в руках у него катетер с длинной тонкой иглой на конце. Мой взгляд застревает на ней, тугой комок в горле не дает вздохнуть. — Тронешь, и я оторву твои руки, — мрачно обещает Никола. — Похуй, даже если они отрастут… — Ты ничего не сделаешь, — говорит Траян, аккуратно расправляя в руках длинный пластиковый шнур. — Эта конструкция так задумана, я на себе пробовал. Так что ты будешь просто смотреть. И учиться. — Что это за херня? — я спрашиваю, голос кажется незнакомым, дрожащим, хотя я и пытаюсь сделать его тверже. — Интересная вещь, — Траян говорит не мне — Николе. — Я введу — и все будет происходить в его голове. Тело останется целым, но там, внутри… — он поворачивается ко мне и смотрит с теплом, словно врач перед тяжелой операцией. — Никто не узнает, что будет, но для него это будет по-настоящему. Секс с толпой мужчин? Жуткие пытки? Ампутация? Кто знает, кто знает… Пусть будет сюрприз. Он прикрывает рот ладонью с картинным ужасом. Я пытаюсь не вестись на слова, он не сможет меня запугать, не сможет… Но где-то внутри ужас распространяется по телу, как черная дыра. Никто не доберется до нас здесь. Никто не поможет. Никола тут, рядом, и мне остается верить, что он придумает что-то, найдет способ. Которого я пока не вижу. Совсем не вижу. Блядь. Блядь! — Когда я выберусь, а я выберусь из твоей хрени, поверь мне, — спокойно, без намека на угрозу говорит Никола. — Я отвезу тебя очень далеко. Туда, где нет людей, где ничего нет. И замурую в стене. — Нет, — Траян покачивает головой. — Все будет не так. Я расскажу, как все будет. Ты посмотришь, как он мучается, — он снова подходит ко мне, присоединяет катетер к специально закрепленному пластиковому держателю на моей руке. — Ты будешь смотреть долго. Ты не будешь знать, что происходит с ним. Но будешь видеть, как ему больно. И он будет звать тебя. Умолять. Ждать, что ты спасешь, что освободишь. Прекратишь все. А ты ничего не сможешь сделать. Ни-че-го. И тебе будет очень больно. От этого бессилия. От вида его страданий. Очень, — я с ужасом смотрю за движением его рук. Короткие, механические действия. Укол иглы. Откручивание какого-то невидимого мне механизма. Нет-нет-нет. Че-ерт! — И ты будешь бороться, да. Долго, ты ведь сильный. Но в итоге ты сдашься. Тебе придется возненавидеть его, чтобы прекратить эту боль. А он — возненавидит тебя, за то, что не помог. За то, что его страдания не вызвали в тебе ничего, кроме гнева. И увидев этот гнев, будет бояться. И образуется идеальная петля. — У нас нет этой хрени, — я произношу, глядя, как жидкость лазурного цвета бежит по катетеру. — Ты можешь пытать и ничего не изменишь, ненавидеть мы будем только тебя. Ты так и не понял? — Я понял, что ты в это веришь, Йован, — усмехается Траян. Жидкость втекает мне в вену, и я стискиваю зубы от резкого жжения. — И он верит. И может быть, он возненавидит себя. Да, такое тоже может случиться. И значит, я ошибся. Но я думаю, все же нет, и он отдастся гневу, как и было задумано изначально. Но… увидим. Интересный же эксперимент, да? — Планета. Безлюдная, — обещает Никола. — Стена. Глухая. Готовься. — Наслаждайтесь, господа, — усмехается Траян. — А мне нужно в штаб, война на носу, как-никак. И он скрывается за дверью. — Я его урою, — сразу нарушает гнетущую тишину Никола. — Что-то чувствуешь? — Пока ничего, — я вздыхаю. Жидкость так и продолжает течь, но жжения больше нет. И никаких бредовых галлюцинаций пока тоже. Миодраг говорил, все реакции индивидуальные. Может, на меня вообще это все не подействует. Я не хочу, чтобы происходило нечто ужасное. И чтобы Никола это видел. Знаю, что все не сработает так, как уверен Траян. Но Николе будет больно наблюдать, как со мной происходит что-то страшное, тут Траян прав. Я не хочу, чтобы ему было больно. Я должен вытерпеть, если какая-то жесть все же начнется. Все внутри похоже на натянутую леску, ничего не происходит, но само ожидание — уже неподъемная тяжесть. — Если я начну… — я не знаю, какое слово подобрать. Мучиться? Агонизировать? Рыдать? Что, что будет происходить? — Закрой глаза. Не смотри, бля. — Я не буду закрывать глаза, Йован, — отвечает Никола. — Я не возненавижу тебя, он ебнутый. Я вздыхаю глубоко. Поджимаю губы. Ничего не происходит, в тишине между нашими репликами звук текущей по катетеру жидкости убийственно громкий. Нужно не думать об этом. Сосредоточиться на другом. Джордже знает, что нас взяли. Знает, где мы. Миодраг знает. Но что они могут, никто не сможет проникнуть в эту резиденцию — ни в открытую, ни тайно. Один раз Ясин сумел, и меня спасли, но второй раз он такое не провернет, не теперь, когда воздух между планетарным союзом и Глизе оглушающе пропах войной… Никто не придет. Господи… Слышу резкий звук, поднимаю голову. И внутри все подскакивает от облегчения. Экзоскелет разрушен, металлические пластины валяются на полу, а Никола стоит напротив меня, разминая руки. Похоже, кости у него уже срослись. — Слава Богу, — я вздыхаю. — Развяжи меня и вытащи эту хуйню, от нее пиздец как больно! Он шагает ко мне быстро, и я не сразу понимаю, что не так. Только когда он подходит близко. Тогда я вижу. Концентрированную ярость в его глазах. Ненависть. *** — Год, — он говорит, подхватывая с каталки рядом тонкий, остро заточенный нож. — Целый, блядь, год я смотрел. И пошел ты нахуй. Ты чуть не уничтожил меня. Я уничтожу тебя. Будешь страдать, как я, блядь, страдал. Сердце колотится где-то в горле. Что-то все же происходило… Когда я думал, что нахожусь в застывшем мгновении, что-то делали со мной, о чем молчит моя память. И мое тело. Но он видел. Он не закрыл глаза и наблюдал за всем. Год. Целый год. Господи Боже. Ощущение пугающее, дикое. Не вид ножа в руках Николы, а само осознание, что эта неведомая херовина вырубила меня на целый, блядь, год. И я понятия не имею, что происходило за это время. С миром. Со мной. Но что-то было, и это что-то… сломало Николу. Сломало его совсем… Потому что он смотрит на меня теперь так, как никогда не смотрел. Даже в Тюрьме, после явного приказа, за которым следовала угроза: откажешься — тебе же хуже. Он не боялся тогда, болт он клал на все угрозы, заставляющие его быть тупой марионеткой. А сейчас… он хочет этого сам. Он решил, что хочет именно этого. — Не надо, — я мотаю головой, глядя, как он подносит нож к моему животу, сосредоточенно выбирая место, куда бы его всадить. — Это не ты… — Думаешь? — Никола ухмыляется коротко. Холодное лезвие упирается в кожу. Тонкий надрез по груди и вниз, щиплющая боль, от которой тело тут же мелко дрожит. — Я не такой, да? Я такой. Потому что ты, блядь, делаешь меня слабым! И меня заебало! Вся твоя дурь! Вся твоя слабость! Я ненавижу тебя, и ты, блядь, это ощутишь! И он резко надавливает на рукоятку ножа. Это не выверенное повреждение, не то, что он делал в Тюрьме, он всаживает нож сильно и глубоко и сразу же чуть покачивает в ране. Острая невыносимая боль мгновенно растекается по всему моему телу, я сразу прокусываю губу, пытаясь не заорать, стон рвется сквозь стиснутые зубы. — Блядь… Он вынимает нож, кровь брызжет из раны тонкой пульсирующей струей. Мне хочется ее зажать, но руки по-прежнему связаны. — Никола, пожалуйста… Я не могу говорить, боль сжимает горло. Никола осматривает мое тело без кровожадности, словно патологоанатом, собирающийся проводить вскрытие. Мысль, что он смотрит на меня, как на труп, обжигает сознание. Год. Год наблюдения за моими страданиями. Год ушел у Траяна на то, чтобы переключить его. И значит, его все же можно было переключить… Лезвие снова вспарывает мою плоть, я до последнего пытаюсь сдержать слезы, но не могу, я не могу... — Хватит, пожалуйста… Это слишком больно, это словно раскаленный штырь в боку. Никола оставляет его там. — А помнишь, ты хотел, чтобы тебя отвлекали от боли трахом, Ристич? — он спрашивает и вдруг резко сдергивает с меня штаны. — Сейчас попробуем. Расскажешь, сильно ли тебя это отвлекло. Я почти не могу дышать, сознание вопит в ужасе. По тому, как распространяется боль, мне кажется, что он проткнул мне что-то жизненно важное. Липкая кровь брызжет на мою привязанную руку. Он рывком раздвигает мне ноги. Только от осознания, что ко всему прочему он мне сейчас еще и вставит, вот так, сквозь всю эту боль, добавит еще одну, губы непроизвольно начинают шевелиться в беззвучных “нет-нет-нет”. — Да ладно, Ристич, тебе ж нравится это. Нравится, когда тебя ебут и не жалеют. Потому что ты просто тело. Просто дыра. И был ей всегда. Поэтому я использую тебя по назначению. А потом понаделаю в тебе новых дыр и использую их тоже. От его слов кровь стынет в жилах. Он скалится хищно. И входит одним резким толчком. Мне кажется, пальцы сломаются от того, с каким усилием я развожу их в стороны. Это что-то невообразимо мучительное — когда он рвет все снизу, и нихрена это не отвлекает от ножа в бочине. — Блядь-блядь, перестань, хватит, пожалуйста… — я бормочу сквозь сжатые зубы, чувствуя тошнотворную смесь металла и соли во рту. Мне уже плевать, насколько жалко это все звучит, потому что это невыносимо, нестерпимо, невозможно выдержать. — Я не могу. Не могу… Он двигается. Я не знаю, почему до сих пор не вырубился от болевого шока, всего слишком много, слишком… Ристич. Сознание цепляется за этот крючок. Хотя я почти не могу думать, я проваливаюсь в боль и извращенное безумие происходящего. Но почему Ристич? Это он. Его тяжесть, его запах, его присутствие. Его голос. Его меняющиеся в движении татуировки, насмехающиеся над моим измученным положением. Он причиняет мне нестерпимую боль. Ножом. Как в Тюрьме. И зовет меня Ристич. — Блядь! — я хватаю воздух открытым ртом. Он меняет угол, вбивается сильнее, но нет ни грамма удовольствия, только всепоглощающая боль. Он тянет за рукоятку ножа, медленно вынимает его наполовину. И смотрит с удовлетворением в мое искаженное мукой лицо. Ристич. Тюрьма. Пытки, которых не было. Он никогда не хотел… делать больно. Это я слабый. Меня легко сломать. Он творит это сейчас со мной, и я ломаюсь, я прошу, умоляю, я захожусь в рыданиях и совсем больше не могу терпеть. Но он самый сильный человек, кого я знаю. И всего лишь год?.. — Ты сказал… перед морем… о том, почему не выпотрошил в первый раз. Что ты сказал? — Какая разница, что я сказал? Я выпотрошу тебя сейчас, — Никола обжигает мое лицо дыханием, снова толкается резко, я вскрикиваю и жмурюсь. — Потом вылечу. И еще порежу. Ты очень красивый, когда страдаешь. Он двигает нож так, что тот проталкивает новый путь внутри меня, я ору в голос: — Скажи! — Это было год назад, думаешь, я помню? Думаешь, я придаю значение, что я там нес для какой-то бляди? — Думаю, ты бы не забыл, — я произношу на сорванном выдохе. Он не отвечает, потому что его накрывает оргазм, громкий, дрожащий. Невероятно сильный, потому что моя мука — это нереально мощный афродизиак для него сейчас. Но я не чувствую его внутри. Потому что он надел гондон. Он всегда трахал меня в гондоне. Но потом перестал. Потому что мне этого хотелось. Ристич… — Как звали моего любимого бойца? — я спрашиваю снова. Я почти не могу думать из-за нестерпимой болезненной пульсации теперь в двух точках моего тела. — Иди нахуй, — Никола отвечает и тянется к столику. Берет с него еще один предмет. Металлический, по форме напоминающий фаллос, только на конце у него крюк. Слезы комком встают в горле от одной только мысли, что он засунет это в меня. Это было задачей в Тюрьме. Множество разных пугающих штук, призванных покалечить с максимальной эффективностью. Чистая, натуральная пытка. Ради боли. Ради страха. Ради ненависти. И он говорил, что ни за что в жизни не стал бы это делать. Что он не ебнутый и его не заводят страдания. Гондоны. Ристич. Предметы из Тюрьмы. Это не он. Не было никакого года. Это какой-то всратый шаблон, который сварганил Траян. Видимо, по тому образу, что сложился у него на основе рассказов Деспота Шакири. Возможно, были не только рассказы, но и видео. Все удивительно правдоподобно и детализировано. Это нихуя не Никола. — Он меня вытащит… — я произношу, глядя, как он взвешивает стремную штуку в ладони и одобрительно хмыкает. — Кто? — Никола. Он придет и… — Да вот же я, уже здесь, — он ухмыляется и двигается ко мне. Он не настоящий, все не взаправду. Кроме боли. Которая ощущается как реальная, которой слишком много, и будет еще больше, если он начнет терзать мои внутренности этим крюком. И умом я понимаю, что все именно так, как Траян сказал. Именно то, чего он добивается. И я должен терпеть, чтобы Никола не видел мои страдания. Я должен терпеть, но это невозможно. Просто невозможно. “Блядь, помоги мне, пожалуйста, помоги мне!” — орет мое сознание, когда новая боль врывается в мое тело. Но в этой нестерпимой агонии внутри моего разума ничем он мне не поможет. — Закрой глаза, не смотри, пожалуйста, не смотри, — я произношу, не зная, вылетает ли хоть один звук из моего стиснутого болью горла. — Не смотри! Господи, не смотри!