No pasarán!

— Это какой-то пиздец, — я говорю чуть слышно, разглядывая пляшущие тени от веток на потолке. Зимой в комнате слишком светло даже ночью, но мне не спится не из-за этого. Мне не хочется снова провалиться в кошмар. А еще и все произошедшее за один-единственный день нещадно беспокоит мои и так порядком измученные мозги. Я пытался — закрыть глаза, не думать, отключить мыслительный процесс — нихера не вышло. — Срджан говорит, наоборот, все круто, и я с ним согласен, знаешь ли, — мгновенно отзывается Никола. И я надеялся, что он все же уже спит, но он, похоже, и правда теперь не вырубается, пока не убедится, что я заснул. — Миодраг жив, красавчик жив, чемпион вроде как за нас. Слишком хорошо для пиздеца, не считаешь? — Миодраг нестабилен, Кайлер нихера не чувствует, Виорел себе на уме, — я сразу опровергаю каждое из его утверждений. — Миодраг догадается включить порнуху, если опять крыша потечет, красавчик пообвыкнется, чемпион за мелкого горой, а значит, считай, наш, — Никола легко сметает мои доводы. И я жду. Что теперь, когда проблемы вроде как сведены на нет, он скажет, что можно наконец спать. А мне придется ответить, почему я не могу. А я не хочу. Не хочу больше говорить о страхе. Я хочу, только чтобы кошмар не возвращался, и сам факт, что он будет снова, пугает настолько, что я не даю себе закрыть глаза. — Мирела собирается завтра печь пироги, — выдает Никола неожиданно. — Все мозги мне вынесла. Это найди, это притащи, это купи. А духовку последний раз включали, когда еще бабка жива была. Эта женщина собирается открыть тут кондитерскую, вот где пиздец, Йован! Он поворачивается на бок, я плохо вижу его лицо в темноте, но готов поспорить, что выражение на нем сейчас — крайнее отчаяние. Возможно, даже не наигранное, и меня тут же пробивает на ржач. — Пусть тебя научит. — Не, бля, и ты туда же? Я похож на кондитера? — он несильно тычет меня кулаком в грудь, и я запоздало понимаю, что не вздрогнул. — Да. Тебе ж по кайфу. — Ты просто хочешь, чтобы кто-то пек тебе эти пироги, когда она свинтит. Говорю же, много ходил к торгашу, такой расчетливый стал, — он произносит с деланным осуждением. — Не, ну пироги — это круто, — я улыбаюсь. — А знаешь, что еще круто? — Что? — Если император подгонит мне байк. — Я поднимаю бровь, зная, что он не видит, но, должно быть, чувствует мое удивление. — Я ему империю подогнал, что ему стоит? — Пусть пса своего подгонит, — я продолжаю, раз уж он решил мечтать вслух. — Крутой пес! — Не, лучше байк, — отрезает Никола и добавляет тут же. — Если подгонит пса, ты своего мелкого не увидишь до конца жизни. Мы синхронно замолкаем на секунду, а потом одновременно ржем в голос. Потом Никола двигается ближе и произносит тихо, почти нежно: — Вставай, одевайся. Я застываю мигом, потому что это неожиданный переход от легкости к чему-то очередному внезапному и наверняка ебанутому. — Нахера? — Пойдем убирать снег. — Ночь вообще-то. — Угу, — Никола говорит многозначительно, садится и тянется за своими штанами. — А ты не спишь. — Это не значит, что я хочу убирать снег, — я начинаю, но он не дает договорить. — Заебешься — будешь спать, как убитый. Помнишь, как ты дрых, когда мы все это строили? — он обводит руками помещение. — Я мог набить свой ебальник у тебя на заднице, ты бы и не заметил. — Спасибо, что не набил, — я усмехаюсь. — Хотел, но пожалел тебя, — Никола смеется и тут же шипит, когда получает от меня в бочину. — Так что поднимай задницу и погнали. И я одеваюсь и иду за ним, сперва в сарай, где он берет две лопаты, а потом во двор. И мы расходимся по разным концам и принимаемся грести. — Я заебался, — говорю, когда через полчаса мы встречаемся посередине двора. Я и правда устал, мне очень жарко, несмотря на то, что на улице дубак, и сердце колотится как шальное. — Еще вдоль крыльца сугроб, давай, не отлынивай, — бросает Никола, продолжая расшвыривать снег. — Ты эксплуататор. — Сказал человек, который заставляет меня учиться печь пироги. — Дворникам обычно платят. За ночные смены — вдвойне. — Поэтому охуенно, что у меня есть такой энтузиаст, а то разорился бы до конца зимы. Я усмехаюсь и иду к крыльцу. И когда мы наконец заканчиваем, и я кое-как добредаю до кровати, я вырубаюсь первым. И никакие кошмары мне не снятся. *** Просыпаюсь я, похоже, последним — Никола был прав, физическая активность выматывает так, что цифры на часах меня даже пугают. Но по ощущениям я чувствую себя наконец-то отдохнувшим. И на удивление спокойно. Я поднимаюсь, сразу проваливаясь в приятный запах выпечки, наскоро привожу себя в порядок и спускаюсь на кухню. — Доброе утро, — говорит Мирела, даже не оборачиваясь от стола, на котором уже разложена часть готовых пирожков, и те, которые еще предстоит отправить в духовку. Хотя, на самом деле, давно уже день. — Доброе. Какие твои? — я спрашиваю, глядя на Николу, который сидит на кухонной стойке, покачивая ногами, и наблюдает за процессом. — Самые кривые, конечно, — отвечает вместо него Мирела. — Самые большие, — настойчиво поправляет Никола. — И они не кривые, женщина, они так задуманы творцом. — Просто руки у творца не из того места… — Все-то норовят обидеть творца, — вздыхает Никола. — Пусть Йован теперь лепит, у него руки точно откуда надо. — Йован не будет лепить, Йован будет дегустировать, — я говорю, усаживаясь за стол, и двигаю к себе поднос, стараясь ничего ненароком не столкнуть на пол. — Где Срджан? — Поехал в больницу сменить Джордже, — отвечает Мирела. — Мы тоже поедем, хочу посмотреть, как там Кайлер. Ты тут одна управишься, если я украду у тебя подмастерье? Но Мирела не успевает ответить, потому что раздается звонок в дверь. Мы с Николой переглядываемся, и он, не сильно торопясь, идет открывать, а я разворачиваюсь на стуле, наблюдая за ним. — Охренеть делегация, — он говорит, распахивая дверь, и я еще не вижу, кто там, но судя по спокойному голосу Николы, это те, чье прибытие, как минимум, не грозит нам пиздецом. — Не, собаку в дом нельзя, женщину перепугаешь. Или грозит. Потому что, раз Ясин самолично притащился сюда, это говорит не просто о пиздеце, а о перспективе апокалипсиса. — Он меня слушается… — он начинает, но Никола отрезает: — Сказал — нельзя. — Ладно. Роско, ждать, — говорит Ясин и заходит в дом. Следом за ним проходит Миодраг, последним заходит Виорел с предельно сосредоточенным лицом. И пока Виорел с Ясином осматриваются, Миодраг молниеносно скидывает куртку в прихожей и сразу шагает на кухню, хотя он тут и впервые. — Всем привет! Офигеть у вас вкусно пахнет! О, а можно мне? — Привет. Конечно, у нас их много, — отвечает Мирела, и он плюхается на стул рядом со мной и радостно тянет руку к подносу с пирожками. Я приглядываюсь. И он вроде как обычный. Не выглядит так, словно у него вот-вот снова закипят мозги. — Ты нашел якорь? — спрашиваю тихо. — Пока нет, но я думаю об этом, — Миодраг надкусывает пирожок. — Только об этом и думаю. Иногда еще о вас, — он усмехается многозначительно, но тут же переводит тему. — Офигеть, объеденье, шедевр просто! И такая интересная форма! Мирела, тебе нужно открывать свою пекарню, я буду постоянным клиентом. — Хоть кто-то похвалил творца, а то “кривые”, “не из того места”! — хмыкает Никола, и Миодраг замирает с открытым ртом, озадаченно глядя на пирожок. — Как ты меня нашел? — Никола обращается к Ясину. Тот, как и Виорел, в отличие от Миодрага, бесцеремонностью не страдает, и они вдвоем просто стоят в прихожей, видимо, ожидая открытого приглашения. — Это моя империя, — спокойно говорит Ясин. — Думаешь, я не знал, где ты живешь? — Надеялся, бля, так надеялся, — вздыхает Никола. — Но вы же не пожрать сюда притащились? — Траян запросил встречу, — отрезает Ясин и все же снимает шинель. — На нейтральной орбитальной станции, завтра. Аппетит мгновенно улетучивается, а недожеванный кусок колом встает в горле. — Зачем? — спрашивает Никола и жестом зовет всех за собой. — Кто ж знает? — отвечает Виорел, тоже снимая пальто, вешает его на крючок и проходит на кухню вслед за ним. — Придется лететь, — добавляет Ясин. — Он тебя там грохнет, — я наконец выдаю что-то членораздельное, хотя сама мысль о потенциальной встрече с этим чудовищем скручивает мои внутренности в тугой жгут. — Он не объявлял войну, это официальная встреча на уровне глав государств, я не могу отказаться, — чеканит Ясин. — Иначе меня сочтут трусом, недостойным править. — Лучше быть трусом, чем трупом, — я смотрю в пол, держа руки на коленях, чтобы унять внутреннюю дрожь. — Я не думаю, что он хочет его убить, — говорит Виорел, поглядывая на Ясина. — Скорее всего, он хочет что-то предложить. Я полечу с Ясином. И ты, — он смотрит на Николу. — Мы полетим туда втроем. И я, на самом деле, жду, что Ясин что-то добавит от себя, но он молчит. Похоже, они все уже обсудили между собой и приехали сюда с готовым решением. Втроем. И все логично. Телохранитель, боец и император. Миодраг еще нестабилен, и волочь его куда-то, когда у него в любой момент может снова начать сносить крышу — глупо. Траян увидит не то, что он не умер, а то, что превратился в жалкое, рискующее вот-вот свихнуться существо. А меня не рассматривают, потому что я и не превращался, я всегда таким был. Слабым звеном и долбанной уязвимостью Николы. До смерти перепуганной долбанной уязвимостью. — Не, — Никола даже не поворачивает к нему голову, стоит возле стола, поправляя пальцами край теста на пирожке. Виорел хмурится: — Что значит “не”? — “Не” значит “не лечу”. — Ты не понял. Это не предложение. — А, я не понял? — Никола поднимает голову, смотрит на Виорела ленивым взглядом. У меня все внутри тут же напрягается. — А что? Приказ императора? — он поворачивается к Ясину, приподнимает бровь. — Ты нужен там, — спокойно говорит Ясин. — А мне похер, — Никола пожимает плечами. — Я навоевался. У вас есть теперь еще один бессмертный, — он кивает на Миодрага. — Вам хватит. Виорел делает шаг к нему, я задерживаю дыхание. Сейчас начнется. — Ты знаешь, что Миодраг не может лететь. — Вдвоем слетайте, это ж просто переговоры, не? — Ты ссышь? Никола усмехается. Криво, зло. — А ты нет? Зря. — Я не ссу. Я делаю, что должен. — Вот и делай. А я ни у кого не занимал, — он поворачивается к Ясину. — А ты не смотри на меня так, я не твой пес. — Роско слушается, — замечает Ясин. — Тогда прикажи лететь ему, — отрезает Никола. — Да ладно тебе, — бросает Миодраг, протягивая руку за очередным пирожком. — Там надо просто постоять и выглядеть угрожающе. — Стоять и выглядеть угрожающе я могу и здесь, — говорит Никола и снова смотрит на Ясина. — Но сегодня ты не император, а парень, который приехал ко мне в гости с собакой, поэтому я, так и быть, не буду. Ясин медленно кивает, переводит взгляд на меня и говорит просто: — Уговори его. Я смотрю на него. На Виорела. На Миодрага, который улыбается, доедая пирожок. На Мирелу, старательно делающую вид, что ее наши серьезные разговоры не касаются. На Николу. И я знаю только один-единственный способ “уговорить” его. Это полететь туда самому. Но меня никто не зовет, потому что я растоптан и совсем не гожусь на роль “выглядящих угрожающе”. — Он все сказал тебе, — я соскальзываю со стула и иду наверх, чувствуя удивленный взгляд Миодрага. Но он ничего не спрашивает, даже не окликает, а я и не жду. Прикрываю за собой дверь плотно, чтобы не слышать, что они будут обсуждать дальше, сажусь на кровать и смотрю в пол. Слабое звено. Лишний человек, которого в случае опасности придется защищать. Мысли о Траяне, о всем том чудовищном, что он со мной сделал, возвращаются с новой силой. И я, наверное, мог бы быть там полезным, послушать, понаблюдать и высказать мнение. Раньше. А теперь они не хотят со мной возиться, и это все звучит как само собой разумеющееся. Никола — это сила, угроза, оружие. А я — просто инструмент влияния на него. Еще и сломавшийся. И мне от этого так тошно… — Ну что теперь? — Никола просачивается в комнату тихо, закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Я не хочу его все время бояться, — я так и не поднимаю голову. — Но ты боишься, — Никола делает один маленький шаг по направлению ко мне и останавливается. Ждет продолжения. — Да. Блядь, да! — я сжимаю кулаки до дрожи. — Потому что он ебаное чудовище! Потому что у меня руки трясутся, когда я думаю о нем и том, что он со мной сделал. Он делает еще несколько шагов, опускается на одно колено и кладет руку поверх моих, заставляя разжать кулаки. — Но ты не хочешь, чтобы все об этом знали, — он не спрашивает. Я не отвечаю. Просто смотрю ему в глаза, и он улыбается едва заметно. — Наша тайна. Твоя и моя, да? Я вздыхаю, удерживая этот зрительный контакт. Ничего не говорю. Он проводит ладонью по моим расслабленным пальцам и произносит твердо: — Хорошо. Хочешь полететь туда? — Если он решит убить тебя, ему достаточно будет убить меня. — Он в твою сторону даже не шелохнется, — Никола говорит со стальной уверенностью в голосе. — Виорел не хочет… — Мне срать, чего хочет Виорел. Ты хочешь лететь с нами? — Да. — Тебе придется там очень сильно притворяться. Ты сможешь? Я должен. Должен показать Траяну, что нихуя он не сломал, что его попытка провалилась. И раз мы не можем продемонстрировать ему живого Миодрага, то увидеть меня не сломанным — это тоже будет пусть маленький, но удар. А возможно, это будет полезно и мне самому. Заглянуть в глаза монстру, чтобы убедиться — он никогда больше ничего со мной не сотворит. — Я смогу. Он должен увидеть, что он не победил там. Что нихуя я не сдался. — Отлично. Значит, решили. — Они ушли? — Не, жрут наши пироги. Мне было бы легче, если бы они ушли. Собраться, подготовиться, настроиться… тупо обманывать себя, я не смогу к этому подготовиться. — Йован, — Никола так и не отстраняется, я снова ловлю его взгляд. — Завтра, там, тебе не будет стремно. Потому что я буду рядом. Это уебище ничего тебе не сделает. И ты будешь там собой. — Якорем? — Не. Главнокомандующим. А сейчас пошли обратно, пока они там все не сожрали. И мы снова спускаемся вниз. Я ловлю на себе сосредоточенные взгляды, вздыхаю глубоко. — Мы летим. Вчетвером. — Это не целесообразно, — тут же отрезает Виорел. — Это был не вопрос, — с улыбкой сообщает Никола, и тот бросает на него гневный взгляд. — Ты сказал, Траян хочет что-то предложить, а не сражаться, — я пожимаю плечами. — Это не значит, что нужно давать Траяну возможность избавиться от него, — Виорел продолжает буравить Николу глазами. — Я хотел предложить это сам, но не хотел настаивать, — говорит вдруг Ясин и поворачивается к Миодрагу. — Ты что думаешь? — Будешь пирожок? — тот вспыхивает радостно от того, что на него обратили внимание, но тут же добавляет серьезно, когда Ясин качает головой в ответ на его щедрое предложение. — Думаю, Траяна это конкретно так взбесит. Хотя он, конечно, не покажет. Не так сильно, как если бы еще и меня увидел… — Ты точно не полетишь, пока ты себя не стабилизировал окончательно, — я говорю резко. — Да-да, — он поднимает руки, все еще сжимая в одной ладони недоеденный пирожок, и смеется. И вдруг говорит мрачно. — Траян взбесится, из его комнаты никто еще не уходил целым. Но не настолько, чтобы утратить преимущество. Он будет бить по мозгам. Поэтому лети, если тебе самому нужно, но он попробует тебя сломать. В первую очередь. Ломать тебя ему теперь не менее интересно, чем его. Он кивком указывает на Николу. — Поэтому не стоит, — сразу добавляет Виорел, а я смотрю в серьезные глаза Миодрага и старательно гоню новый приступ ужаса. — Я полечу. — Отлично, — Миодраг трет себя ладонями по коленям. — Виорел, не будь занудой, пока вы будете угрожающе стоять, Йован будет наблюдать, потому что прости, но он проницательнее вас всех. Виорел выдерживает длинную, тяжелую паузу. — Если Траян все же решит приказать стрелять, он, в отличие от тебя, — он поворачивается от Миодрага к Николе, — и тебя — не воскреснет. — Если Траян решит приказать стрелять, — спокойно замечает Ясин, — у нас с тобой шансов уйти с этой станции меньше, чем у него. Мы летим вчетвером. Все, хватит обсуждений. Виорел открывает рот, собираясь парировать, но натыкается на стальную решимость на его лице, и ничего не говорит. Миодраг резко соскакивает со стула и звонко схлопывает ладони. — Здорово, вот и порешили, а теперь мне пора… стабилизироваться! — Да, пиздуйте уже, — кивает Никола. — У нас тоже дела. Ясин одаривает его взглядом, полным сожаления о том, что такой вот у него символ, но послушно двигается к выходу вслед за Миодрагом. — Да, и не таскайся больше в больницу со своим псом, — я бросаю ему в спину. — Пока Джордже со страху не активировал что-нибудь преждевременно. — Джордже не боится Роско, — отвечает Ясин. — Джордже усиленно делает вид, что не боится Роско, — я поправляю. Он смотрит на меня с предельной задумчивостью. И выходит за дверь последним. Оставляя ощущение, что завтра грядет едва ли не самый тяжелый день в моей жизни. Но их было уже так много, и я их пережил. Переживу и этот. *** — Я хотел бы его увидеть, — говорит Кайлер. Я смотрю на него, стараясь, чтобы тоска не отражалась на моем лице. Потому что на его — ничего нет. Он не испытывает страха, хотя прекрасно знает, на что способен Траян и сколько всего он уже наворотил. Он просто ничего больше не испытывает. Когда мы пришли, Срджан встретил нас в фойе и сказал, что Джордже развернул его обратно в ответ на предложение сменить его, наотрез отказавшись уходить из палаты. Кайлер даже пробовал с этим спорить. Не из жалости. Из рациональности. Но Джордже никуда не ушел. А теперь я смотрю на него в этом кресле, молчаливого, задумчивого — и у меня сжимается сердце. Он так надеялся, что все произойдет легко и самопроизвольно в случае с побочными эффектами. Но этого не случилось. Прошли сутки, а эмоций у Кайлера как не было, так и нет. И я чувствую себя странно. От того, что не понимаю, как это вообще работает. Мне тоже казалось, что если у кого-то стабилизация и должна была завязаться сама собой, так это у Кайлера с Джордже, учитывая, через сколько всего они вместе прошли, и то, что Кайлер обо всем этом помнит. Но по всему выходит, что пока что в мире существует всего два стабильных якоря. Один из них — я. Другой — тот, что удерживает Траяна. — Нечего на него смотреть, он жуткий, — вздыхает Джордже. — Я его не боюсь, — Кайлер неспешно — похоже, ходить ему пока все еще трудно — двигается к окну и становится рядом с Николой. — А зря, — у меня мурашки по коже — не от воспоминаний о пережитом ужасе, а от этой совершенно искусственной непоколебимости в его голосе. — Ему нравится запугивать, — продолжает Кайлер, игнорируя мое замечание. — И у него есть власть, огромная армия и некоторые способности. Но если убрать первые два пункта — он такой же, как Никола, — он поворачивается ко мне медленно. — А значит, его тоже можно задеть. Вывести из себя. Запугать. — О, ты мне таким нравишься больше, — смеется Никола, и Джордже тут же вскидывает на него яростный взгляд. — Но эти два пункта никак не убрать, — я стараюсь сохранять спокойствие. — А у Николы нет власти и огромной армии. Поэтому Траян нас в любом случае переигрывает. Кайлер смотрит на меня с глубокой задумчивостью, но ничего не говорит. — Как только он прибудет на станцию, начнет работать его глушилка, — Джордже тоже говорит с предельной сосредоточенностью, — так что я ничего не смогу дать вам с собой. Но в том сегменте есть спутники с установками для защиты от астероидов. Попробую направить один в сторону его корабля, он на достаточном расстоянии, чтобы глушилка его не зацепила. Но если придется активировать установку, может зацепить вас. Я киваю. Знаю, что он никогда не выстрелит, пока мы на станции, но уверенность, что он может это сделать, дает ему некий такой нужный ему контроль над ситуацией. Пусть так и будет. Никто из нас не хочет завтра быть там. Никто не хочет, чтобы все это вообще происходило. Но раз уж нам от этого никуда не деться, каждый должен найти свой способ справиться со страхом. Мой ржет сейчас над Джордже. — Охуеть, а император тебе дал добро на потенциальное начало войны? — Я поговорю с ним. — Смотри, какой грозный, — Никола произносит с восхищением и смотрит на меня. — Генерал Ристич! — Не показывайте ему, что боитесь, — говорит Кайлер. — Не давайте то, что он хочет. Я вздыхаю глубоко. Если бы это было так же легко сделать, как сказать. *** Пространство на орбитальной станции кажется невероятно маленьким от одной только нашей делегации, в которую, помимо нас четверых, входит еще десяток солдат Ясина. Траян наверняка тоже прибудет с охраной, и в его случае это — инструмент запугивания. В нашем — формальность. Он опаздывает. Наверняка намеренно. Играет на нервах. А нам не остается ничего, кроме как сидеть и ждать его. И ожидание, похоже, не напрягает никого, кроме меня. Ясин выглядит застывшим в пространстве, времени и каких-то своих мыслях. Возможно, скучает по псу, которого пришлось оставить на Тигардене, потому что он нервничает во время перелетов. Виорел, после того, как обошел зал на предмет скрытых угроз, с которыми все равно вряд ли что-то мог поделать, уселся за стол и принялся чертить что-то, что кажется мне эскизом еще одной татуировки, на листе бумаги. Никола вообще сказал “разбудить его, когда мудила припрется” и с тех пор не подает признаков жизни. И я тоже изо всех сил стараюсь сохранять неподвижность, надеясь, что мое слишком частое прикладывание к стакану с водой не выглядит как чрезмерная нервозность. Траян приходит через час. К тому времени, как он появляется в окружении своей гвардии, мне уже дико хочется по нужде, но я терплю. — Ого! И старший братец тут! Ясина теперь защищаешь? Трогательно-то как! — он останавливается посреди помещения, раскидывая руки в стороны, и улыбается своей широкой, безумной улыбкой. — Простите, опоздал, господа, с утра была прямая линия, а это — дело затяжное. Я тычу Николу локтем в бок, он резко открывает глаза и неспешно выпрямляется. — Я приехал слушать, Траян, — холодно говорит Ясин. — Чего ты хочешь? Траян не отвечает сразу. Проходит к столу, отодвигает стул, но, прежде чем сесть, рассматривает нас по очереди, на мне его взгляд задерживается дольше и улыбка становится еще шире. — Прямолинейно. Мне нравится, — он поправляет манжеты своего темно-зеленого плаща одного цвета с полурасстегнутой рубашкой под ним, садится наконец и серьезно смотрит на Ясина. — Я хочу прекратить эту нудную возню. Война — это скучно и предсказуемо, Ясин. А я люблю интересные… проекты. С этими словами он снова смотрит на меня так, словно своими глазами наблюдал все, что происходило в том самом кошмаре. Я сосредотачиваюсь на своих руках — одна на столе, другая — на колене. Не трогать этот блядский стакан, не трогать. — Так не воюй, — цедит Виорел. — Да, я тоже так подумал! — усмехается Траян и обращается к Ясину. — Передай мне Тигарден. Подумай неделю, а потом откажись от правления публично. Скажи, что передаешь его мне. Ясин хмыкает коротко, вытаскивает салфетку из-под стакана, механически загибает ее уголки. — И что взамен? — он спрашивает, не поднимая на Траяна глаз. — Взамен? — улыбка сползает с лица Траяна медленно, делая его по-настоящему жутким. — Я оставлю в живых тебя. И всех, кого ты считаешь своими людьми, — он снова оглядывает нас по очереди. — Даже Николу с его прекрасной сломанной игрушкой. И тебя, конечно, братик! Я всех вас отпущу. Улетите далеко. Куда захотите. Никого не буду преследовать, — его глаза сверкают так же, как изумруд в его ухе. — Будете жить себе тихо. Слово доминара. Я застываю, понимая, что это — даже не блеф, а новая изощренная жестокость. Отдать все, чтобы спасти жизни, зная, что Траян в итоге сделает с планетами… — Ты еще не понял? — Ясин поднимает голову, говорит, не моргая. — Я считаю “своими людьми” все население Тигарден Б. — То есть, ты хочешь воевать, я правильно услышал? — Траян подпирает голову кулаком и смотрит на Ясина почти с умилением. — Если это — твое предложение, мне придется воевать. — И ты проиграешь, — теперь каждое слово Траяна звучит, словно лед, который прикладывают к коже. — И ты это знаешь. Что я смету твои корабли. Но ты надеешься что-то противопоставить мне на земле… Ох, Ясин, мне даже не нужно спускаться на твою землю. Пока она не станет моей. Он вдруг встает резко, его глаза горят искренним, почти детским восторгом. — Знаешь, как я выиграю войну, Ясин? О, ты знаешь. Знаешь про эту технологию. Мне даже не обязательно добираться до водных ресурсов Тигардена, она прилетит на моих кораблях, которые у тебя не хватит сил остановить. Атмосферные диспергаторы. Которые кое-что распространят в воздухе. Которым все вы дышите. Кое-что, что я уже проверил недавно, — он снова смотрит на меня с улыбкой, ледяной и острой. Как нож. — И если один человек так прекрасно рыдал… Представь, как интересно будет, когда это произойдет с целым народом, Ясин? И ты, наверное, думаешь сейчас, что просто выдашь респираторы солдатам. Или даже всему населению. Или спрячешь всех по бункерам. Но это не сработает. Я уничтожу ваш воздух. Вашу воду. Всех вас. Потому что мне стало мало моей комнаты удовольствий. И я превращу Тигарден в свою комнату удовольствий. Планетарного масштаба. И вы все будете в ней, если через неделю ты не передашь правление мне, Ясин. — Ты не станешь, — тихо говорит Виорел. Его голос звучит не как угроза, а как констатация факта. — Тигарден выгоден тебе для экономики. — Конечно-конечно, выгода, экономика… — Траян вздыхает, притворно изображая раздумья. — Для экономики я, пожалуй, возьму Нембус. Попозже. А Тигарден… — его лицо становится мрачным. — Это будет наглядный пример. Для всех, кто так же, как Ясин, решил, что сможет переиграть меня на моем поле. Потому что мое поле — везде, Виорел. Везде. Ужас несется по моим венам, хотя я знаю, что на лице у меня не отражается ни крупицы. — Ты это не сделаешь, — я произношу, мой голос звучит твердо, почти вызывающе. — Тебе придется распространять все на постоянной основе, чтобы был нужный эффект, это слишком сложно. — Ты так думаешь? — Траян спрашивает с искренним любопытством. — Что эффект был временным? Поболело и прошло? Ты поплакал, потом тебя спасли, и все в порядке, да? — Можешь не стараться, ты меня не заденешь, я тебя не боюсь, — я говорю спокойно. — Никто из нас не боится. Это не твой доминион, где у тебя монополия на страх. Здесь мы тебя насквозь видим. — И что ты видишь? — Траян заинтересованно приподнимает бровь. — Человека, который сам боится. — И чего же? — он смеется. — Всего, — я четко выговариваю каждое слово. — Что бьет по твоей хрупкой самооценке. Всех, кого ценят больше, чем тебя. Брата, которого ты убил. Ясина. Николу. Даже меня. И ты думаешь, что если будешь держать всех в страхе, это сделает тебя особенным, но на самом деле ты просто жалкий в своих потугах быть лучше всех. Повисает пауза, длинная, звенящая. Я чувствую на себе взгляды, но продолжаю прожигать своим Траяна. Он молчит. Потом медленно кивает. — Интересно, — он говорит. — Очень интересно. Значит, ты в этой делегации главный аналитик? Или психолог? — он усмехается. — Дали тебе порулить, чтобы не расстраивался? Почувствовать себя умным и сильным? И как, помогает? — Я уже сказал, ты меня не заденешь, — я повторяю настойчиво. — И твоя демонстрация силы… — Да-да, не работает, я понял, — он притворно вздыхает. — И ты у нас действительно умный и сильный. И опасный, если подумать. — Спасибо, — я киваю. — Приятно, когда ценят. — О, я очень ценю, — Траян улыбается. — А знаешь, что я больше всего ценю в людях? — Что? — Момент, когда они перестают быть умными и сильными. Он даже не двигается с места. Не делает ко мне ни шагу. Просто смотрит почти с состраданием. И вдруг расплывается у меня перед глазами. Медленно, словно растворяясь в тумане, который деформирует его тело, превращая во что-то другое. Во что-то больше. Без рубашки. Увитое замысловатыми чернильными узорами, такими же темными, как нож в его руке. Нет. Я с силой прикусываю щеку изнутри. Но наваждение не пропадает. В ушах шумит, я не слышу других звуков. Только смех. — Такой смелый. Такой наблюдательный. Что ж, понаблюдай за этим, — это слова Траяна, но голос Николы. Такой знакомый и такой чужой. Нет. Это не взаправду, это в голове, этого нет. Он шагает ко мне, свет поблескивает на кончике лезвия в его руках, я словно застывшее изваяние, я не могу пошевелиться, не могу дышать. Нет. Только не это, только не снова. — Это не по-настоящему, — я выдыхаю тихо. — Правда? — Кривая ухмылка на его лице обещает боль. Много боли. Она вспыхивает в моем теле живой памятью, хотя он еще даже не дотронулся. — А это по-настоящему? Лезвие касается моей щеки. Холодное. Острое. Я чувствую, как кожа расходится под ним — тонкий, аккуратный разрез. Теплая кровь стекает по подбородку. — Какой же ты никчемный, — качает головой фантомный Никола, его улыбка выглядит совсем жуткой в тусклом свете, которому неоткуда взяться в переговорном зале. — Думал, ты сильный? Но ты же ничтожество. Только и можешь что рыдать и дрожать, пока я делаю с тобой, что хочу. Новый разрез. На этот раз по шее, вдоль кадыка. Не глубоко, но достаточно, чтобы я почувствовал, как лезвие скользит по коже, как кровь заливает ключицы. Я вскрикиваю от боли, пытаюсь инстинктивно зажать рану, но руки не двигаются. Скальпеля больше нет перед лицом, он на глазах трансформируется в крюк. Тот самый. Блестящий, страшный, неумолимый. Все внутри сводит судорогой в ожидании неминуемой боли. — Нет, пожалуйста, не надо. Я пытаюсь. Изо всех сил пытаюсь пробиться сквозь наваждение. Но фантом наклоняется ко мне, его дыхание обжигает лицо, а крюк скользит вниз. — “Не надо”? Так останови меня. Не можешь? Тогда чувствуй. Я застываю, ощущая холод металла кожей внизу. Снова жду, что боль взорвется в животе, затопит все мое существо. Но все исчезает, когда мою руку — ту, что на колене, — вдруг сжимают с силой, и раздается смех. Тот же. Но другой. — Выступил? — я вплываю обратно в реальность. В этот момент Никола отпускает мою руку и резко встает, оглядывая нас всех. — Ну тогда мы погнали, а то я уже жрать хочу и меня укачало. — Сядь, — говорит Траян раздраженно. — А не то что? — усмехается Никола. — Ничего? Тогда мы пошли, если что, перед зеркалом довыступай. И он разворачивается и уходит, давая понять, что плевать ему, даже если Траян прикажет стрелять ему в спину. Я встаю и иду за ним на чудом не подкашивающихся ногах, и слышу, как отодвигаются остальные два стула. — Неделя, Ясин. У тебя неделя на раздумья, — долетает до меня голос Траяна, но я уже не слышу, ответили ли ему что-то или нет. — Он как-то все вернул, — я говорю, догоняя Николу, держусь за шею, где словно все еще пульсирует оставленная рана. — Я опять видел его, он там был, он делал… Как там. — Я понял. — Он пытался меня резать. — Я понял. — Он повторяет жестче. — Траян управляет этим. Словно оно… осталось во мне. — Разберемся. — Как, блядь, мы с этим разберемся? Сердце бешено колотится у меня в горле от одной только мысли, что Траян может управлять этой памятью во мне. А что, если все кошмары — это он? Что, если он как-то дотягивается до меня, даже когда я на другой планете? Через каких-нибудь Андр и Десимиров, что, если это вообще никогда не прекратится? А оно не прекратится, он обещает нам вечный кошмар, но пока вечный он, похоже, только у меня… — Съебемся отсюда и разберемся, — Никола разворачивается и резко прижимает меня спиной к стене ведущего на корабль шлюза, воздух вылетает из легких также мгновенно, как острая паника из головы. — У нас там гениев пачка на квадратный сантиметр, что-нибудь придумают. Успокойся. Он отпускает мою футболку, я отшатываюсь от стены. Но окончательно успокоиться не получается. Картинка так и стоит перед глазами, такая живая, словно вот-вот начнет двигаться. Кожа болезненно ноет, хотя никаких отметин на ней нет. — Он обещает устроить всем вечный страх, — вздыхаю глубоко, снова непроизвольно касаюсь рукой горла. — Я не сдам ему Тигарден, — говорит Ясин, останавливаясь возле нас. — Он его устроит, даже если ты его сдашь, — задумчиво произносит Виорел. — Он загорелся, это теперь его идея-фикс. Он проходит на корабль первым, мы шагаем следом, и в воздухе остро ощущается тяжесть одной-единственной общей у всех нас мысли. Что теперь делать?