No pasarán!

Наверное, если бы я поспал хотя бы час за последние двое суток, я испытал бы больше радости при виде Йована. Я переживал за него все то время, что прошло после его возвращения из плена Траяна. Но я так много переживал — за него, за Кайлера, за Ясина с Виорелом. Я просто заебался. И хочу, чтобы дело, ради которого мы мотались на Алиот, рисковали, мерзли и чуть не отдали Богу душу, наконец было доведено до конца. Главное, самое важное для меня дело. — Почему вы здесь, а не у Кайлера? — я начинаю, хмурясь, и Никола отвечает весело, но не мне. — Кое-кого воскрешали, — он говорит Виорелу, который стоит усталой тенью за нашими с Ясином спинами. — Точнее, он сам себя, но мы… поучаствовали. Обосрешься от счастья, чемпион! — Ты бухой? — спокойно интересуется Виорел. И я тоже замечаю это. Странное возбуждение. И у Николы, и в глазах Йована — тоже этот блеск. И улыбки такие, словно их поймали за кражей печенья. Они, похоже, действительно приняли что-то. Или что-то сделали. И я даже думать не хочу, что. — Не, он серьезно воскрес, — говорит Никола. — У тебя теперь два бессмертных брата, но младший… поприятнее. Йован за его спиной довольно улыбается подозрительно раскрасневшимися губами. И я знаю такую улыбку, я видел ее у Кайлера пару раз, когда мы… Блядь. Нет. Они не настолько ебанутые. Не здесь, не в больнице, не пока Кайлер в коме… Я не успеваю всерьез обдумать мысль. Виорел молниеносно проскальзывает мимо нас с Ясином и хватает Николу за грудки, впечатывая в стену. — Ты не будешь глумиться над моим братом, идиот. — Да хули ты нервный такой?! — Никола не пытается его схватить, но голос повышает. — Он. Серьезно. Живой. Праздник, бля! Радуйся! Виорел смотрит на него, его глаза сверкают несвойственной яростью. Я все еще не могу уложить в голове, что за бредовые вещи Никола несет и зачем, мы все видели труп и там было без шансов, над Миодрагом же не проводили никаких экспериментов. И если это очередная тупая шутка, то я понимаю Виорела, у меня у самого резко возникает желание врезать Николе как следует. — Объясни нормально, — спокойно говорит Ясин, и Йован наконец подает голос: — Он жив. Миодраг. Вшил себе что-то из клеток Трана и воскрес. — Жив? — Виорел медлит еще секунду, потом неверяще разжимает хватку, и Никола деловито поправляет майку. — Да. Я ж так и сказал. — Где он? — тут же спрашивает Ясин. — Здесь, — Йован кивает куда-то вглубь гостевой комнаты. — В душе. Сейчас выйдет. — Иди жди его, — Ясин говорит Виорелу и поворачивается ко мне. — А ты иди к Кайлеру. — Вот и отлично, — усмехается Никола. — Идите все, и я тоже… Схожу по делам. Откуда собака? Он делает шаг вперед, с интересом рассматривая Роско, который, очевидно, своим видом пугает всех — и медперсонал, и пациентов, потому что в коридоре ни души, но сказать императору, что с животными в больницу нельзя, похоже, никто не решился, а сам Ясин расставаться с Роско явно теперь не собирается. Роско в ответ на приближение Николы тут же издает глухое, предельно грозное рычание, но затихает, когда Ясин кладет ладонь на его широкий лоб. — Подарок, — он отвечает. — Не суйся к нему. — Да я и не собирался, — бросает Никола, но продолжает пялиться на пса. — Хотя мы с ним похожи, я тоже громко дышу и всех недолюбливаю. Он же поэтому так смотрит, а не потому что боится меня? Ясин молчит. Виорел говорит вместо него: — Он оценивает. Друг ты или не друг. — А ты у нас, значит, теперь друг? — хмыкает Никола. — Ладно, я ушел. И я сразу тоже срываюсь с места, даже не спрашивая, а чем собирается заняться Ясин после того, как он так лихо нас рассортировал. Наверняка у него тут достаточно дел скопилось за время полета на Алиот, или он тоже дождется Миодрага. А я хочу увидеть Кайлера, немедленно. — Где вы были? — слышу за спиной торопливые шаги, и Йован тут же равняется со мной. — Выглядишь, как будто сутки в сугробе валялся. — Примерно там и валялся, — бурчу под нос. — Мы летали на Алиот. За человеком, который сможет помочь Кайлеру. Срджан не смог, а Миодраг… — Кстати об этом, — Йован хватает меня за рукав, останавливает. — Джордже… Миодраг не просто воскрес. Клетки Траяна какую-то полную херню с ним сделали. Мы стабилизировали его, но… это было сложно, он чуть не ебнулся сразу. — Как вы его стабилизировали? — Не спрашивай, — Йован пожимает плечами чересчур небрежно. — Это правда было… сложно. Я смотрю, как он переминается с ноги на ногу. Смотрю на тонкую свежую царапину от ногтя у него на шее, на растрепанные волосы. И понимаю, что да. Я не хочу спрашивать. Мне вообще не до этого. — И что, ты предлагаешь не помогать Кайлеру, потому что Миодрагу было хреново? Я не знаю, что чувствую. Йован побывал в этой жуткой комнате Траяна, а когда вернулся, был похож на призрака, разбитого и измученного. Но сейчас он здесь и вроде как выглядит нормально. Если не считать того, что они с Николой, похоже, все же что-то принимали перед нашим приходом. А может, это воскрешение Миодрага так их взбудоражило, и, разумеется, сам этот факт — однозначно хорошая новость. Но мне не хочется сейчас обо всем этом размышлять и говорить. Мне хочется к Кайлеру. Чезар ушел в больничную лабораторию довести до ума механизм, но скоро вернется, и мы наконец начнем то, что занимает все мои мысли, и нет там места ни для чего другого. Ни для тревог, ни для сомнений. — Нет, я просто хочу, чтобы ты был в курсе, — продолжает Йован. — Я в курсе. Чезар предупредил меня, что могут быть побочки. И он здесь, чтобы помочь с ними справиться. — Что за Чезар вообще такой? — Он научил Траяна всему, он лучше всех разбирается в том, как все работает. А теперь, когда и Миодраг жив, он тоже может помочь… — Миодраг нестабилен, — перебивает Йован. — Он еще не нашел для себя якорь, поэтому на него не полагайся. И вообще с этими якорями все очень сложно, Джордже. — Как хорошо, что якорь для Кайлера уже здесь, — я улыбаюсь ему и захожу в палату, не обращая внимания на то, что Йован явно что-то хочет мне ответить на это заявление. Потому что все исчезает. Потому что я вижу его, и ничего я больше не могу — слушать, думать, воспринимать. Я прохожу к кровати, сажусь в кресло и беру Кайлера за руку, ощущая тупое давление в груди. Меня вроде и не так уж долго не было — а как будто вечность. — Я все, что мог, сделал. Ты проснешься. Скоро ты проснешься, — я бормочу, глядя ему в лицо, и все, что присутствует во мне — это сплошная безудержная вера. В то, что все у нас теперь получится. Не может не получиться. *** Когда Йован с Николой приходят в палату Кайлера в следующий раз, я убеждаюсь, что они точно что-то принимали. Возможно, конечно, там, у Траяна, произошло нечто такое, что без препаратов, изменяющих сознание, и не пережить вовсе, но меня все равно раздражает. Я хочу сосредоточиться на том, что будет сейчас происходить, на самом важном деле в своей жизни — а не отвлекаться на чужую дурь. — В докторов играть решили? — я цежу тихо, скептически оглядывая их белую медицинскую униформу, которую они за каким-то хреном где-то сперли и нацепили на себя. — В психиатров, — важно кивает Никола. — Я за пару месяцев уже на лицензию наиграл. Он моргает дважды и улыбается издевательски в подтверждение своих слов, и мне кажется, еще немного, и я ему все же въебу. Обоим въебу. — Идите, бля, в песочнице играйте! — Завались, — вполголоса отвечает Йован, поворачивается к Николе, который открывает рот, собираясь мне ответить. — И ты тоже, — и подходит к Чезару с предельно серьезным видом. — Как все будет происходить? — Механизм на основе клеток Траяна запрограммирован, — Чезар смотрит то на него, то на меня, покачивая в руках большой шприц с толстой иглой. — Он не просто восстановит поврежденные нейронные связи, он их перестроит. Инъекция будет в спинномозговой канал, анестезия бессмысленна. Побочные эффекты неизвестны. Непредсказуемы. И он может проснуться сразу, или пройдут часы. Я киваю, облизывая потрескавшиеся губы. Прохожу и снова беру горячую руку Кайлера в свою. — Делайте. И под нашими напряженными взглядами Чезар ставит укол. И начинается ожидание. В котором пиликанье аппаратуры вдруг становится невыносимым. А потом к нему добавляется шум моего собственного сердца, бьющегося часто-часто. Время тянется нестерпимо медленно. Ничего не происходит. Я сжимаю кулак так, что ногти до боли впиваются в кожу. Должно сработать, должно… Рука Йована бесшумно ложится мне на плечо. Остается там, молчаливая опора. Минуты, часы, не знаю сколько. Мы все наблюдаем, я, Чезар, Йован — с надеждой, Никола — с таким видом, словно Кайлер вот-вот взорвется. Ничего. Ничего… Я опускаю голову, смотрю на рисунок из трещинок в плитке на полу, который вдруг начинает расплываться перед глазами. Долго, так долго. Не может быть, чтобы даже это не помогло, не может… — Так. Активность изменилась, — говорит вдруг Чезар, сверяясь с показаниями. Я резко дергаюсь, смотрю на мониторы, которые теперь действительно издают другие звуки. И волны на них тоже другие. — Это уже не кома, — Чезар словно сам с собой разговаривает. — И не глубокий сон. Но и не бодрствование. Пока. Я замираю, боясь дышать. — Кайлер… — зову тихо. — Это я. Ты слышишь меня? С минуту ничего не происходит, напряжение становится зашкаливающим. — Кайлер? Первым дергается палец. Я чувствую, потому что все еще держу Кайлера за руку. Потом трепещут веки. Такое я уже видел, много раз, пока безвылазно дежурил в палате. Но в этот раз они медленно, мучительно медленно открываются. И Кайлер смотрит в потолок. Потом его взгляд, так же неспешно, переходит на меня. И я вижу его глаза. Его невероятные голубые глаза, блядь, я никогда не думал, что чьи-то глаза могут вызвать у меня ощущение такого абсолютного счастья. Которое постепенно, но неумолимо улетучивается, когда я смотрю в них чуть дольше. Потому что они привычные. Чистые. И… совершенно пустые. В них ни радости, ни страха, ни узнавания. Ничего. — Кайлер, — я зову, мой голос дрожит. — Это я, Джордже. Он моргает. Его губы шевелятся, но звука нет. Он просто смотрит на меня. Как на незнакомый предмет. — Он в сознании, — констатирует Чезар. Оттесняет меня, я отступаю, чувствуя, как внутри разливается ужас. Бросаю взгляд на Йована, не зная, чего ищу — поддержки, схожего страха — перевожу обратно на Кайлера. Он просто лежит, следя, как Чезар ходит вокруг него, проверяя рефлексы. — Когнитивные функции сохранены. Двигательные рефлексы ограничены из-за длительного лежания, но восстановятся. Неврологических повреждений нет. — Но… он на меня не реагирует, — я выдыхаю, в голосе звучит паника, которую я никак не могу спрятать. Йован сжимает мое плечо. Чезар наклоняется к Кайлеру: — Кайлер, как ты себя чувствуешь? Тот переводит на него пустой взгляд. Молчит недолго, а потом отвечает тихим, лишенным интонаций голосом: — Нормально. Где я? Я все еще не могу сделать полноценный вдох. Он помнит. Кто он. Он может говорить, мыслить. Но в его глазах… что-то не так. И я не могу понять, что, но это свербит во мне, бьется бешеным пульсом в виски. — В больнице, — мягким, полным терпения голосом отвечает Чезар. — Ты узнаешь Джордже? — Да, — Кайлер переводит взгляд на меня. — Джордже Ристич. Двадцать семь лет, рост сто восемьдесят три сантиметра, вес — около семидесяти килограммов. Группа крови — вторая положительная. Мы знакомы около полутора лет, из них примерно столько же встречаемся и проживаем вместе. И я понимаю, что не так. В его глазах, в его голосе. Там нет эмоций. Ни капли эмоций. Он жив, он в сознании, но он — словно идеально работающий компьютер. Робот. И похоже, это — та самая побочка. Не агрессия, не безумие. Полная эмоциональная блокада. Блядь. *** — Это можно исправить, — говорит Йован уверенно. — Наверняка можно. Мы сидим в коридоре возле палаты, потому что внутри сейчас врачи проводят сеанс физиотерапии — сразу вставать Кайлеру не разрешили, мышцы нужно подготовить, привести в норму. Чезар тоже остался там, Кайлер теперь под полным его наблюдением. Интересная задача. У меня внутри все болит от одного только этого определения. И мысли, что так же, как я сейчас, наверное, чувствовал себя сам Кайлер, когда у меня отсутствовала память. И я все время был рядом, но при этом казался таким чужим. А теперь вот он… не чужой ни капли. Но мне больно, мне чертовски больно от осознания, что он не чувствует ничего — ни ко мне, ни к чему. Эта пустота пугает. Хотя Йован прав, это наверняка поправимо. Я должен думать так. Но я не могу отогнать мысль, что, теоретически, так может остаться навсегда. И что тогда мне делать?.. — Почему я сразу не стал якорем? — я спрашиваю тихо, непроизвольно отстукивая ногой нервный ритм по полу. Йован тут же отводит глаза, словно я обвинил его. В том, что у него как-то получилось, а у меня нет. Но я об этом не думал даже. Я просто в отчаянии. — Потому что херня полная с этими якорями, — говорит Никола резким тоном, словно защищаясь. — Миодраг вон тоже уехал якориться и хуй знает, как в итоге сможет и сможет ли вообще. — Главное, он тебя помнит, — Йован протягивает руку и снова сжимает мое плечо. — Будешь рядом, и все вернется. Чезар этот здесь именно за этим же? Чтобы все наладить. Наладит. Я киваю. Наладит. Должен наладить. Это совершенно другая ситуация, Кайлер не стал сверхчеловеком, он не бессмертный и у него нет никаких сомнительных способностей. А эмоциональная блокада — это просто побочный эффект, это поправимо. А вдруг непоправимо? Вдруг это изначальное воздействие токсина, который чудом не убил самого Кайлера, но убил все в нем? Блядь, бля-ядь!.. Я вздрагиваю, когда дверь палаты распахивается, и физиотерапевт выходит, даже не бросая на нас взгляд, сразу спешит к другим своим пациентам. Я на мгновение замираю, глядя на оставленную открытой дверь, как на портал в ад, а потом делаю глубокий вдох: — Я пойду к нему. Буду там. — Это Кайлер, это все еще Кайлер, я должен быть там. — Ага, а мы домой пока тогда, — соглашается Йован. — Если что, на связи. Я вздыхаю еще раз и шагаю в палату. Чезар бросает на меня полный любознательного энтузиазма взгляд, Кайлер смотрит только на свою руку, на пальцы, которые он сгибает и разгибает, тренируясь. — Можно нам вдвоем побыть? — я спрашиваю Чезара. — Да, как раз думал сходить на обед, — кивает он и выходит из палаты, направляясь к охранникам, которыми, как и обещал, обеспечил его Ясин. А я прохожу и сажусь в кресло. И думаю о том, как каждый день до этого держал Кайлера за руку, как мне самому становилось легче от этого контакта, от присутствия, и как нестерпимо хочется сделать это сейчас. Но Кайлер наверняка не хочет, чтобы его трогали. Интересно, он хоть чего-нибудь вообще сейчас хочет?.. — Ты можешь сам есть? — я спрашиваю встревоженно, глядя, как он так и продолжает разминать пальцы. — Да, я поел, — он говорит ровным тоном. И поворачивается ко мне. — Ты расстроен. Я вздрагиваю и замираю, надежда вспыхивает в груди и тут же гаснет. В его глазах — понимание, не чувство. — Да. И нет. Ты жив. Это главное. — Ты меня спас, — он отворачивается, принимается двигать теперь ногами. — Вы все. Чезар рассказал мне про вашу вылазку на Алиот. Спасибо. Конечно я, блядь, тебя спас, мне хочется прокричать, я же люблю тебя безумно. Я сжимаю кулак, чтобы сдержаться. — Что ты помнишь? Про Мирче Корбана и… — Все, — он отрезает. — Я не терял память, Джордже. Помню, что было очень больно. И что Йован должен был сделать выбор. Кого он выбрал в итоге? — Никого. Вас обоих, — я усмехаюсь грустно. — Но ты уже отключился… и… тебя долго не было. Я боялся. Что уже никогда… Что ты умрешь. Я смотрю в его лицо и не вижу ни единого следа того, что мои слова хоть сколько-то его цепляют. И полыхающая внутри горечь не дает заткнуться, потому что я-то чувствую, я, блядь, все чувствую. — И мы столько всего перепробовали, Йован с Николой попали в эту ебаную комнату удовольствий, и там творилась какая-то дичь, а Миодраг погиб вообще, но как-то воскрес, и хотя я его еще не видел, это вскрывает мне мозги, но… Главное… мы раздобыли чертов палец этого урода, и ты проснулся, и теперь… Я застываю с открытым ртом, дыхание сбилось от этой речи, и восстановить его сходу не получается. А Кайлер… просто смотрит в пустоту перед собой. Больше не шевелит конечностями. Не моргает. Не хмурится. Не улыбается. Словно это он и одновременно не он, а какая-то недопиленная голограмма, и от этого мне настолько физически больно, что приходится приложить огромное усилие, чтобы просто остаться здесь. В этом кресле. В этой палате. С ним. — Мы это исправим, — я наконец усмиряю дыхание, произношу тихо. — Ты, наверное, и не хочешь сейчас, тебе все равно. Но… — Прости, — он вдруг поворачивается ко мне снова, не резко, плавно. В его глазах — ни грусти, ни сожаления. — Я не чувствую. Но я знаю. Что тебе плохо. Я рассматриваю его лицо. Такое знакомое. И такое недоступное. Но я должен это вытерпеть и надеяться, что это можно исправить, какой у меня выбор? — Переживу, — говорю твердо. — Сейчас главное — тебя на ноги поставить. Что сказал врач? — Что все восстановится быстро, если заниматься. — Вставать еще не разрешал? — Сказал, что могу попробовать. Когда решу, что готов. Я киваю. И поднимаюсь с кресла. Решительно шагаю к нему. — Попробуем? Можешь держаться за меня. Он медлит секунду, а потом протягивает руку, опираясь на меня: — Попробуем. И я отгоняю все свои наваждения, понимая, что вот он, рядом. Держится за меня, и я его чувствую. Пусть так. Но он жив и рядом. И мы справимся. Я не знаю, как, но справимся.