No pasarán!

Тишина в палате Кайлера особенная. Пронизанная писком датчиков и шипением кислорода. Безликая стерильность. И призрак надежды, который становится все тоньше и тоньше с каждым часом. Срджан рассказал нам, куда отправился Джордже. С Ясином и Виорелом. На какую-то ледяную планету за единственным шансом. Срджан говорил это все с таким видом, словно это только его вина — что он не сумел разобраться с биоматериалом, не справился, подвел. Отражение моих собственных чувств. Да всех наших. Мы отправили его отсыпаться час назад, а сами остались. И вот я уже долго неподвижно сижу возле кровати. Рука Кайлера удивительно теплая и живая. Хотя его сердце уже останавливалось. Еще одна вещь, о которой мне невероятно больно теперь думать. Интересно, когда-нибудь это прекратится? Наступит ли когда-нибудь момент, когда все эти чудовищные вещи, мучительные события, издевательства перестанут притягиваться ко мне, будто магнитом? Я шумно вздыхаю. Невольно. Но звук слишком громкий в тишине. Никола тут же отворачивается от окна, где до этого стоял неподвижно, словно сторожил. Мирела тоже поднимает глаза от спиц, которыми вяжет что-то из толстой, серой шерсти. Но когда решает нарушить тишину, то обращается не ко мне: — Хочешь сходить туда? Я спросила, он еще в этой палате… Она смотрит на Николу с сочувствием, он не шевелится, только кулаки сжимаются крепче. — Друг твой все-таки… — Мирела продолжает, отложив вязание. — Тебе будет легче. Никола поворачивается к ней медленно. На его лице — ни боли, ни гнева. Что-то отстраненное. Не пустота. Просто усталость. — Нахера? — его голос звучит хрипло. — На труп посмотреть? Я и так знаю, как он выглядел, когда помирал. — Попрощаться, — мягко настаивает Мирела. — Это не для него. Для тебя. — Я попрощался там. Когда этот ублюдок ему грудь пробил, — отрезает Никола, и в его голосе впервые прорезается что-то острое, как осколок стекла. И он не сдерживает слов, хотя и знает, что Мирела не в курсе, как именно умер Миодраг. Ничего он не может сейчас сдержать. — Красиво помер. По-геройски. Не зассал, дрался. А в палате сейчас — это не он. Это кусок мяса. Мертвого. И не хочу я на него смотреть. Здесь посижу. Пригожусь тем, кто еще жив. И он снова отворачивается к окну, показывая, что разговор окончен и больше эту тему поднимать не надо. Но я вижу. Все вижу. Он пытается отмахиваться, он весь вчерашний день только и делал, что забирал мою боль. Но его собственная не менее сильная. Он находился в той чертовой комнате, он смотрел на то, что происходило со мной, и никак не мог остановить. Он переломался весь и все равно сражался с Траяном, чтобы в конце концов увидеть, как тот убивает человека, который успел стать ему другом. А таких людей в его жизни и так было слишком мало. И теперь ему предлагают сходить и подтвердить потерю. Посмотреть на безжизненное тело, убедиться, что все. Все окончательно. Реально. Необратимо. И он не может. Потому что в его мире, где он всегда считал, что силой можно решить практически все, это — поражение. Он разбит сейчас не меньше, чем я. И я знаю, что должен что-то сказать. Обязан. Найти в себе силы, задвинуть муки собственной памяти куда-нибудь подальше и поддержать. Но слова застревают в горле. Я слишком хорошо знаю, как это больно — терять друга. И память вспыхивает мучительной лавиной, подсовывая сразу все возможные образы. Кровоточащие раны вместо глаз у Дардана. Окровавленный крюк, которым покачивали у меня перед лицом. Хрип Миодрага за секунду до того, как его тело осело безвольно, пронзенное кулаком Траяна. Я вздрагиваю, невольно отдергивая руку от ладони Кайлера. Никола не оборачивается, но это движение явно от него не ускользает. Он выпрямляется, становясь еще более напряженным. И я понимаю, что он думает сейчас. Что должен, обязан просто быть сильным. Для меня. И это добавляет ему боли. Я вздыхаю глубоко. Нет. Так нельзя. Мы не можем сломаться оба. А именно это и произойдет, если просто продолжать, как есть. — Мирела, — я говорю тихо. — Не сходишь за кофе? Там автомат в соседнем коридоре. — Конечно. Печенье принести? Или лучше пирожки? Ими так вкусно пахло на первом этаже. Или вы у нас следите за фигурой? — она усмехается, уже направляясь к дверям. — С яблоками тащи, — насмешливо отвечает Никола. — Йован жрал бы их пачками, если б ему пекли. Охуенный метаболизм. — Йован, кажется, я тебя сейчас возненавидела, — смеется Мирела и смотрит на Николу. — А тебе? — А мне тащи тот, который у них называется “императорский”, — лыбится Никола. — Самый здоровый. — Заметано, — говорит Мирела и скрывается в коридоре. И снова повисает тишина. И в ней теперь мы двое и спящий Кайлер. — Пошли покурим? — я поднимаюсь на ноги и подхожу к Николе, останавливаюсь в шаге от него. Не прикасаюсь. Он смотрит на меня сосредоточенно, потом кивает. И мы молча двигаем в соседнее с палатой помещение, где есть выход на балкон. Там Никола достает из кармана сигареты, подкуривает сразу обе и протягивает одну мне. — Он бы не хотел, чтобы ты его мертвым видел, — я затягиваюсь, выпускаю дым изо рта и говорю, не глядя на него. — Он и помирать не хотел. Хотел победить. Надеялся… — Йован… — Нет. Дай договорить, — я сглатываю комок в горле. Продолжаю. — Не самое умное решение, отчаянное. Но… ты прав, он как герой поступил. И прав в том, что нахер идти и смотреть. Это уже не он… — я старательно ищу слова, которые бы не звучали фальшиво. — Он… в том, что пошел нас из такой жопы вытаскивать. Хотя ссал дико, но все равно поперся. И в том, как учил тебя этой “тени” тупорылой. В футболках этих прикольных, Срджан говорит, что возьмет одну, как талисман. Вот это — он. А там… не он. И не нужно смотреть. Никола медленно поворачивается. Затягивается, отводит руку с сигаретой от лица. И смотрит на меня как всегда. Без жалости, без снисхождения. Не как на мертвый груз. Как на равного во всем этом дерьме. — А ты как? — он спрашивает, делая еще одну затяжку. — Все еще вздрагиваешь, когда я подхожу? Вопрос — как удар ниже пояса. Прямой и безжалостный. Потому что я только от вопроса — вздрагиваю. От памяти. Как реагировал, когда он разделся. И когда зашел ко мне в душ. Самая первая реакция — паника, невольная, потом я все себе объясняю, но то, что сделал Траян — это как инстинкт. Пока что. И невозможно вот так просто взять и перестать. — Да, — я выдыхаю честно. — Еще да. Иногда кажется… что это… тот. “Тот”. Никола понимает, о ком я. О призраке из галлюцинации. С ножом. С крюком. С его лицом. Он делает еще одну глубокую затяжку, словно пытаясь спрятать за облаком дыма боль, искажающую его лицо. Потом швыряет окурок в банку из-под кофе в углу и делает шаг ко мне, в этот раз мне удается не вздрогнуть. Он не обнимает, просто берет меня за плечи и резко дергает к себе, так, что наши лбы сталкиваются. — Слушай сюда, — он говорит почти шепотом. — Я — здесь. Я тот, кто тебя вытащил. Кто тебя отмыл. Кто спит с тобой, и не спит, чтоб ты спал. А тот другой… он в башке. И мы его почти оттуда выперли. Осколки остались, да. И будут болеть еще, если их шевелить. Но мы и их выпрем. А он — все. Съебался. И не вернется. Потому что я не пущу. Понял? Я. Не. Пущу. Я закрываю глаза, чувствуя тепло его лба, тяжесть его рук. Абсолютную правдивость его слов. — Понял, — произношу тихо. — Но ты же тоже… — Что тоже? — С осколками. Ото всего. От Миодрага… Он замирает. Хочет отмахнуться, как обычно. Пошутить. Сказать что-то резкое. И не может. Потому что я вижу, и он знает, что я вижу. — Бля, да, — он выдыхает хрипло. — Тоже торчат, пиздец. И болят. Но и их выпру к херам. Я ж всем нужен. Тебе, вон. Императору. Красавчику. Даже Миреле, раз уж приперлась. Дохуя дел, некогда париться из-за осколков. Он говорит это с такой мрачной решимостью, от которой почему-то хочется рассмеяться. И я вдруг понимаю, что мне это знакомо очень. Этот способ “не париться”. Просто взвалить на себя больше ответственности. Забыться в ней. И это… не всегда приводит к хорошему. Когда ты один все тащишь. Но он — не один. Я кладу свою ладонь поверх его все еще лежащей на моем плече руки. Не сжимаю, просто даю почувствовать прикосновение. — Мы справимся, — говорю. Не слишком уверенно. Но искренне. — Хуево все так. Но мы справимся. — Да конечно справимся, куда денемся, — он смотрит на мою руку, потом — на мое лицо, и его взгляд смягчается. — Пошли уже обратно? Там пироги нас заждались. Я усмехаюсь, и он улыбается мне — устало, но по-настоящему. *** — Ну и что теперь нам делать? — я спрашиваю, доедая один из энергетических батончиков, которые Мирела принесла вместе с пирожками. — Токсин не сработал, похоже. Миодраг погиб. А этот хрен не ослаб. — Только разозлился, — вздыхает Никола. Комкает обертку от батончика и метким броском зашвыривает в мусорную корзину. — Значит, якорь у него другой… — Может, мама его? Она тоже наверняка его боится. Даже сильнее, чем Миодраг боялся, — говорит Мирела. Мы сидим в коридоре возле палаты Кайлера, чтобы не шуметь там и не нарушать стерильность, допиваем остывший кофе и пытаемся хоть как-то бороться с ощущением безысходности. Пока безрезультатно. — Если она жива вообще, — выдает Никола. — Этот урод, оказывается, мастер голограмм, может, грохнул ее давно уже. И этот вариант тоже вполне вероятный и реалистичный. И накидывает новый пласт отчаяния на и так безвыходную ситуацию. — Съезди к мужу, — я говорю Миреле и нашариваю в кармане ключи. — Сто лет ведь правда не виделись. — А Кайлер? — она хмурится. — Нас и двоих хватит, — я улыбаюсь неуверенно, протягиваю ей ключи, и она поколебавшись недолго, берет их. Мы возвращаемся в палату. Я сразу принимаюсь старательно поправлять провода вокруг Кайлера, но простое механическое действие нифига не помогает прогнать из головы мысль, что наш враг может оказаться настолько сильным, что все наши усилия будут тщетными. И он не просто нас уничтожит. Он уже показал мне, что может сделать. Одно осознание этого пускает новую волну панической дрожи по позвоночнику. — Но какой-то же якорь у него должен быть, не может не быть. Иначе он совсем непобедимый… — Если так — замуровать его в стене всегда можно, — Никола пожимает плечами, прислоняется к подоконнику и наблюдает, как я суечусь возле Кайлера. — До этой стены его еще доволочь надо, — я качаю головой. — Да и… он же выберется. Ты видел, какая у него силища, он человека одним ударом пробил. Я тут же прикусываю язык, понимая, насколько болезненно для Николы упоминание об этом. Не сразу решаюсь посмотреть в лицо, но когда поднимаю взгляд, с облегчением вижу отсутствие там следов боли. Только глубокую задумчивость. — А если в море засунуть? Стену? В самое глубокое место? — Выберется, — я вздыхаю. — И выплывет. — Да… — протягивает Никола. — Говно не тонет. Улыбаюсь ему слабо. Замечаю на столике рядом с кроватью массажную расческу, сразу беру в руки. Джордже обычно занимался этим сам, но сейчас его нет, а кто-то должен. — Джордже скоро вернется, — говорю, проводя расческой по раскинувшимся на подушке волосам Кайлера. — И вытащит тебя. И будешь с нами. Совсем скоро. Я утверждаю, пытаясь заставить себя верить. Хотя понятия не имею, что именно сейчас проворачивает Джордже и получится ли у него. Внутри меня все уже настолько переполнено несокрушимой тяжестью происходящего вокруг, что нет сил даже волноваться. — Мне кажется, это он, — говорит вдруг Никола. — Он сам. Я поворачиваюсь невольно, вопросительно приподнимаю бровь. Никола поясняет: — Сам себя стабилизирует. Зачем ему какой-то один человек, когда у него целый доминион? Захотел — запугал целую планету. Мало стало — войнушку устроил. А по мелочи — в комнату свою регулярно кого-то таскает. Я так и застываю с расческой в руке. Новая теория. Которую мы опять же не можем подтвердить или опровергнуть. Но она звучит очень убедительно. И объясняет очень многое. То, как Траян получает необходимый ему адреналин из собственной безнаказанности. Безжалостности. Абсолютной власти. И осознания того, что он единственный настолько могущественный. Он может все. И вдруг появляется Никола. Который посягает на этот абсолют. Тоже сильный, тоже неубиваемый. Тоже способный на многое — Траян до сих пор до конца не знает, где конкретно заканчиваются способности Николы. Потому что он пытался разложить его на составляющие, сломать, перекроить. Показать себе самому, что это просто подделка, нескладно скроенная копия, работающая иначе, стабилизирующаяся за счет топлива, которое кажется Траяну бессмысленной слабостью. И выживающая. Раз за разом показывающая, что ее не сломать. Не согнуть. Не поменять. А значит… она способна приблизиться к тому абсолюту, каким считает себя Траян. Способна даже возвыситься над ним. И это… похоже, теперь заставляет Траяна рассматривать Николу всерьез. Это — не просто враг, это конкурент на место единственного всесильного божества. Которого во что бы то ни стало нужно истребить. — Но если это так… — я поворачиваюсь к нему, но не могу озвучить все мысли вслух, их слишком-слишком много. — Как вообще его победить? Как забрать у него это все? И Никола не отвечает сразу. Ворох раздумий отражается на его лице, но ничего сформулировать он не успевает, потому что двери распахиваются, и в палату снова влетает Мирела. — Что-то забыла? — я тут же отвлекаюсь на нее. — Нет, — она мотает головой. — Его там нет. Я хотела посмотреть. Просто хоть увидеть, ну… как он выглядел. А его там нет. И я понимаю — она про Миодрага. — В морг небось увезли, — мрачно отмечает Никола, понимая все тоже. — Чемпион, конечно, дебил полный, что в палате оставил… — В том-то и дело, что нет! — бросает Мирела. — Я спросила. Специально. Все сказали, что император приказал не трогать его. И в морг его не перевозили. Он должен был оставаться в палате, но его там нет. Мы с Николой переглядываемся непонимающе, потому что это какая-то совершенная дикость. — Бред какой-то. Кому понадобилось забирать его труп? — я произношу настороженно, ощущая, как что-то странное скачет на границе рассудка, а я никак не могу его ухватить. — Это если он труп, — говорит Никола. И я застываю. Потому что… я видел все своими глазами. Мы оба видели. Удар. Окровавленный кулак. Безвольно повисшее тело. Огромную зияющую дыру с мешаниной из плоти и костей внутри. Но… Он был биоинженером. Он первым выявил особенность клеток Траяна, знал о ней давно, изучал десять лет, и… — Но если это… — я все еще не могу нащупать нужные слова. — То где он тогда? — Хуй знает, — бросает Никола, глядя сперва на меня, потом на Мирелу. — Но надо найти. И мы втроем срываемся одновременно, несемся к палате, где лежал Миодраг. Никола влетает туда первым, я торможу, глядя на бурые следы крови на смятых белых простынях. Сердце пропускает удар за ударом, и на самом деле, мне жутко. Мне пиздец как жутко. — Шмоток нет, — первым отмирает Никола, пока мы с Мирелой стоим и тупо пялимся на пустую кровать. — Зато это есть. И он поднимает со стула рядом с койкой больничную пижаму с пятном из засохшей крови в районе груди. Я отступаю в сторону, задираю голову к камере и спрашиваю, не веря, что на самом деле произношу это вслух: — Куда он пошел? Секунду не происходит ничего, но я даже не успеваю задуматься, через что “Геминиус” может мне ответить. А потом оживает небольшой приемник для вызова медперсонала на столике рядом с кроватью: — Он здесь же. Курит на балконе рядом с боксом номер 315. И происходящее все еще кажется мне предельно диким, невероятным и стремным до усрачки, но ноги уже сами несут меня туда, к этому боксу, на этот балкон. Я толкаю дверь, ледяной ветер едва не сшибает с ног, и где-то на задворках сознания мелькает мысль об оставленной в палате Кайлера куртке. Но тут же исчезает. Потому что он действительно стоит там. В одной футболке, у которой теперь окровавленная по краям дыра на месте тигриной морды. А под ней — огромный свежий шрам. — Ты, блядь… — я начинаю, все еще скользя глазами, боясь поверить. Спутанные волосы. Сигарета в дрожащих пальцах. Футболка эта… — По ходу, да, — он смеется, стуча зубами, и тут же жмурится резко, так, словно у него внезапно острая мигрень началась. — И уже, блядь, пожалел об этом… — Как? — Никола останавливается рядом со мной, не делает ни шагу в сторону Миодрага, тоже просто смотрит, словно боясь поверить. Потому что он определенно живой. Но с ним определенно что-то не так. — Сделал эту хрень… — он цедит. — Давно. Из его клеток. Думал вшить Кайлеру. Но зассал. И вшил себе, когда туда поперся. Но бля-я… Это пиздец. — Что? — я все-таки шагаю к нему. Не знаю, что делать. Протянуть руку, дотронуться? Он и правда живой? — Да все! — он затягивается сигаретой, как-то резко, остервенело, словно пытается этим действием отвлечь себя от чего-то и нихрена у него не выходит. — Это побочка. Или просто такая хуйня. Но я, блядь, будто с ума схожу. Чувствую, как волосы растут. И как клетки делятся. И блядь, это нельзя Кайлеру. И сука, мне прыгнуть хочется. С этого балкона. Только чтобы не чувствовать больше… И я смотрю. Как его трясет. Не от холода. И как холодный блеск безумия отражается в его глазах. Все реакции непредсказуемы, он сам мне говорил. И тот механизм, который он умудрился создать… воскресил его каким-то ебаным чудом. И он же его убивает. Блядь. — Его нужно стабилизировать как-то, — я говорю, сам не понимая, что именно имею в виду. Только догадываюсь. Что это — вот оно самое. То сумасшествие, которое вызывается регенерацией. То, с которым человеческий мозг не в состоянии справляться, если нет его — якоря. Петли обратной связи. Стабилизатора. — И как мы, блядь?.. — начинает Никола, но Мирела перебивает его, выходя вперед, и решительно идет к Миодрагу: — Сперва его нужно увести в тепло. Привет, я Мирела, Срджан — ты его знаешь — мой муж. И мне про тебя рассказывали. Холодно тут, пойдем отсюда, а? И возможно, вкупе с регенерацией Миодраг и какую-нибудь термоустойчивость приобрел, но на Мирелу он смотрит озадаченно и позволяет увести себя с балкона без споров. И по всему его виду, по движениям, по постоянной тряске тела я понимаю, что дела плохи. Очень. Я видел это. В Тюрьме. Поначалу. Когда после очередных “уколов” Николу начинало накрывать. Как он боролся, но скрыть реакции тела не мог. И то, что вижу сейчас у Миодрага — это точно оно самое. И он тоже пока борется. Но эксперимент Николы шел годами, а Миодраг сделал что-то стремительное — и поэтому его реакция, похоже, гораздо, гораздо тяжелее. — Как у тебя это произошло? Стабилизация? — я спрашиваю Николу, когда мы наконец оказываемся в тепле, и я выдыхаю с облегчением. — Да хуй знает, — он отвечает. — Просто произошло. Было громко — стало тихо. Мирела прикладывает ключ-карту к двери одной из комнат отдыха и проводит Миодрага туда, мы заходим следом. — Вот, садись, — она говорит мягко, и он усаживается на кровать. И тут же сгребает простыни в кулаках. — Блядь! Мне кажется, башка взорвется. Или я сам взорву что-нибудь… Но… спасибо, что не закопали. Было бы совсем стремно очнуться в гробу, — он хихикает громко и снова шипит сквозь сжатые зубы. — Это брата благодари, — отвечает Никола, глядя на него настороженно. И мысль бьется в моей черепной коробке — яркая, твердая. Нужен якорь. Срочно. Но кто? Виорел, самый очевидный кандидат, братские чувства наверняка сыграли бы. Но его нет. Ясин? Хер знает, Миодраг считал его другом и определенно уважал. Но и его нет. Мать?.. Ее мы не нашли, мы даже не уверены, жива ли она до сих пор, но даже если бы смогли отыскать — это херовая связь, она насквозь пропитана страхом. И столько времени у Миодрага нет. — Так, давай, дыши, просто дыши, — причитает Мирела. Но это не работает. Миодраг поднимает на нас глаза, тут же отводит в сторону, стискивает зубы крепче. — Охренеть это невыносимая штука… — Как сделать якорь? — я спрашиваю у него. Потому что он здесь, блядь, биоинженер, и наверняка лучше всех понимает, что происходит. — А я ебу?! — он поворачивается и выкрикивает резко, давая понять, что нет, не лучше. — Гони к Срджану, скажи, что у нас тут пиздец, — я бросаю Миреле. Она без лишних расспросов вталкивает мне в руки ключ-карту и скрывается за дверью, а я снова поворачиваюсь к Николе и выдаю беспомощно: — Что делать-то? — Да. Что делать? — Миодраг тоже смотрит на него. Отчаянно. А потом вдруг хватается за виски и стискивает их так, словно череп себе проломить готов. — Сука, да что ж так шумит-то?! Как будто жуки… Сотни, блядь, жуков… Никола молчит, в его взгляде — сосредоточенность. И никакого ответа. — Никто не якорь, — выдыхает Миодраг. — Я ж всех помню. Виорела, Ясина, вас… И нихуя не работает. — Как ты успокаивался? — я настойчиво говорю Николе. — Пиздил всех, — он пожимает плечами. — Становилось легче. На время. Хочешь, подеремся? — Я не хочу никого пиздить, — Миодраг цедит сквозь зубы. — Я хочу, чтобы это просто заткнулось! — Значит, у него по-другому, — я хмурюсь. Не агрессия. У Миодрага регенерация создает шум, который вскрывает его мозги. И возможно, если переключить его на что-то другое, дать какую-то сложную мысль или сильную эмоцию, шум утихнет, хотя бы на время. — Надо тебя стабилизировать, — я говорю твердо. — Охереть ты догадливый! И как? — фыркает Миодраг, принимаясь раскачиваться, так и держась за голову. — Я не могу сосредоточиться и что-то придумать… — Может, вырубить его просто? — озадаченно смотрит на меня Никола. — Спасибо. Иди нахуй, — цедит Миодраг. — Мы не можем его таким оставить, он сломается, блядь! — я выпаливаю. — Что ты предлагаешь-то? — спрашивает Никола. — Я не знаю. Не знаю, что сделать. Не знаю, где взять сильную эмоцию. При этом такую, чтобы не была деструктивной. Он и так полжизни жил в страхе, и все вот это — отпиздить, вырубить — кажется мне неимоверно хуевой идеей. Тем, что может взять и создать якорь из совершенно ненужных вещей. Эта эмоция должна быть положительной. — Ты его друг, — я произношу почти жалобно, и Никола тут же реагирует, тихо и твердо: — И что? Я взять и якорем стать должен, что ли? Это так не работает, Йован. То, что к тебе — это одно. Оно мое. И это не сымитируешь. И я понимаю. Его простой мир, где есть он, я, и все остальные — на периферии. Но прямо сейчас человек, который пошел в ад, чтобы нас спасти, и умер там, сам нуждается в спасении. И не могу я просто стоять и ничего не делать. Но и что сделать — не знаю. — Не надо имитировать. И якорем становиться. Придумай, как его отвлечь. Никола смотрит на меня совершенно растерянно. А Миодраг, кажется, нашу игру в гляделки понимает как-то совсем по-своему: — Если вам интересно мое мнение, ебланы, то хера с два я позволю что-то в себя пихать. — Никто не собирается ничего в тебя пихать, — я говорю уверенно, а потом снова смотрю на Николу и повторяю тише. — Просто отвлечь. Он потом, может, сам догонит, что дальше делать. Ну же, придумай… Потому что он мастер нестандартных решений, и если кто-то и может в нынешней ситуации что-то изобрести, то это он, и… Я не могу додумать мысль, потому что Никола вдруг шагает ко мне, обхватывает лицо ладонями и целует. Резко, жадно, я даже вздохнуть не успеваю, и испугаться тоже. Просто чувствую его горячие губы на своих, язык, жарко проникающий в рот, и прикрываю глаза от этого неожиданного напора. Волна дрожи проносится вдоль позвоночника, я растерянно ловлю ртом воздух, когда Никола так же резко отстраняется, но недалеко, на расстояние вдоха и, не сводя с меня глаз, спрашивает, но не у меня: — Тебе нравится Йован? — Чего, бля?! — выпаливает Миодраг. Я не вижу, какое у него сейчас лицо, но осознаю, что на моем собственном, должно быть, отражается острая паника, когда я смотрю в глаза Николы, в его мгновенно расширившиеся зрачки. Вопрос настолько прямой, неуместный и пугающий, что внутри моей головы вспыхивает едва ли не та же агония, что пронзает сейчас Миодрага. Что?.. — Нравится Йован, я спросил? Я открываю рот, собираясь сказать сам не знаю, что. Потому что я перестаю понимать, что вообще происходит. Бросаю мимолетный взгляд на Миодрага, сталкиваясь с его стеклянными глазами, и тут же отворачиваюсь. — Дамочка, которая только ушла, мне понравилась больше, — наконец отвечает Миодраг панически дрожащим голосом, похожим на смех и хныканье одновременно. — Жаль, занята. — Верю, — усмехается Никола, его дыхание жаром опаляет мое и без того горящее лицо. — Но он тебе тоже нравится. Вот, блядь, дом свой готов на кон поставить, что да. И я все еще не понимаю, что он творит. Но он снова набрасывается на мои губы с таким напором, что мне приходится ухватиться за его плечи, чтобы на ногах удержаться, хотя я и думаю всерьез оттолкнуть. И въебать. За всю эту чушь. — Ну? Я бездомный? — он спрашивает, когда снова отстраняется. — Только не вздумай пиздеть, давай честно… — Блядь, что ты?.. — я начинаю, осознавая, что мне совсем перестает нравиться происходящее. Хотя оно мне и не начинало нравиться. А вот гребаные поцелуи — это то, что мне все же нравится, но он несет какую-то невероятную дичь, которая перекрывает вообще все… — Ладно, я подыграю. Да, — вдруг резко выдыхает Миодраг. — Нравится, блядь. Это факт. — Отлично, — Никола улыбается широко, глаза его поблескивают диким огнем. — Тогда вздрочни на него. Но трогать не дам. — Мне сейчас немного не до этого, если ты не заметил, — Миодраг произносит почти жалобно, пока я отчаянно пытаюсь найти слова, чтобы выразить все переполняющее меня возмущение. — Да-а ла-адно, — тянет Никола, не отрывая от меня взгляда. Его руки все еще на моих щеках, большие пальцы мягко водят по скулам. — Начни, втянешься. Он снова прижимается к моим губам, я чувствую, как бешено колотится мое сердце. — Ты ебнутый, — доносится до меня нервный смех Миодрага. — Вы оба. — Ты охуел? — я выдаю, когда Никола снова отпускает мои губы. — Не получал давно?.. — Сам сказал придумать. Я придумал. Подрочит, отвлечется, тебе жалко, что ли? — он наклоняется, проводя влажными губами жаркую полосу по моей шее до мочки уха. И обращается к Миодрагу. — Уже дрочишь? — А тебя обязательно в курсе держать? — усмехается Миодраг. И я вдруг осознаю, что его голос уже не звучит настолько изможденно. И уж не знаю, дрочит ли он, но мой собственный член стремительно твердеет в штанах. Хотя мне и дико неловко, и реакции собственного тела в такой момент предельно меня шокируют. — Не, ну на моего парня все-таки дрочишь, — Никола смеется мне в губы. — Можешь и рассказать, как тебе охуенно. — Может, я на тебя дрочу, — усмешка Миодрага долетает сквозь звуки шевелящейся одежды, и я не смотрю туда, но догадываюсь, что, похоже, он все же делает именно то, о чем говорит. — Сними майку, кстати, подрочу на татухи. — Смотри, какой наглый! — Никола произносит восторженно, чуть двигается вперед, и я вжимаюсь спиной в стену, ловя общий воздух с его губ. — Покажем ему татухи? — Ты больной, — я говорю негромко. — Да мы все тут… не слишком здоровые, — он смеется и трется пахом о мой, давая почувствовать, как у него самого уже стоит крепко. Я плавлюсь невольно, чувствуя его руки на своих боках под футболкой, его губы, рядом, постоянно рядом, его член, упирающийся мне в бедро сквозь слои денима. И в этой атмосфере полного сумасшествия я вдруг понимаю, что не испытываю ни стыда, ни страха. Мне спокойно. Если можно считать спокойствием острейшее возбуждение, волнами прокатывающееся по моему телу. — Покажи ему татухи, — я бормочу, и он охотно стаскивает с себя майку, стряхивает на пол и прижимается ко мне горячим телом. — И знаешь, — он продолжает целовать меня, но говорит с Миодрагом. — Мы выбрались из ада. В котором всем было хуево, а ты вообще подох. Но ты вот, тут. Дрочишь на нас. И тебе пиздато. А твой ебнутый брат думает, что грохнул тебя. Разъебал нас. Весь такой крутой. Непобедимый. Наяривает там на себя, небось. А по сути он отсосал просто! Потому что мы тут и нам охуенно. Да? — Блядь, да… — голос Миодрага звучит приглушенно. — Хочу увидеть его рожу, когда он узнает… — Увидишь, — обещает Никола. — Поржем над ним еще все вместе. Да? Это он уже спрашивает у меня. И его рука ослабляет пуговицу на моих джинсах, решительно проскальзывает внутрь, обхватывая член. Я запрокидываю голову со стоном, собственная футболка мешается, но, чтобы стащить ее, нужно отстраниться от Николы, а я не хочу. Не хочу отрываться, ни на миллиметр. — Да… — я выдыхаю, он ведет губами по моей шее, я скольжу ладонями по его спине, и от понимания, какой вид открывается сейчас Миодрагу — движения татуировок под моими пальцами, завораживающие, идеальные — меня накрывает совсем. — Поржем. И уебем его. За все. — И расчленим, — произносит Миодраг, задыхаясь. — Или нахуй? — Да нахуй, — бормочет Никола, его рука двигается, но медленно, мне мало, я толкаюсь навстречу, отчаянно, жадно. — Руки еще марать об него. Так закопаем. И будем жить дальше. Мой мир сужается — до жара губ Николы, царапанья его щетины, крепкой хватки его руки. Я теряюсь в нем. Звук с кровати — ритмичные, скользкие, ускоряющиеся шлепки кулака, — кажутся далекими, словно саундтрек из другой комнаты. Я не выдерживаю, упираюсь лбом в плечо Николы, сам неловко просовываю руку ему в штаны, не сдерживаю больше стонов, когда касаюсь его и чувствую. — Бля, да, охуенно… — Миодраг издает сдавленный, прерывистый смешок. И он прав, он чертовски прав. Потому что Никола поднимает мою голову, снова целует, глубже, заглушая мои стоны. И я двигаю рукой по его горячему, твердому члену, ощущаю, как он дрожит всем телом, и да… мы будем жить дальше. Мы уже живем. С этой мыслью разрядка пронзает меня с ослепительной силой, обжигающее электризующее наслаждение бежит по моему телу, когда я кончаю, заливая спермой кулак Николы и собственные штаны. — Черт! Да, — где-то на периферии Миодраг издает прерывистый вздох, за ним следует надрывный крик. В этот же момент вскрикивает и Никола, его рука соскальзывает с моего члена, его лоб сильно прижимается к моему, пока оргазм трясет его, вымазывая мою ладонь таким же горячим, как его дыхание. И какое-то время мы просто стоим, слушая оглушающий стук наших сердец, а потом Никола спрашивает, не отрываясь от меня, только чуть поворачивая голову в сторону Миодрага: — Ну что, тебе полегчало? Я рискую посмотреть на него тоже, он валяется на кровати, прислонив руку к дыре на футболке, тоже дышит шумно и часто. И к счастью, штаны он уже натянул. — Не поверишь… да. Тихо, — он произносит в потолок. А потом садится резко и смотрит на нас, чуть подрагивая от смеха. — Но бля… мыться теперь надо! Но, сука, наконец-то тихо! И чур, я первый, свежевоскресшим нужнее! И он отталкивается от кровати и направляется прямиком в смежную душевую, слегка пошатываясь. — Вот и славно, — Никола снова возвращает взгляд на меня, смотрит устало, но довольно. — Починился! — Бля, мог бы предупредить… — я цежу беззлобно. — Чтобы ты послал меня нахуй, и пока бы мы беседовали о том, какой я ебанат, у него взорвались мозги? — спрашивает Никола, все еще водя большим пальцем по моей скуле. — А так всем хорошо… — и тут же добавляет совершенно серьезно, пожалуй, даже, озабоченно. — Или перебор? Я смотрю в его сосредоточенные глаза и понимаю, что нет. Я сам просил его придумать что-то, взять ответственность, и… он придумал. И взял. И это в очередной раз сработало, у нас есть относительно целый Миодраг, и ничего ужасного не произошло. Я даже не думал, ни секунды, о той чертовой комнате и галлюцинациях. — Нет, — качаю головой. — Порядок. Только штаны менять надо. — Это да… — Никола легко, почти невесомо касается моих губ. И усмехается. — А реально, прикинь, как мудила охуеет! — Не, про мудилу уже перебор, — я тут же мотаю головой. — Не хочу о нем вспоминать сейчас. — Ладно, — еще одно касание губ, такое же легкое. — Тогда пойду обнесу больничный склад униформы. Тебе голубую или белую? — Белую, — я отвечаю со смехом через небольшую паузу, за которую успеваю уложить в голове одуряющую легкость происходящего. — Белую, — он игриво подергивает бровями. — Она такая… снова измажем к вечеру, — я слабо бью его кулаком в грудь, и он улыбается. — Ладно, как скажешь. Жди тут. — А если его снова накроет? — Не, без меня не дрочите, — смеется Никола. — Въеби ему тогда. Я улыбаюсь шире, он наконец отлипает от меня, на ходу застегивая ширинку, натягивает майку и забирает ключ-карту. Распахивает дверь и тормозит на пороге: — О, смотри, какой охуенный пес!