No pasarán!

Я так и не знаю, что именно произошло в резиденции Траяна. Передо мной — только разрозненные обрывки событий. Миодраг, которого Виорел наотрез отказался отправить в морг и зачем-то оставил в больничной палате. Мертвого, с огромной сквозной дырой в теле, сквозь которую виднелись клочья разорванных внутренних органов. И теперь он сидит с ним в палате, где открыл нараспашку все окна. Туда не решаются зайти скептически настроенные медики. Никто не решается. Он сидит там один. И молчит. Обо всем. Йован тоже молчал. Просто ушел. Сначала — в пустующую каюту, позже, когда корабль приземлился на Тигардене — в свой дом. И за все время своего присутствия на корабле Йован не проронил ни слова. Он выглядел целым, ни ран, никаких видимых повреждений. Но что-то было в его глазах — честное и пугающее, словно он прошел сквозь ад и вернулся, но ад вернулся вместе с ним. И этот отрубленный палец, который каким-то неведомым мне образом им удалось достать. Небольшой кусок мертвой плоти. Биоматериал, который я так жаждал. Просто обрубок, не пытающийся поглотить пространство вокруг, не стремящийся найти носителя, чтобы воссоединиться с ним. Ключ к восстановлению Кайлера. Мое сердце нещадно стучит от одной мысли об этом. Но не от облегчения. Я в панике. — Миодраг догадался бы, как с этим работать, — задумчиво говорит Срджан. — А я понятия не имею, бро. И все. Все. Миодраг мертв. Цена, которую мы отдали за то, чтобы раздобыть этот ебучий кусок запрограммированного мяса, оказалась слишком большой. Я не знаю, что делать, что думать, изувеченный труп на больничной койке, мой родной брат, которому ни до чего больше нет дела, и этот сраный палец — такой нужный, такой бесполезный. Кайлер… — Я буду стараться. Конечно, я буду, — Срджан обещает, и я верю, что он не сдастся, все мозги сломает. Но он никогда ничего подобного не делал. Он это не изучал, он не шарит. И шанс ничтожный. Все. Крах наполняет воздух вокруг ощутимым смрадом. Я чувствую, как надежда ускользает из рук, хотя пытаюсь хвататься, удерживать ее из последних сил. — Мы будем пытаться, — я говорю, цепляясь за руку Кайлера, горячую и опухшую от постоянных капельниц. — Я не сдамся. Но там что-то случилось, и Траян… он убил Миодрага. И не стал слабым. Мы ошиблись где-то. И все плохо, Кайлер, все так плохо, а ты… ты так мне нужен. Я так хочу, чтобы ты вернулся… Я прижимаюсь лбом к горячим пальцам и понимаю, что не могу больше сдерживаться. Волна, которую я так старательно давил все эти дни, прятал глубоко внутри, чтобы не мешала мне быть сосредоточенным, полезным, эффективным, теперь прорывается нещадно, и ничего я не могу с ней поделать. — Мы через столько всего прошли, чтобы теперь… вот так… Нет, Кайлер, нет… Я пропускаю через память все. Тюрьму с ее ужасами, лесной домик Петара, где Кайлер учил нас рыбачить, а Мирела делала из нас красивых прихожанок, нашу квартиру, в которую мы жадно несли все понравившиеся вещи, потому что они означали жизнь. Жизнь, которую мы выгрызли для себя, отвоевали у чертовой судьбы. Мы ее заслужили не для того, чтобы Кайлер теперь оказался здесь. На границе, за которой его просто не станет, если я не справлюсь, если не придумаю способ. Я просто не имею права облажаться, но от меня больше ничего не зависит, и долбаная беспомощность вытряхивает из меня злые слезы, сперва тихие, потом они становятся громче. Вымученные, надравные, и не могу я их сдерживать, я рыдаю в голос, так громко, что сперва звук кажется мне просто еще одним моим всхлипом. А потом я понимаю, что он другой. Протяжный писк одного из приборов, на котором зигзаг вдруг превращается в стремительную ровную линию. И сердце останавливается на миг. А рука самовольно нащупывает тревожную кнопку. Кто-то бежит, врачи, медсестры, робот с кардиостимулятором, еще какие-то люди. И меня даже не выводят в коридор, просто выталкивают, словно мебель, потому что я не чувствую и не соображаю. Он умирает. Миг. Всего лишь один миг. И его не будет больше. Никогда. И ничего не будет тоже. Никогда. *** — Ты разве не должен координировать оборону? — я спрашиваю, когда Ясин садится напротив меня в зале ожидания в госпитале. Я уже знаю, что Кайлера откачали, сердце снова запустили, все стабилизировали, но не могу заставить себя вернуться в палату. Мне больно. Мне чертовски физически больно от одной только мысли, по какой границе он прошел. Внезапная остановка дыхания. Которое в этот раз успели восстановить. Но это только начало. А мы до сих пор не приблизились к пониманию, как разбудить Кайлера, и пока мы ходим так далеко от этой ясности, его тело будет отказывать. Постепенно. Постоянно. — У меня для этого есть генералы, которых я назначил, — говорит Ясин мрачно. Разглаживает невидимые складки на своих черных брюках и заглядывает мне в глаза. — Мне рассказали. Как он? — Жив, — я говорю коротко. И тоже смотрю на него. — Пока жив. Но Срджан не сможет ему помочь. — Я могу собрать всех биоинженеров Тигардена… — начинает Ясин, но я перебиваю. — Но они понятия не имеют о том, какой это эксперимент. Миодраг занимался им, он мог бы… И я осекаюсь, видя, как тень грусти мгновенно оседает на лице Ясина. — Он все-таки был твоим другом, — я не спрашиваю, я утверждаю с пониманием. — Он был хорошим человеком, — говорит Ясин. — Хороших людей чертовски мало. — Он погиб, а Траян по-прежнему неуязвим, — я произношу отчаянно. — А значит, все было зря. И Кайлер… Мы ничего не можем сделать с этим биоматериалом. Лицо Ясина вдруг становится жестким, и он медленно поднимается на ноги. — Я его еще не видел, — он говорит. — Пойдем попрощаемся? И я иду за ним. Не потому, что хочу смотреть на труп, просто возвращаться в палату, где Кайлер только что тоже чуть не умер у меня на глазах, мне физически тяжело. Поэтому я прихожу вслед за Ясином в другую палату. Там нет проводов и датчиков, воздух там пропитан уличным холодом, а Миодраг накрыт тонким одеялом до самой шеи, и следы его раны надежно скрыты от посторонних глаз куском белой ткани. Виорел поднимает на нас глаза — в них нет тоски или боли, только недоверчивая напряженность. Словно мы прикажем сейчас прекратить это нелепое бдение, а он не собирается и будет с нами драться. Он ничего не говорит, когда Ясин подходит к изголовью кровати, недолго медлит, а потом касается ладонью волос Миодрага, убирая челку со лба. — Мне ужасно жаль, — он говорит не мне, и не Виорелу. — Что он так и не встретился с матерью. И я думаю, Виорел ответит. Что это Ясин во всем виноват. Что это его война, его стремление не подчиниться, пойти наперекор Траяну, одолеть его привело нас в эту точку времени и пространства. Не было бы этого, согласился бы Ясин изначально на роль марионетки — и Миодраг был бы жив. Боролся бы с бесконечными страхами, ходил бы на поводке, длину которого Траян бы контролировал, но был бы жив. Но Виорел не обвиняет. Он молча смотрит, как Ясин поправляет — сперва волосы, потом подтягивает одеяло — и наконец подает голос: — Может быть, еще встретится. Или уже встретился, — он сжимает губы в плотную линию и добавляет. — Он в тебя верил. Думал, ты его защитишь. И это — весьма жестокое, и столь же забавное утверждение в отношении мальчишки, который едва ли не вдвое младше Виорела. Который тоже не смог никого защитить, несмотря на всю свою храбрость и все свои боевые техники. — Я облажался, — признается Ясин. Не пытается спорить и защищаться, смотрит на Виорела с обезоруживающей честностью. — Я недооценил врага. И на мгновение повисает тишина. Виорел рассматривает Ясина, тот стоит перед ним словно верующий перед иконой в храме. И я вдруг остро чувствую себя лишним на распутье, где либо укоренится лютая вражда, либо два человека сумеют найти что-то объединяющее их в момент разрушающей сердце трагедии. — Я тоже его недооценил, — наконец произносит Виорел, так и не отводя глаз. — Думал, что могу его контролировать. Но, кажется, никто уже не может. И он вздыхает коротко, переводя взгляд на Миодрага, который выглядит предельно умиротворенно. Словно просто прилег отдохнуть. — Теперь мы знаем, — голос Ясина становится тверже. — И нужно искать слабое место. Пока он не ударил по нашим. Миодраг бы этого хотел. Виорел снова поднимает глаза, теперь в них живой, нескрываемый интерес, который вытесняет боль: — Я его уничтожу теперь. Не успокоюсь. Но да. Нужно найти слабое место. — И с этим у нас пока проблема, — я решаю тоже подать голос. — Если это не Миодраг с его страхом, то какие еще могут быть варианты? — О вариантах поговорим, когда все будут в сборе, — говорит Ясин и обращается к Виорелу. — Он ведь не нападет еще какое-то время? — Нет. Ты потрепал одну из его планет, а мы — его самого. Разозлили его. Но он не бешеный пес, он не набросится сразу. Он будет перегруппировываться. Размышлять. — Значит, и мы в это время будем размышлять. И… есть еще один человек, который очень помог бы нам размышлять, но он пока не может к нам присоединиться, — говорит Ясин, и я смотрю на него изумленно. — Но тот, кто научил Траяна всему, наверняка мог бы и нам подсказать, что не так мы делаем с попавшим к нам в руки биоматериалом. На этот раз губы Виорела трогает легкая, грустная улыбка. — Траян спрятал его надежно. Как он умеет. В могиле. Я застываю, чувствуя, как все внутри, что только начало приободряться от того, что Ясин нашел еще один неочевидный мне выход, падает под тяжелым, ледяным грузом. Ясин не двигается, только едва заметно приподнимает бровь. Виорел молчит пару секунд, а потом вдруг поднимается на ноги, поправляет помятую рубашку и говорит: — Как хорошо, что я его перепрятал. Он улыбается шире, и Ясин тоже не сдерживает улыбку. Сердце в моей груди долбится так часто, что вот-вот выпрыгнет. Похоже, прямо сейчас, на моих глазах эти два человека, которых в разное время я считал своими врагами, готовы объединиться, чтобы спасти Кайлера. И, Господи Боже, пожалуйста, пусть у них получится. У нас получится. Пусть хоть что-то наконец получится… *** Алиот Б-8. Крошечная незаселенная планета, не входящая в доминион. Не принадлежащая и не нужная никому. Потому что на ней ничего нет. Нечего брать, нечего захватывать, Траяну просто не интересен этот крохотный кусок почвы, закованный в вечные льды. И мы летим туда, потому что там в последние десять лет живет человек, который в свое время научил Траяна всем биоинженерным технологиям. И давно должен был умереть, забрав эти секреты с собой в могилу. Но он жив. Он есть. И он — мой главный шанс. — Скрой мой корабль от всех систем слежения, — сказал Виорел. — И бери с собой биоматериал. И я среагировал на его командный тон. И на его уверенность. И черт его знает на что еще — на то, что он не убил Йована, хотя имел кучу возможностей, и полез в пекло против собственного неубиваемого всесильного брата. Или во мне просто вопила потребность рискнуть всем ради крохотного шанса, что Кайлер сможет прийти в себя. Но вот я здесь, на несущемся сквозь космическое пространство корабле, с портативным холодильником, в котором плавает этот чертов палец — интересно, у Траяна уже отрос новый? Как это вообще у него происходит? Ясин тоже здесь, и это меня удивляет, но я в какой-то мере понимаю его. Я — его главное оружие, Виорел — вчерашний враг. Вряд ли он хоть что-то сможет сделать, если Виорелу взбредет в голову просто грохнуть меня по пути на Алиот. Или нас обоих. О самой нашей вылазке знает только Срджан, потому что Никола устроил из своего дома неприступную крепость из собственной воли, в которую соваться — себе дороже. А Срджан не полетел, потому что кто-то должен остаться с Кайлером. И все висит на волоске, который держит он. Виорел Альбе. Человек-загадка. Человек, потерявший брата, но всю жизнь бывший тенью другого своего брата. И никто из нас не знает, что на самом деле творится сейчас у него в голове. — Чезар Диаконеску — очень сложный человек, — он подходит к нам, нарушая напряженную тишину. — Он учил Траяна, думая, что это просто любознательный мальчишка. Но когда понял, к чему это привело… это сильно ударило по нему. — Ударило? — я хмурюсь. — С ума сошел, что ли? — Может показаться и так, — отвечает Виорел. — Но на самом деле, это не сумасшествие. Это осторожность. Предельная осторожность. — Траян считает его мертвым? — спрашивает Ясин. Это еще один кусочек в копилку образа и без того чудовищного человека. Траян хочет быть таким уникальным один. А значит, человека, который способен повторить эксперимент или научить кого-то другого, нужно было устранить. Никаких привязанностей, ничего святого — Да, — отвечает Виорел. — И так должно остаться. Я обещал Чезару, что Траян до него никогда не доберется. Но это была практически невозможная затея. Поэтому был выбран Алиот. Не самое пригодное место для жизни. Увидите. И уходит обратно к пульту управления кораблем. — Что это за планета? — я поворачиваюсь к Ясину. — Из того, что я слышал, там очень холодно. Ничего не растет, ничего невозможно построить, — он отвечает. — Я не знаю, как там вообще можно жить. Я вздыхаю глубоко. Это неважно. Он может жить хоть в открытом космическом пространстве, я доберусь до него и вытрясу, как можно восстановить Кайлера. Я это сделаю. Перед посадкой Виорел отключает автопилот, взлетной полосы на Алиоте, разумеется, нет, сажать корабль он собирается прямо посреди ледяного озера. Мы с Ясином становимся за его спиной, напряженно глядя, как белая громада векового снега разворачивается перед лобовым стеклом. Жуткое зрелище, от которого кровь мгновенно стынет в жилах. Одно неверное движение — и корабль просто впишется в лед, превратившись в груду искореженного металла. Я вижу свое отражение в стекле и понимаю, что мой ужас написан у меня на лице. У Ясина — нет, он умудряется даже в такой ситуации сохранять хладнокровие. Виорел так и вовсе выглядит предельно расслабленным, хотя ручное управление кораблем — это его скрытый талант, о котором вряд ли кто-то знает, я вот точно изумлен предельно. Я прикрываю глаза и молюсь, едва заметно шевеля губами. Ощущаю легкий толчок под ногами, затем еще один, пол подрагивает, резонируя, а потом все стихает. И я наконец открываю глаза. И понимаю, что все. Мы приземлились. И мы все еще целы. — Надевайте все теплое, что взяли с собой, — командует Виорел. — И от меня — ни на шаг. Я быстро натягиваю куртку поверх термобелья, обматываю шею шерстяным шарфом и накидываю капюшон поверх шапки. Забрасываю рюкзак с переносным холодильником с биоматериалом за спину и иду к шлюзу. Ясин подходит одновременно со мной, тоже укутанный в плотную шинель. Виорел в не сковывающем движения пальто выглядит так, словно решил прогуляться по зимнему Тигардену, а не сунуться в вечную мерзлоту. И мы выходим, сразу проваливаясь в кусачий, лютый мороз. Я делаю всего с десяток шагов и уже ощущаю, как ресницы покрываются инеем. Мы не разговариваем, но вокруг нас кружатся облачка пара, вырывающиеся изо рта во время дыхания. — Долго идти? — спрашивает Ясин. — Прилично, — отвечает Виорел. — И лучше не болтайте. Губы полопаются — будет больно. И мы больше не болтаем. Мы идем друг за другом, ноги то и дело увязают в снегу, дороги нет приходится просто двигаться след в след, и каждый шаг дается сложнее предыдущего. Мне кажется, что проходит вечность, и корабль, оставленный позади, скрывается из виду, когда я вдруг слышу жуткое рычание, раздающееся из вьюжного тумана передо мной. Морозная взвесь приглушает видимость, поэтому сперва я только полагаюсь на слух. А потом я их вижу. Собак. Или волков. Или смесь собак и волков. Что-то огромное, скалящееся, определенно генно-модифицированное, судя по размерам, расцветкам и разумной кристальной ясности в глазах. И их… не меньше десятка. Бля-ядь! — Спокойно, — Виорел останавливается медленно, мы замираем за его спиной. — Охранники Чезара. Не показывайте им свой страх, они его чувствуют. — Как, блядь? — я едва ли не вскрикиваю. Потому что я, черт побери, еще как боюсь и скрывать этот страх я не умею. На меня уже натравливали собак, я знаю, что это за дичайшая боль, а шприцы с обезболом остались на корабле, и мало они нам помогут, если эти здоровенные яростные твари возьмутся рвать нас на куски. — Они нас не пропустят, — не спрашивает, констатирует Ясин предельно спокойным и совершенно не вяжущимся с ситуацией голосом. — Да. Так задумано, — отвечает Виорел. — Чезар не ждет гостей. — И что делать?! — паника в моем голосе настолько отчетливая, что все ее слышат. И собаки тоже. Собаки, блядские собаки, да почему, почему мне так везет на них?! Виорел не отвечает, он вдруг двигается, мягким, скользящим движением, которое вообще непонятно как у него выходит именно таким, потому что лично у меня ноги вязнут в снегу по щиколотку. Но он словно не весит совсем ничего, и когда он отступает в сторону, одна из собак тут же бросается на него. Но не допрыгивает, он оказывается позади нее, наносит один-единственный удар, и та с визгом оседает на землю. И это срабатывает, как спусковой крючок для остальных. Они рывком несутся к нам. Паника скручивает мои внутренности тугим узлом, сознание вопит бежать что есть мочи, разум кричит, что нифига это не поможет, они догонят и разорвут меня раньше, чем я хоть на десять метров унесусь. — Не бойся, — говорит Ясин, не шевелясь, застывший словно статуя. Мне хочется в голос послать его нахуй с его блядским спокойствием, я едва сдерживаюсь. Виорел двигается. Я не понимаю, как это происходит, как ему удается опережать куда более быстрых, разъяренных животных. Но он вырубает нескольких так же, как и первую, и переключает внимание остальных на себя. И их все равно еще много. И некоторые видят угрозу не только в нем, но и в нас тоже. Одна отбивается от атакующей Виорела стаи и несется к нам. И это все. Я уже не могу даже заставить себя побежать, мои ноги словно приросли к этому сраному снегу, влипли в него, вмерзли. Я не могу пошевелиться, в груди все отчаянно дрожит, это не холод, это живой острый страх. Я не спас Кайлера, не помог никому, я просто сдохну сейчас под зубами этой бешеной твари… Которая вдруг резко тормозит, и комки снега вылетают из-под ее лап. Я открываю глаза, понимая, что крепко жмурился все это время. Собака, уже приготовившаяся к прыжку, вдруг припадает на переднюю лапу и издает скулеж, больше похожий на стон. Ее горячее дыхание, парящее клубами, бьет мне прямо в лицо. Сердце тяжелыми ударами застревает где-то у меня в горле. — Стой, — вдруг говорит Ясин. И делает один осторожный шаг вперед. И он смотрит не на пасть с клыками, а куда-то ниже, на переднюю правую лапу собаки. Там, среди спутанной шерсти, темнеет что-то мокрое, почти черное в мареве белого снега. Не просто грязь — рана. Глубокая, рваная, с воспаленными краями. Из нее сочится сукровица, замерзая сосульками на шерсти. — Лапу поранил, — говорит Ясин так спокойно, словно рассуждает о погоде. И, к моему неописуемому ужасу, опускается на корточки. Псих. Псих чокнутый, несется у меня в голове, но слова не достигают рта. Я просто застываю весь, готовясь стать свидетелем того, как Тигарден лишится новообретенного императора. Но пес не бросается. Он рычит, словно огрызаясь, но не пытается прыгнуть. Ясин, не торопясь, снимает толстую перчатку и медленно подносит руку к ощетинившейся клыками морде. Глаза пса прикованы к его лицу. Потом он делает движение носом, втягивая воздух, будто убеждаясь, что у этого человека нет оружия. Нет угрозы. — Ясин, бля… — я все же обретаю какое-то подобие голоса. Но он не обращает на меня внимания. Вокруг раздаются короткие, хлесткие звуки — Виорел продолжает вырубать остальную стаю в своей манере. Я на короткий момент поворачиваю голову, и вижу, как, укладывая очередную собаку отдыхать, он тоже задерживает взгляд на нас. На том, что вытворяет Ясин. — Сломался, — Ясин произносит почти медитативным тоном. — Сейчас тебя починим. Его рука медленно двигается к ране. Пес напрягается, рычит, скалит полную кинжалообразных зубов пасть. Я снова жмурюсь и всхлипываю, ужас топит меня с головой. И открываю глаза, когда слышу скулеж. Ясин уже работает. Инструментов у него, разумеется, с собой нет, поэтому он просто орудует на удивление ловкими на таком лютом морозе пальцами. Вытаскивает из раны вмерзшие осколки льда и какой-то темный, острый мусор. Его движения терпеливые и сосредоточенные, я ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд. В конце концов, он отламывает кусок чистого льда и проводит им по ране, обезболивая и очищая. Проходит, наверное, минуты три. Три минуты, за которые я почти не дышу, стою и трясусь, прижимая рюкзак с холодильником к груди, будто щит. Рычание пса вдруг сменяется на прерывистое сопение. Он опускает голову и тыкается массивной мордой Ясину в ладонь. Тот в ответ снимает с шеи свой шарф, не задумываясь, забинтовывает лапу пса, завязывает узел и осматривает результат своей работы. — Готово. Скоро будешь как новый. Он поднимается на ноги. Пес делает шаг назад, он больше не смотрит на нас, как на добычу. В этот же момент отступают и те, кого еще не успел вырубить Виорел. Обступают своего раненого сородича, обнюхивают его перевязанную лапу и, бросив на нас последний взгляд, скрываются в снежной пелене, оставляя в память о себе только цепочки темнеющих на снегу следов. Я жду еще мгновение. А потом меня прорывает: — Ты ебнутый вкрай! Он тебя мог порвать! — Он сломался, — пожимает плечами Ясин. И меня бесит эта его непробиваемость, и поступки, которые я не могу предсказать и объяснить. То, как он взял на себя первый удар Мирче. То, что сделал сейчас. Я поворачиваюсь к Виорелу, надеясь, что он найдет нужные слова, чтобы донести, какой это был ненужный и совершенно безумный риск. Тот стоит молча, слегка наклонив голову. Выражение на его обычно бесстрастном лице какое-то нечитаемое. Словно он что-то там внутри себя думает и переоценивает, но нам об этом говорить не собирается. А вот меня теперь, когда ужас отступил, уже не остановить: — Он нас обоих мог убить! Сожрать! — Я смотрю, как Ясин спокойно вытирает окровавленную руку о снег и надевает перчатку. И выглядит так, словно один из своих приборов починил, а не сунулся к генно-модифицированной убийце. А когда поворачивается ко мне, говорит устало: — Ему было больно. Он просто не умел сказать словами. И что-то щелкает внутри меня. Что-то о чем я никогда не задумывался среди всего дерьма, что свалилось на меня, на всех нас, среди бесконечных мук — физических, моральных, сводящих с ума постоянно, методично. Он человек, блядь. Он пожалел животное, которое могло его убить. Наивно, глупо, рискованно, но сострадание в нем перевесило явное осознание опасности. Он возглавил империю, взял на свои плечи ношу, которую не каждый взрослый человек способен вывезти. Готовится к войне с чудовищем, которое растоптало и перемололо куда более взрослых и крепких парней. И я понимаю вдруг остро. Что та его жизнь, о которой мы ничего почти не знаем, детство в доме блядского дельца Корбана, общение с чокнутым Ненадом, неведомые нам нравы Глизе — не испортила его. Не сломала. Она его закалила по-своему и сделала во многом сильнее нас всех. И возможно, “Геминиус” действительно придется пересмотреть свой анализ, когда все закончится. Потому что я сам прямо сейчас ощущаю, как что-то ломается во мне — насквозь эгоистичном, думающем только о себе и немногих близких мне людях. Ломается и вопит, что можно по-другому. Если смотреть на него. И я смотрю в его сосредоточенные синие глаза, но спрашиваю не его: — Далеко еще? — Порядочно, — отвечает Виорел. — И нужно идти, пока не замерзли. Но собак больше не будет. Он говорит это таким тоном, словно дает понять, что будет что-то другое. Страх снова вспыхивает во мне новым, опасным чувством. Но нужно идти. Мы здесь, чтобы дойти, у нас нет другого выбора. Ясин плотнее кутается в шинель, кивает, давая понять, что готов продолжать путь. Но Виорел не двигается сразу, еще какое-то время он не спускает с Ясина глаз, а потом разматывает собственный шарф и протягивает ему.