No pasarán!

Йован навоевался. Так сказал Никола. И именно так я себя и чувствую. В те моменты, когда фантомная боль не напоминает о себе, охватывая мои внутренности. Мы наконец-то вернулись домой. Я хожу из комнаты в комнату, словно призрак, не зная, где найти место, чтобы остановиться. Думаю о Миодраге, который наконец решился перебороть свой страх, чтобы помочь нам. И это оказалось бессмысленно и бесполезно. Это оказался не тот ключ. О раздобытом биоматериале, который теперь далеко и я даже не знаю, сыграл ли он свою роль. И узнаю, только если Кайлер придет сюда сам, чтобы посмотреть, каким я теперь стал. Тогда пойму, что все было не зря. Пока что — все зря. Все, вообще все. Мы мучились, мы страдали, я пережил адскую боль, дикую грязь, и все, что осталось — это память о том, чего не было, но оно было. Оно все еще здесь, со мной, и я не знаю, куда от этого деться. Тишина давит. Руки снова дрожат. Я наконец оседаю на диване в гостиной, все еще в засохшей грязи, не в состоянии больше сделать ни шагу. Никола ждет. Не допытывается, не пытается меня трогать, трясти, выспрашивать. Просто ждет. Настоящий. Не из больного видения. Не чудовище с ножом в руках. Человек, который всегда меня слышал. — Там был ты, — я произношу, не глядя ему в глаза. Я смотрю на ошметки, въевшиеся в мои штаны — все надо снять, выбросить, сжечь, уничтожить, но у меня совсем нет сил. — Как в Тюрьме. Он делает один короткий шаг и замирает. Он всегда становится осторожным, когда мне плохо. Непривычным, но это не пугает. Тот, что пугал меня, был резким и жестоким, он смеялся над моей болью. И поэтому я осознавал, что он не настоящий. — С ножом, — раньше я никогда бы не рассказал. Не признался бы. Подумал, что лучше умереть внутри, чем показать себя настолько слабым и жалким. Я не хочу умирать. Помоги мне, помоги… — Ты меня резал. По-другому. Больно. Так больно… Еще один короткий шаг. Он не спускает с меня глаз. Я на него не смотрю. Не могу. Вцепляюсь в рукава спецовки, которую он дал мне взамен моей, пытаюсь вздохнуть. — И трахал, — я не вижу, я по неуловимому движению воздуха чувствую, как он вздрагивает. — Резал и трахал. Одновременно. И вставлял. Все те вещи. Все… Я больше не могу подбирать слова, и не могу молчать, мне кажется, что если я не скажу, я просто свихнусь, хотя, может быть, я уже, раз говорю о таком, этого ведь не было, это не взаправду, но почему так больно?.. — Много раз. А потом позвал других… Рагила. Гору. Еще кого-то. Я не видел. И они все тоже… Следующий шаг длинный. Он опускается на колени у моих ног. Кладет руки на мои ладони, и я все еще не могу поднять на него глаза. — Блядь. Блядь… Это был не я. Йован? — он покачивает головой, и я спешу сказать: — Я знаю! Он звал меня Ристич. И он не сказал… Не ответил на вопросы. Он не знал. Но он это делал. Это было… — Бля-ядь, — он не пытается меня схватить, сгрести, обнять, или что там положено делать в такие моменты, да и откуда ему знать, таких моментов ни у кого не бывает обычно. И не пытается переубеждать. Он просто крепко сжимает мою руку и продолжает стоять на коленях. — Я пытался вырваться. Прорвать этот ебаный ток, добраться до тебя. — Я знаю, — вырывается у меня как-то до противного тонко, и все тело вздрагивает. — И этого всего не было. Но… мне больно. И я чувствую себя использованным. Грязным. Таким грязным. И это все. Все, что можно выдержать. Все, что невозможно сохранить внутри, потому что оно прорывается, и ничего я не могу с этим поделать. И когда Никола поднимается на ноги, я закрываю глаза, жмурюсь крепко, боясь увидеть, боясь узнать, что сейчас в его взгляде. Боюсь почувствовать ту боль, что он уже испытал, глядя на меня там, а теперь я возвращаю ее ему своими признаниями. — Вставай, — он вдруг говорит так резко, что я невольно открываю глаза и задираю голову. Он скидывает на пол свою порванную робу, открывая карту свежих шрамов, синяков и ссадин на своем теле. Воздух застревает в горле, разум мгновенно вспыхивает одним бесконечным “Нет!”. Я не могу сейчас, я не хочу сейчас, я не уверен даже, что в ближайшее время сама мысль об этом не перестанет отзываться во мне живой ноющей болью. И я мотаю головой, даже не задумываясь, каким испуганным, должно быть, сейчас выгляжу, и вжимаюсь в спинку дивана всем телом. Но он не смотрит на меня с похотью, в его глазах нет огня. И жалости тоже нет. Есть серьезность, совсем несвойственная ему. Сосредоточенность человека, который никуда не уйдет даже после всех моих слов. Моего человека. — Душ, — он говорит не терпящим возражения тоном. — Живо. И все же касается, поднимая меня с дивана, неожиданно мягко после жесткости его слов. И я киваю молча, в голове — вата. Я позволяю подтолкнуть меня в сторону ближайшего санузла. Смотрю, как он включает воду, регулирует температуру — горячую, почти обжигающую. Пар мгновенно заполняет кабину. — Раздевайся, — Никола командует и сам стряхивает с себя остатки одежды. Я ощущаю панику от того, что он сейчас увидит меня голым. После всего, что было. Не с ним. С другим ним. И не было, на самом деле. Но все равно… Пальцы не слушаются, не могут справиться с застежками. Я беспомощно дергаю молнию на спецовке. Никола вздыхает, коротко и без раздражения, отводит мои руки в стороны и сам все расстегивает. Потом так же методично, без единого намека на эротизм происходящего, избавляет меня от штанов с трусами. Грязная, противная одежда падает на пол, он пинком отпихивает ее в сторону: — Выбросим к херам, глаза б мои ее не видели. И заталкивает меня под струи воды. Горячее бьет по коже, я вздрагиваю — слишком много сразу, слишком неожиданно. Жмурюсь, прислоняясь лбом к прохладной кафельной плитке, пытаюсь просто дышать. За шумом воды я не слышу, как Никола заходит следом, просто чувствую его прикосновение к своим плечам. Я вздрагиваю инстинктивно, он удерживает крепко. — Стой, — низкое и спокойное, звучит у самого уха. — Это я. Здесь и сейчас. И ты увидишь разницу. И, блядь, запомнишь. И он начинает тереть. Жесткой мочалкой с пахнущей хвоей мыльной пеной. Он трет мне спину, плечи, шею, стирает к херам слои пота, чужой крови и нестерпимого ужаса. И делает это с такой яростной сосредоточенностью, словно не грязь смывает, а сами воспоминания о кошмарных прикосновениях в той блядской комнате. — Сейчас, — его голос чуть приглушен шумом воды. — Все смоем. И останется только мое. Ничего больше. Я не смог там. Не успел. Но, блядь, я все исправлю. Прямо сейчас начну. И исправлю. Ты мне веришь? Он сопровождает каждое слово интенсивным, почти болезненным трением. И странным образом это работает. Его прикосновения жесткие, в них нет нежности, но это другая жестокость. Это — обычный он. Умеющий быть нежным, когда надо, и знающий, когда не надо. Сейчас — не надо. Сейчас только его стальная уверенность может вытеснить ад, который Траян поселил в моей голове. И он это понимает. Он хочет меня очистить. От всей этой извращенной грязи. И я хочу, чтобы он это сделал, потому что я могу не справиться сам. Он разворачивает меня к себе. Я не открываю глаза, боюсь увидеть что-то в его взгляде. Но он просто берет меня за подбородок, поднимает лицо под воду, чтобы смыть пену со лба. — Открой глаза, Йован, — теперь он не приказывает. Просто говорит. Я открываю. Водяные струи застилают взгляд, но я его вижу. Он серьезный, усталый, но абсолютно спокойный. Он тоже пережил там ад. Ад от вида моих страданий, о сути которых он даже не подозревал, но теперь я ему рассказал. И этот ад теперь у нас тоже один на двоих. И в этом аду Никола не смотрит на меня как на жертву. Я просто его парень. Который подкинул ему задачу, сложную, но не невыполнимую. И в этом его отношении странный, но такой нужный мне покой. Никола намыливает мочалку снова и начинает тереть мне грудь, живот, руки. Основательно, без суеты, не обходя ни единого участка кожи. Он словно показывает и мне, и себе самому, что это — все то же тело. Которое он трогает, и нет никаких табу, никаких участков, отмеченных чужим насилием. И он будет прикасаться. Как раньше. Как всегда. Он просто отмоет, и все будет как прежде. Не сразу. Но я забуду. Как забыл с ним все, что так долго было пыткой для моего разума. Он проведет меня через это. Мне просто нужно идти вслед за ним. Когда он опускается на корточки, я на мгновение застываю. Сглатываю нервно, не зная, что теперь, что я должен делать. Но он просто берет мою ступню, ставит ее себе на колено и принимается тереть мочалкой с таким же усердием, с каким чистит оружие. И напряжение внутри начинает таять. Не потому что прикосновения стали мягче. А потому что в них — в каждом из них — нет ничего, что было там. Совсем ничего. И я подставляю лицо под воду и отпускаю себя. Он может увидеть. Может догадаться, понять шестым каким-то чувством, но мне надо. Не могу я сдержаться. Тяжелый груз в груди уходит, когда меня прорывает впервые в жизни от этой простой, кристально чистой мысли. О его заботе. О том, что со мной сделали страшное, но я его, он отмоет меня и все исправит. Не успокоится, пока не исправит. Он встает. Я все еще надеюсь, что вода скрывает следы моей слабости, хотя мне и не важно. Он выливает в ладонь шампунь, намыливает мне голову до пушистой белой пены, массирует волосы пальцами. И это так… нормально. Буднично. Я закрываю глаза, и последние осколки острой паники утекают в слив вместе с водой. Никола наклоняет мою голову, тщательно смывает шампунь. Потом перекрывает воду. Резкая тишина оглушает, но она другая. Не болезненно-шокирующее пространство для жутких мыслей. Чистота. Никола выталкивает меня из кабины, вручает огромное махровое полотенце и говорит: — Теперь трись. Сам. Я начинаю вытираться механически, кожа горит, но теперь ощущается чистой. Никола стоит под душем еще несколько минут, смывая с себя остатки битвы. Потом выходит, тоже быстро промахивает полотенцем по телу и надевает чистые штаны. Подходит ко мне, пока я все еще вожу полотенцем по сухой уже коже, забирает его у меня из рук и грубо проходится им по моим волосам, заставляя их встать дыбом: — Все. Чистый. Теперь спать. Он не спрашивает, хочу ли я. Смогу ли я. Просто берет за плечо и ведет в спальню. Откидывает одеяло, толкает меня на прохладные простыни. Потом гасит свет, обходит кровать с другой стороны и укладывается рядом. Не обнимает. Не тянет к себе. Просто ложится на живот рядом и кладет руку мне на грудь поверх одеяла. Тяжелую, теплую, неподвижную. — Я здесь. Если еще захочешь поговорить, — он начинает в темноте. — Но лучше поспи. Завтра новый день. А этот — все. С концами. И ничего не вернется. Никого к тебе не подпущу. И в голову твою никого не пущу больше. Там только для меня место. Для настоящего меня. Я молчу. Прислушиваюсь. К биению его сердца. К реальности его кожи, шуму дыхания, его простому, грубому присутствию. И страх не исчезает навсегда. Но прямо сейчас, под тяжестью его руки и в тишине, которую он создал вокруг меня просто тем, что находится рядом, ему нет места. *** Холодный блеск металла. Скрежет чего-то, входящего не туда и не так. Нечленораздельный смех — не Николы, но из его рта. Давящая беспомощность. И самое страшное — молчание. Я не кричу, не борюсь, я позволяю всему происходить. Потому что не могу остановить. Потому что должен молчать. Я просыпаюсь не с криком, а с тихим, беззвучным вздохом. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в виски. Лежу, уставившись в потолок, и пытаюсь нормально дышать. Никола рядом, спит, раскинувшись на животе, и его рука все еще лежит у меня на груди, тяжелая и расслабленная. Я не разбудил его, потому что не было крика, не было резких движений. Только тихий ужас. Но его теперь нет. Он ушел вместе со сном. Есть тепло. Горячее, живое, растекающееся по моему боку там, где мы соприкасаемся. Он здесь. Настоящий. А там — не он. Свет пробивается в комнату сквозь ветки растущего за окном дерева, рисует на плечах и лице Николы замысловатые тени. Я смотрю на него. На расслабленные черты, на чернильные линии татуировок, сквозь которые проглядывают редкие островки светлой кожи. Тишина теплая и правильная, и мир в ней снова ощущается реальным. И чувства становятся реальными тоже. Здесь, под тонким одеялом, где я все еще голый после вчерашнего душа, тело кажется гиперчувствительным. И это обволакивающее тепло, которое Никола создает просто своим безмятежным присутствием рядом, воспринимается не как угроза. Как приглашение. Попробовать и понять. Как теперь все будет. Мне так хочется, чтобы все просто было как раньше… Я медленно, боясь нарушить тишину, поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Его дыхание ровное и глубокое. Я приподнимаюсь на локте и просто смотрю. Пытка. Для нас обоих. Которую я перенес, а он увидел. И узнал, потому что я не смог промолчать. Траян хотел разрушить нас. Но он не знал, что нас невозможно разрушить, потому что все, что он думает о нас — это бред его сумасшедшего разума. Это ничто. И нас не стереть. Я наклоняюсь — движение, в котором больше потребности, чем желания, — и прикасаюсь губами к плечу Николы, прямо у основания шеи. Кожа там особенно горячая. Живая. Он не просыпается сразу. Я повторяю, двигаюсь губами чуть ниже, чувствуя биение пульса. Потом мягко касаюсь ключицы, задерживаюсь там. Он вздыхает глубже, его рука на моей груди шевелится. Он приоткрывает глаза, сперва смотрит сонно, потом его взгляд фокусируется на мне. В нем нет ни удивления, ни вопроса, только медленное осознание. Я не говорю ни слова. Просто смотрю ему в глаза, а потом двигаюсь и целую его в уголок рта. Он отвечает. Не сразу, словно давая мне время передумать. Но когда я не отступаю, он размыкает губы, и поцелуй выходит теплым, сонным, без намека на бешеную страсть. Его рука скользит на мою шею, пальцы путаются в волосах. И это совсем не про контроль. Не про то, о чем все талдычат без конца. Потому что все совсем по-другому. И он тоже мой. В его бесконечных “Бери, если нужно”, “Тебе нравится?”, “Скажи, чего хочешь”. Он такой же мой, как я его. И это то, о чем в жизни бы не догадался Траян, создавая свой фантом из единственно понятных ему вещей — унижения, грубости, боли. Он ничего не знает о нас, он не мог даже предположить, и поэтому его иллюзорный монстр не сработал. Мы здесь, мы вместе. А оно… пройдет, как все проходит. Когда-нибудь. Мои руки сами тянутся к нему, и мы целуемся медленно, как будто впервые. Я вожу ладонями по его бокам, ощущая под пальцами ребра, шрамы, твердые мышцы. Я не сравниваю, не изучаю, здесь, где мои руки свободны — я просто хочу его всего чувствовать. Никола позволяет. Отвечает на поцелуи, дает понять, что все мне можно. Потом его рука ложится мне на спину, двигается ниже, к бедру — нежно, почти неуверенно, словно он опасается сломать эту новую хрупкую реальность. Я отодвигаюсь на мгновение, стряхиваю одеяло в сторону, потому что оно теперь кажется мне помехой. Глаза Николы темные и серьезные, он видит мое желание, но видит и тень в глубине моего взгляда. — Будем медленно, — не приказ, не вопрос, просто подтверждение. Как надо. Как правильно. Он садится, обнимая меня за поясницу, и мягко прижимается губами к моей ключице. — А если не понравится — совсем не будем. Да? Я киваю, не в силах говорить. Да. Медленно. Будем пробовать. Я хочу вернуть себе себя. И его. И вообще все. Он продолжает целовать меня. Не только губы. Плечи, грудь, живот. Каждое его прикосновение словно беззвучно кричит “Это я”. Я здесь. И никого больше. Когда его губы касаются внутренней стороны моего бедра, я невольно вздрагиваю. Но не от страха. От чего-то сильного. Переполняющего. Безраздельно моего. Он берет мой член в рот, без спешки, глубоко и влажно, и все внутри меня переворачивается от контраста — того, что еще бьется пульсирующей точкой в моей памяти и того, как он обращается со мной на самом деле. Нет боли — подавляющее, захватывающее каждый нерв тепло. Нет насилия — не от него. Я вскрикиваю, хватаюсь за простыни, запрокидывая голову. Это слишком хорошо. Слишком чисто, слишком правильно, чтобы выдержать. Никола поднимает голову, его губы блестят. Он смотрит на меня тяжелым, полным понимания взглядом. Потом медленно поднимается вверх по моему телу, снова целует, делясь вкусом. Его рука проскальзывает между моих ног, ладонь ложится на то место, которое в моем кошмаре рвали крючьями. И я замираю. Сжимаюсь весь. Дыхание перехватывает. И мне не больно прямо сейчас, но память все же вспыхивает, живая и острая, и я пытался прогнать, и нет, нет… — Дыши, — Никола говорит тихо, у самого моего рта. — Это в голове, Йован. Только в голове. И мы прогоним. Обещаю. Не останется ничего. И его прикосновение не похоже ни на что. Он просто держит руку там. Не пытается проникнуть, ворваться. Просто держит. — Он ничего ведь о нас не знает, да? — его голос звучит как мантра, его рука чуть покачивается, едва заметное движение большого пальца, не внутрь, вокруг, снимая спазм. — Только рука. Моя. Ничего больше. И я пытаюсь дышать, но в глазах темнеет. Образы всплывают: не тело — холодный металл, бездушный инструмент, боль, разрывающая на части… А если я все же никогда больше не смогу? Паника топит, я снова задыхаюсь. — Йован, — голос Николы возвращает меня, резкий, как кнут, выдергивает из беспощадно атакующей тьмы. — Держись за меня. Сейчас. И я послушно обхватываю его плечи руками, сцепляю их у него на шее. Держусь. Он так и не убирает руку, но чуть приподнимает меня, усаживает так, что наши лица оказываются друг напротив друга. — Смотри на меня, — он произносит, и наши взгляды сталкиваются. — Я Никола. Я тот уебан, который тебя резал. Помнишь, как я это делал? — Да. Мне было больно, не могло не быть. Но мне не было страшно. Все заканчивалось быстро. — А помнишь, почему я звал тебя Ристич? — Потому что знал уже одного, — я усмехаюсь нервно. — И нас слишком дофига в твоей жизни. Ты так сказал. Одни сплошные Ристичи. — Да-а… И все еще дофига. А помнишь, почему перестал? — Я не знаю. Взял и перестал, — я бормочу ему в губы, прикрываю глаза. Его рука все еще там, не двигается, просто присутствует. Я тоже вожу ладонями по его спине. Потому что можно. Тот, из кошмара, не существует, я ни разу до него не дотрагивался… — Потому что ты Йован. Не какой-то там Ристич, не один из многих. Ты Йован. Один такой. Мой. А помнишь, почему ты стал звать меня Николой? — Потому что у тебя длинная фамилия, хер выговоришь, — я усмехаюсь невольно. И дальше говорю как будто в трансе. — И я тебя любил. Боялся, что уйдешь. Хотел с тобой жить. — Да-а. Ты хотел со мной жить. И я никуда не ушел. Я вытащил тебя из этой блядской комнаты. Чтобы ты со мной жил. Вот тут. И я орал там, хотя ты и не слышал. Потому что этот уебок влез тебе в голову. И за это я оторву голову ему. Но это потом. А сейчас скажи, где ты? — Дома, — я отвечаю быстро. — С кем ты? — С тобой. — Да. Со мной. И ты молодец. Ты догадался. Что там не я. А здесь я. И ты со мной. Все. Все, Йован, ты со мной. И рука… чья она? — Твоя, — я произношу, чувствуя, как паника отступает под безжалостным натиском фактов. Он. Настоящий. Его глаза, его руки, его запах, его голос. Все это вытесняет кошмары из моих мозгов. Все это здесь, и он знает, как нужно, он покажет, научит, он все вернет. — Моя, — он кивает, не отводит глаз. — И я ее уберу, если ты скажешь. Ты же знаешь? — Да. — Мне убрать? — Нет, — я произношу чуть слышно. — Сделай. Как обычно. Я хочу. Чтобы снова было это. Не то, другое, нестерпимое. Это. То, что нравится мне. То, что он делает идеально. И он не спорит, не переспрашивает, не уточняет. Хотя я знаю, он остановится, если хоть на мгновение увидит, что что-то идет не так. Но пока он приподнимается, снова ловит мой взгляд, и так, не отрывая глаз, входит. Без резкого рывка, без попытки пробить сопротивление. Просто каждый осязаемый миллиметр бесконечного контроля. Постепенно, неумолимо, пока его член не оказывается внутри меня полностью, и мы оба не замираем, соединенные, дыша в унисон. Потом он двигает нас, так и оставаясь во мне, пока я не оказываюсь на спине, а он не ложится сверху. И боли нет. Есть привычная, растягивающая полнота. И его взгляд, пригвождающий меня к реальности. — Сейчас привыкнешь, и я сделаю тебе хорошо, — его голос хриплый от напряжения, от того, как он сдерживается. — Ты кайфанешь. Как всегда. Я уж постараюсь. И все у нас будет заебись. Да? — Да, — я выдыхаю тихо, цепляясь за его плечи. И он начинает двигаться. Медленно. Так медленно, что я чувствую каждую мышцу его тела, каждое изменение угла. С каждым толчком он словно переписывает все, утверждает, что вот так. Так все должно быть. Так все было раньше и будет теперь. С ним. Всегда. Глаза заволакивает беззвучно. От облегчения. От осознания. От благодарности. За то, что возится со мной, показывает, что я все еще могу. От неподъемной тяжести всего пережитого, которая стремительно тает под его терпеливым напором. Я пытаюсь отвернуться, но он протягивает руку и удерживает мое лицо. Наклоняется, не прерывая ритма, проводит губами по моей щеке и утягивает меня в соленый, неспешный, невероятно настоящий поцелуй. Я обнимаю его за шею, притягиваю совсем близко, утыкаясь лицом ему в плечо. Теперь я могу дышать его запахом, слышать, как его сердце бьется в унисон с моим. И под этот ритм, под осознание, что ужасы в моей памяти совершенно не похожи на происходящее сейчас и все, что когда-либо происходило с ним, под эту абсолютную безопасность его движений последние призраки развеиваются. Я не забываюсь в страсти. Не глушу болезненные мысли физическим удовольствием, как делал прежде. Я просто… возвращаюсь. В свое тело, которое принадлежит только мне и ему. И каждое движение, каждый стон, каждое сокращение мышц — оно мое, наше, не насильственное, не навязанное. Выбранное. Когда оргазм накрывает меня, это не взрыв, это мучительно долгое извержение. Я кричу в его плечо, он тут же следует за мной, сдавленно выдыхая “Йован”, и его тело на миг обмякает на мне всем весом, прежде чем он перекатывается на бок. И мы лежим, прижавшись лбами друг к другу. Просто дышим и ничего не говорим. Нет нужды. Воздух в комнате больше не вибрирует страхом. Только тишина, покой и знакомый запах. Наш. Потом Никола тянется к тумбе, вытаскивает из ящика чистое полотенце и вытирает сперва меня, потом себя. И снова ложится, накидывая на нас одеяло. Он больше не спрашивает, как я. Просто обнимает, прижимая к себе так, что моя спина оказывается у его груди, а его рука — у меня на животе. И я закрываю глаза. На этот раз — не чтобы спрятаться. Чтобы сохранить это чувство. Дом. Его руки. Новая, хрупкая и одновременно — удивительно прочная реальность, которую он только что для меня построил. *** Когда я просыпаюсь в следующий раз, Николы рядом уже нет. Зато я слышу его голос, доносящийся снизу, из кухни. И еще один, женский. Я наспех нахожу домашние штаны и футболку, натягиваю все на себя, наскоро умываюсь, причесываюсь и спускаюсь. — А вот и он! — радостно бросается ко мне Мирела и сгребает в объятьях раньше, чем я слово успеваю вставить. Никола стоит, прислонившись к кухонной стойке, и смотрит на меня с легкой улыбкой. — А ты тут откуда? — я спрашиваю, когда Мирела наконец меня отпускает. Рассматриваю ее с интересом — волосы у нее теперь светлые и кудрявые, от чего глаза кажутся еще более прозрачными. И я так чертовски рад ее видеть, и наверное, это отражается на моем лице. — Вы украли моего мужа! — она говорит с наигранным возмущением. — И эксплуатируете его, он позвал на помощь. А если серьезно, война на носу, хочу быть здесь… — Срджан в больнице, с Кайлером… — я начинаю, но она перебивает. — Да, я уже там была. Кайлер, боже мой, бедный Кайлер, за что ж ему это все… — она вздыхает, проходит обратно на кухню и останавливается возле прикрытой крышкой кастрюли. — Сейчас позавтракаем и вместе его навестим, да, Йован? Только приготовлю что-нибудь. — Я уже приготовил, — подает голос Никола. — Это? — она поднимает крышку, заглядывает внутрь и морщится. — Что это вообще? — “Шурум-бурум”, — говорит Никола гордо. — Похоже на помои. — Я не сдерживаю усмешки. Мирела идет к холодильнику. — Сейчас найдем что-нибудь получше. А ты пока оттащи мои вещи в комнату. — Я тебе не раб, женщина! — возникает Никола, бросая, я готов поклясться, испуганный взгляд на три увесистых чемодана, оставленных возле входной двери. Но Мирела абсолютно не обращает внимания на его возмущение. — Конечно, не раб, ты хороший хозяин, нам всем нравится гостить у тебя. Тащи давай, а Йован будет помогать мне чистить овощи. Никола смотрит на меня взглядом, отчаянно ищущим поддержки, но я только пожимаю плечами, и он послушно тащится к чемоданам. — Срджан сказал, что дела совсем плохи, — Мирела говорит как бы между прочим, когда раскладывает на столе продукты и вручает мне большой кухонный нож. — Без Миодрага он ничего не смог придумать с биоматериалом, и Джордже умотал куда-то с императором и этим, который Николу побил… Моя рука с ножом застывает над лежащей на разделочной доске морковью. И я остро понимаю, что значило это “Йован навоевался”. То, что жизнь продолжается, пока Никола оставил меня здесь, позволив отдыхать и приходить в себя. Продолжается без меня, потому что никто не поставил наши проблемы на паузу, и Джордже двинул куда-то с Ясином и Виорелом, а значит, это был последний шанс. Новый риск, новая опасность. А я тут, жалел себя, и… — Так, сейчас я достану помаду и на лбу тебе напишу “Ты ни в чем не виноват”, — резко говорит Мирела. — Чтоб видел каждый раз, когда в зеркало смотришься. — Я не думаю, что я виноват, — я мотаю головой и все же принимаюсь за морковку. — Но я им нужен… — Да. И ты поможешь. Прямо сейчас — Срджану, он торчит в больнице уже хрен знает сколько и его надо сменить, пусть поспит хоть, — говорит Мирела и смотрит на Николу, который возвращается на кухню, всем видом демонстрируя, как умаялся таскать неподъемные чемоданы на второй этаж. — А тебе я очень сочувствую. Я с ним, конечно, не успела познакомиться, но он был твоим другом. Мне так жаль… Никола хмурится, а потом машет рукой: — Он был мужиком, да, и погиб достойно. Но не нужно соплей… — Конечно, нужно, — она вдруг шагает к нему и, раньше, чем Никола успевает испугаться или запротестовать, обнимает его крепко. — Это всем нужно, и хватит уже изображать из себя всякое. Тебе тоже может быть грустно, и ничего в этом нет такого. И я смотрю. Как он неловко сжимает руки на ее спине, такие большие на фоне ее хрупкого тела. И понимаю. Насколько, на самом деле, много всего еще не умею — понимать, чувствовать, разделять. А ведь он и правда потерял одного из немногих своих друзей, человек, который за одиннадцать лет привык быть не нужным никому, и возможно, внутри у него сейчас буря не меньше той, что бушевала во мне, но он не показал. Бросил все на то, чтобы вытащить меня из моей, затолкав глубоко свою собственную. А ему ведь и правда тоже нужно… Я чувствую, как тугой комок подкатывает к горлу, сглатываю его с трудом и говорю твердо: — Садитесь уже готовить. Надо побольше сделать, Срджан приедет, хоть пожрет. Никола отпускает Мирелу и смотрит на меня с улыбкой. Я двигаюсь, освобождая ему место за столом рядом с собой, и когда он садится, намеренно прижимаюсь плечом к его плечу. Потому что мы вместе. Все мы. И хотя я навоевался и с радостью больше не лез бы во все это, но я еще нужен всем, кто мне дорог и кому дорог я. А значит, я не позволю себе сдаться.