No pasarán!

— Он уезжает, ты его слышал, — я говорю, когда мы переступаем порог спальни, и даже не пытаюсь прогнать из голоса ужас. Потому что это произошло. Снова. Там, когда Чезар сказал, что не собирается тут оставаться, я снова увидел. И почувствовал. Страх. Боль. Нож. Кривую ухмылку и полный ненависти взгляд. Не так остро и физиологично, как на орбитальной станции, у меня как-то получилось прогнать все быстро, но оно было. Опять. Я не сказал, Никола и так понял. И мы молчали всю дорогу в такси, хотя его рука все время лежала у меня на плече. Молчали, пока шли до дома через лес. Я нарушаю молчание первым. — Миодраг хочет помочь, — начинает Никола, но я усмехаюсь нервно: — Миодраг сам себе еще не помог. Меня топит паника — от того, что все это происходит, что у гребаного Траяна есть власть над моими мозгами, и он ее как-то использует даже здесь. Что кошмарные видения повторяются. И будут повторяться. Снова и снова, бесконечная пытка. И если это будет происходить раз за разом, если я буду постоянно проживать эту адскую боль, когда-нибудь я перестану бороться. Не смогу больше просто. И свихнусь. Это все слишком, слишком… — Ничего с тобой не случится. Я не дам, — говорит Никола твердо. И на этот раз его уверенность не успокаивает. Потому что оно уже случилось. И продолжается. А единственный человек, кто казался мне реально способным исправить все быстро и наверняка, валит отсюда, потому что любой бы на его месте свалил. И я бы свалил. Было бы куда, но это все происходит в моей голове. — И что, всю жизнь меня будешь за руку держать? — не выдерживаю. — Если нужно, — произносит Никола. И я понимаю, что не могу. Не могу так. Потому что вот это — уже точно зависимость. И когда твое спокойное существование настолько связано с постоянным чужим присутствием рядом — это уже не жизнь вовсе, это та же Тюрьма. Пытка. И не только для меня, для него тоже. — И в сортир меня за руку водить будешь? — я чувствую, как плещется внутри гнев. От этой безысходности. Которую невозможно исправить просто тем, что он вталдычил себе в голову, что способен. Никола открывает рот, похоже, для очередного “если нужно”, и я не выдерживаю. — Нахуй! — вижу, как загораются его глаза яростно. — Нахуй так жить вообще! Это не жизнь нихера! Это издевательство, это пытка, и я не хочу так постоянно, не хочу! А если ты перестанешь справляться?! Это больно, блядь, это очень больно! Раздражение, присыпанное острой паникой, вспыхивает ярче, ищет выхода. Я скольжу глазами по комнате, останавливаюсь на подушке и впечатываю в нее кулак со всей силы. Ткань рвется, клок перьев вылетает, рассыпаясь по полу, словно небольшое пыльно-белое озеро. Я бью еще раз, и разорванная подушка улетает с кровати. — Сел, блядь! — рявкает Никола, и я сажусь на матрас резко, стряхиваю своим движением еще одну порцию перьев на пол. — Я не перестану справляться, я… Сердце гулко бьется в висках. Ярость смешивается с такой ненавистной беспомощностью, что образуется взрывоопасный коктейль, но я изо всех сил пытаюсь сдержать его внутри, но не выходит. — Ты не понимаешь! Никто не понимает! Насколько это, блядь, ужасно! Насколько невыносимо! — я перебиваю, воздух, врывающийся в легкие, словно режет, а возвращается обратно смехом, когда очередная мысль сметает все остальные. — Но скоро поймут. Все поймут, все почувствуют! Потому что нихуя мы с этим не можем сделать. Ни ты, ни я, ни другие! Нихуя мы его не остановим, он нас всех нагнет через неделю! Я не поднимаю голову, так и продолжая смеяться беззвучно, а потом вдруг слышу громкий удар закрывшейся за Николой дверью. И он отрезвляет. Я перевожу взгляд на дверь. Потом — на жалко лежащую в луже рассыпавшихся перьев подушку. Еще минуту сижу в тишине, просто успокаивая сердце. Редкие смешки еще встряхивают тело, но когда и они прекращаются, я сразу спускаюсь и спешу на улицу. Никола курит, прислонившись к стене сарая, смотрит на заснеженный лес, поднося сигарету к губам резкими, рваными движениями. Он в бешенстве, я понимаю сразу. И это хуево. Очень. Мысль об этом мигом расшибает мое хрупкое, едва легшее поверх паники спокойствие, возвращаясь не страхом, а чем-то другим. Непривычным. Неправильным. — Я полечу сейчас туда, — он говорит, когда я подхожу, на ходу застегивая куртку. И каждое слово звучит с железной уверенностью, очень напоминающей безумие. — Оторву ему башку. И все-таки замурую в стене. Без башки. Я смотрю на него несколько секунд, он на меня — нет. Он выдыхает дым вместе с морозным воздухом, ни один мускул на его лице не двигается. Он не шутит. — Ты ебнулся? Ты к нему даже не подойдешь, там армия, — я выдыхаю, чувствуя, как холод пробирает до костей сквозь куртку. — Как-нибудь подойду, — он хмыкает зло. И так и не поворачивается. — Он меня не ждет. — Тебя в космопорту остановят. — Пусть попытаются. — Он тебя, блядь, убьет. — Хоть попробую. — Убьет, запрет в этой своей комнате и тоже накачает этой хренью! Ты этого хочешь? Он резко бросает сигарету в снег, поворачивается, глядя на меня с кривой, совсем не веселой усмешкой. — Он ведь и так накачает. Всех накачает. Ты так сказал. Я сглатываю нервно, потому что мне совсем не нравится — ни его тон, ни мрачная решимость, очень похожая на сумасшествие, в его глазах. — И такая у тебя гениальная идея? Пойти и самоубиться? — я цежу тихо. — Иди, блядь, в дом. Хватит нести хуйню. — А нахуя тогда нужна вся эта сила, Йован? — он не унимается. — Если я не могу ее использовать? Не могу грохнуть этого ущербного, чтобы он наконец ото всех отъебался? Нахуя?! И каждое слово громче предыдущего, каждое слово — будто гвоздь в мои нервы. Потому что таким бешеным я Николу еще не видел, потому что он пугает меня. Не как тот, в кошмарах. Как тот, о котором так часто говорили. Запрограммированный солдат, теряющий контроль. Теряющий самообладание. Себя. — Ты не справишься с ним один, ты видел, как он дрался, — я говорю быстро, по отсутствию реакций понимая, что нихера мои слова не достигают цели. — Так его не победить… — Тогда что?! Что я должен сделать?! Что мне, блядь, делать?! — он кричит на разрыв, сжимает кулак, я жмурюсь на короткое мгновение, слишком хорошо понимая, что это — все. Срыв. Неуправляемый поезд, мчащийся под откос. — Я не могу смотреть, как он тебя ломает! Не! Могу! Смотреть! Он со всей дури впечатывает кулак в деревянную стену сарая. Я с ужасом смотрю, как ломается доска. Как он бьет по ней снова и снова. Как кровь летит в снег с его разбитых костяшек каждый раз, когда он замахивается. Слова застревают в горле, которое вмиг леденеет от того, что я так и стою с открытым ртом. Никола бросает на меня взгляд, и ужас в его глазах так похож на мой собственный, что я легко его узнаю. Ужас от беспомощности, настолько сильной, что она ломает его, рождая безрассудную, суицидальную решимость. Он разворачивается резко, кровь с разбитой руки разлетается, рисуя на снежном полотне полосы, очень напоминающие трещины, которые острая паника проделывает сейчас в моем сердце. Он уйдет. Реально уйдет убиваться. Он все решил. — Стой. Стой, блядь! — я не знаю, как, но голос звучит твердо. Никола едва успевает обернуться, когда я хватаю его за куртку и впечатываю спиной в стену сарая. Я даже не понимаю, как получается, потому что его тело — твердый столб сопротивления, наверное, дело в том, что снег скользкий, и я въезжаю плечом ему в грудь, прижимая так плотно, что не даю пошевелиться. Но это ненадолго, он сильнее, и эта бешеная решимость — его топливо сейчас. — Ты пойдешь в дом, ляжешь и будешь лежать, блядь, пока не угомонишься! — я говорю зло, слова рвут плотину отчаяния, льются сами. — А не то что?! Ничего. Ничего я не могу. Нечем угрожать, нечем остановить, но я должен, должен… — А не то я разденусь, буду стоять здесь и просто ждать тебя! — я шагаю назад и резко дергаю молнию. — С места не сдвинусь! Неделю, месяц, год, похуй! Замерзну к херам, но буду стоять здесь, пока ты не вернешься! Выбирай, бля! Стряхиваю куртку в снег, холод тут же впивается в кожу тысячей игл. Секунду Никола смотрит на меня, переваривая. Потом до него доходит. — Ебанулся? Минус двадцать. Ты сдохнешь через час. — Значит, у тебя час. Успеешь? — вкладываю во взгляд всю непоколебимость, на какую способен, цепляю футболку и тяну вверх. Он хватает меня за предплечье, останавливая, глядит все с тем же диким огнем. А потом дергается вперед, сильно и стремительно. До дома мы добираемся, сталкиваясь губами и зубами, чудом не наворачиваемся на обледеневшем крыльце. Куртку я бросаю на пороге, Никола стряхивает свою где-то на лестнице. Перья слетают с кровати очередной белой вспышкой, когда я падаю спиной на матрас, и Никола тут же валится сверху. Я отпихиваю его сразу, чтобы стащить штаны, потому что у меня стоит до боли. Смотрю, как он дергает молнию на своих, спускает их совсем немного, и кровь с его разбитого кулака снова брызжет на белые простыни. Это срабатывает очередным всплеском ярости, смешанной с дичайшим возбуждением. Я толкаю его в грудь, заваливая на подушку, и хватаю за руки. — И нахуя ты это сделал, псих? Теперь все здесь измажешь. — Потому что меня бесит, блядь, — он наконец снова говорит, все еще зло и дико, дергает руками, чтобы освободиться, чтобы дотронуться до меня. Я сжимаю их крепче, понимая, что сил удержать у меня не хватит. — Так и меня бесит, — мечусь взглядом по комнате, но нахожу только ремень на его же джинсах. Выдергиваю так резко, что он не успевает понять, что я больше не держу его руки, и хватаю их снова. — Думаешь, не бесит? Все меня бесит, сука! Ты хотя бы можешь взять и разъебать что-нибудь, а я и этого не могу! Но сейчас ты нихуя больше не разъебешь, потому что будешь лежать, я не для этого все строил. Он дышит часто, смотрит яростно. Я перевожу взгляд на его разбитую руку, на кровь, которая пока еще не перестала течь. И вспоминаю. Как он стоял у сарая и смотрел на меня с такой ненавистью к самому себе, что у меня сердце чуть не порвалось. И всерьез думал пойти убиваться к Траяну, потому что решил, что это лучшее, что он может сделать. Для меня. Еблан тупой. — Думаешь, блядь, мне так легче? — спрашиваю, глядя ему в глаза. Он замирает, дергается теперь только его методично вздымающаяся грудь. — Сдохнешь там, а я буду тут один с ума сходить? — Йован… — Ты уже попрощался. Я, сука, видел твое лицо! И ты, бля, не будешь за меня решать, как мне лучше! Он молчит. И я без раздумий завязываю его запястья над головой, глядя, как из принявшейся уже затягиваться ссадины кровь стекает на единственную уцелевшую подушку. Приматываю конец ремня к деревяшке в изголовье кровати, смотрю удовлетворенно, как гнев испаряется из его глаз, сменяясь недоумением. — Ты меня наказываешь, что ли? — он спрашивает уже спокойнее. — Я же разорву. — Хочешь — разорви. И я знаю, что не разорвет. Потому что уже нет того безумного, разрушительного неистовства. Он дергает руками, проверяя узел на прочность, а потом говорит твердо: — Хочу тебя. Или штаны ты тоже в наказание снял? Я наклоняюсь, снова сильно прижимаясь к его губам своими, проталкиваю язык в его рот, скользя по острой кромке зубов. Он отвечает жадно, выгибается мне навстречу, я ощущаю твердое прикосновение его члена к паху и отстраняюсь нехотя. И недалеко. — Нет, ты получишь. Все. Когда я пойму, что у тебя мозги на место встали. И нет, если сломаешь кровать — нихуя не получишь. — Сука… — он выдыхает разочарованно, когда я соскальзываю с кровати и ухожу в ванную. Открываю кран, брызгаю холодной водой себе в лицо, чтобы тоже привести себя в чувство. Потом стряхиваю с себя вымазанную в его крови футболку и нахожу под раковиной аптечку. Где-то на первом этаже валяются шприцы с обезболом, которые мы натырили еще давно, но я не потащусь туда без штанов, хватит и обычного антисептика. Когда возвращаюсь в спальню, удовлетворенно отмечаю, что кровать цела, а Никола следит за мной заинтересованным, уже почти совершенно спокойным взглядом. Который загорается тут же, когда я подхожу ближе. — Охуенная больничка, — он отмечает, когда я перекидываю ногу, садясь на него сверху, и тянусь тряпкой, смоченной в антисептике, к его подживающей руке. — Такие медбратья, вечность бы лежал. — Вот и лежи, — киваю, аккуратно стирая подсыхающую кровь. — Хочешь использовать меня? — он спрашивает, когда я отшвыриваю тряпку на пол. — Хочу уебать тебя. Перепугал меня до усрачки, дебил. Я чуть отодвигаюсь, оглядывая его. Он снова слегка дергает руками, проверяя путы. И замирает. Я смотрю на мощный силуэт его торса, на то, как эффектно выделяются чернила на его коже, на твердо прилегающий к животу член. Он откидывает голову на подушку, закрывает глаза на секунду. Потом выдает: — Прости. Я провожу руками по его бокам, выше, по напряженным бицепсам, дохожу до связанных запястий и тогда наклоняюсь. — Ты никуда не уйдешь, — шепчу ему в губы. — Потому что ты мне нужен живым. Даже если это всего на неделю, но эту неделю ты будешь со мной. Он захватывает мои губы, целует глубоко и страстно, но в этом больше нет ярости. Он сдается, успокаивается, то, что здесь, прямо сейчас — важнее бредовых затей. Важнее всего. Я прерываю поцелуй, спускаясь по его телу. Провожу губами по узорам на ребрах, когда дотрагиваюсь языком до кожи под моей буквой, чувствую, как он дрожит подо мной. Я беру головку его члена в рот, он издает прерывистый стон, его бедра инстинктивно приподнимаются над кроватью, но останавливаются, когда я с силой прижимаю их ладонями. Я не ласкаю его до оргазма, просто делаю член влажным. Отстраняюсь, размазываю слюну по всей длине, неторопливо, чувствуя, как он пульсирует в моей хватке. — Охереть ты садист, — Никола выдыхает шумно, но фраза звучит не как обвинение, а как восторг. — Сначала на морозе разделся, теперь это. Я отпускаю его, меняя положение тела. Располагаюсь над ним, одной рукой направляя скользкую головку его члена к своему входу. И смотрю вниз, наблюдая за лицом Николы. Его взгляд прикован к тому месту, где наши тела вот-вот соприкоснутся, и выражение на нем — необузданная, отчаянная потребность. Я опускаюсь, впуская его в себя, очень медленно, и когда моя задница оказывается у него на бедрах, замираю, запрокидывая голову. — Блядь, развяжи, хочу тебя трогать, — Никола просит вполголоса, но я качаю головой. И начинаю двигаться. Медленно и плавно, с каждым движением принимая его под идеальным углом. Волны удовольствия прокатываются по позвоночнику, стоны вырываются из горла, я упираюсь рукой ему в грудь. Наши взгляды сталкиваются, его глаза затуманены. Его руки напряжены, потребность в прикосновении — почти физическая агония, я вижу это в сжатых до побеления костяшках пальцев. И нет воспоминаний о кошмаре. Нет страха, нет фантомной боли. Только мы. Только это. Наша спальня и наше дыхание. — Ты спрашивал, что тебе делать? — я распластываю пальцы по вытатуированным крыльям бабочки, мой голос звучит на удивление ровно, хотя удовольствие сжимает меня все сильнее. — Лежи и чувствуй, блядь. Как ты мне нужен. Здесь. И живым. И если еще попробуешь свалить туда, я твои руки вообще замурую. В цемент, бля. И никуда ты не свалишь. Никуда. Усек? — Да. Черт. Да, — он кивает, неистовым резким движением. — И не вздумай кончить, пока я не кончу, — я выдыхаю. — Тогда трогай себя. — Нет, — я мотаю головой, не меняя ритма. — Хочу так. И ты будешь ждать. Его дикие, темные глаза устремляются на меня, из легких вырывается прерывистый вздох. Он пытается выгнуться мне навстречу, углубить движения, но путы держат крепко. Он больше не злится. Не шутит. Не контролирует. Остается только это — покорность и обнаженное, уязвимое желание. Полная зависимость — от моего ритма, моей глубины, моей жажды. И от осознания этого у меня самого сносит крышу. Я ускоряюсь, двигаюсь на нем сильнее, наши бедра встречаются с громкими, влажными, слишком откровенными шлепками. Его член скользит внутри меня, создавая неумолимое, идеальное трение. — Ты спрашивал, нахуя нужна сила, — я дышу тяжело, упираюсь руками по обе стороны от его головы. Наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — И не она нужна. Мне, блядь, ты нужен. Не боец. Не разрушитель. Не эта ебаная сила. Просто ты. Весь. Ты понимаешь? — Да, — он выдавливает, смотрит на меня цепко и завороженно. — Громче скажи. Я не слышу. — Да, блядь! Понимаю! — он почти выкрикивает, и я тут же затыкаю его поцелуем, глубоким и жарким. Дрожь от соприкосновения, одна на двоих, охватывает наши тела. Потом Никола со стоном отстраняется, я по лицу вижу, каких усилий ему стоит не кончить прямо сейчас. — Бля, Йован, я реально… — он выдыхает, прикусывая губу, сжимает кулаки так, что ремень скрипит. — Не смей, — я рычу, нависая над ним. — Сука… Он выгибается, насколько позволяют путы и мой вес сверху. Он так близок, я понимаю по бешеной пульсации внутри. Мои собственные движения становятся менее продуманными, более неистовыми, я обрушиваюсь на него, мчась к собственной разрядке и больше ни о чем не думая. — Давай. Давай уже, Йован, — не просьба, не мольба, что-то отчаянное и настолько горячее в самой мысли о том, как он держится, дожидаясь меня, что сносит последние ограничители. Волна интенсивного, ослепляющего наслаждения захватывает мои мышцы, выжимая из меня разрядку, член разбрызгивает полосы спермы по его груди без единого прикосновения. И это все, что ему нужно. Он вскрикивает надрывно, я чувствую огненный, пульсирующий поток внутри, пока сам все еще содрогаюсь вокруг него, почти ничего уже не видя и не слыша. А потом падаю вперед обессиленно, влипаясь вспотевшим лбом в его такое же влажное плечо. И на мгновение комната наполняется только нашим переплетенным дыханием и скрипом ремня, когда Никола медленно разжимает руки над головой. Потом я все же прихожу в себя. Тянусь вверх, не глядя распутываю узел, не спеша рассоединяться с ним. И его ладони мягко ложатся на мою все еще подрагивающую спину. — Блядь, — дыхание рвется из него тяжелыми толчками, сердце колотится бешено. — Охуеть. Я ничего не говорю. Просто лежу и слушаю этот стук, который умиротворяет меня лучше, чем любые его слова. Потому что он — про жизнь. Про то, что важнее, чем сила. Чем страхи. Чем любые войны и символы. Его жизнь. Мой смысл. — Знаешь, что там будет? — Никола говорит вдруг, когда наконец успокаивает дыхание. — В его пытке для меня? Нихуя. Пустота. Там не будет никого. Там не будет тебя. Вот. Это — страх. Это будет через неделю, — он наконец расцепляет нас и переворачивает, нависая надо мной. Его пальцы касаются моего лба, убирая челку. — И ты прав. Если это неизбежно, и нихуя мы не можем сделать, то, пожалуй, да, я лучше полежу эту неделю с тобой. Здесь, вот так. И можешь не привязывать больше, я никуда не попрусь. И я застываю. Понимая, что он показывает слабость. Уязвимость. Тайну, которую нет смысла больше прятать, потому что я сказал, что он тоже может не быть безгранично сильным и все равно быть для меня всем. Одиночество. Пустота. Я появился и сломал тот мир, в котором он был никому не нужен и мог с этим жить. И теперь он не может. Теперь это главный страх. И я чувствую острую, невыносимую потребность сделать что угодно, на куски порваться, лишь бы не допустить, чтобы он стал реальностью. Я тоже поднимаю руку, прижимаю ладонь к его виску, зарываясь пальцами в мягкие волосы, и говорю тихо, но уверенно: — Нет. Неделя — это целых семь дней. За которые мы еще можем что-нибудь придумать. Поэтому мы не будем просто лежать, мы будем думать. Но ты будешь рядом. И будешь держать меня за руку, чтобы этот хер не влез мне в мозги, пока я думаю. И когда он прижимается теплыми губами к моим, все, что владеет мной — это твердая решимость бросить все силы на то, чтобы изменить, пресечь, не допустить ту невыносимую ситуацию, в которой ему будет страшно. *** К вечеру никакого нового решения в моей голове не возникает, но я не паникую. Я просто размышляю, не пытаюсь ни с кем связаться, пока нет хоть сколько бы то ни было готовых идей, мне легче думается здесь. В тишине, которую Никола с Мирелой лишь слегка нарушают, переговариваясь за игрой в покер. И если бы они играли на раздевание, Никола сидел бы уже без трусов. — Бля, как ты это делаешь, женщина?! — он наконец бросает карты на стол и смотрит возмущенно. — Ты очень предсказуемый, — Мирела смеется, — у тебя так забавно брови дергаются, когда ты думаешь, что вот сейчас у тебя выгорит. — Ничего у меня не дергается! — возникает Никола. И я согласен, когда мы с ним играли, ничего у него не дергалось. Но сказать об этом я не успеваю, звонок в дверь прорезает умиротворяющую тишину тревожным сигналом. — Кого принесло на ночь глядя? — Никола бурчит недовольно, но идет открывать. Я оборачиваюсь, кладя руку на спинку дивана, тоже наблюдаю напряженно. — Ну и какого хера? Сказал же, позже. — Не. Прямо сейчас, — Миодраг бесцеремонно вваливается в прихожую, стряхивает снег с волос, но раздеваться не спешит. И смотрит прямо на меня. — Я придумал, как помочь тебе. Но сперва вы должны помочь мне помочь себе и, возможно, всем. Одевайтесь, погнали! Он переводит взгляд с меня на Николу и улыбается так возбужденно, словно он пьян или под чем-то. Но это, впрочем, обычное его состояние. — А теперь еще раз и по-человечески, — Никола хмурится. — Все объясню, все поймете, но давайте живее, — он качает головой и обращается к Миреле. — Ты с нами? — Нет, я подожду Срджана. Он тоже занят сейчас тем, что думает, как помочь Йовану, — улыбается она. — О, я его предупредил, он уже едет сюда, отдохнет перед великими делами, пока мы будем делать другие великие дела, — он хлопает ладонями друг о друга и смотрит на меня с нескрываемым восторгом. — Ну же, погнали, раньше начнем, раньше закончим. Все внутри напряжено до предела. От мыслей. От вернувшейся паники, которую породила надежда, вызванная странной уверенностью в его голосе. Надежда, что не все еще потеряно, он правда что-то придумал, и Траян с его блядскими кошмарами все же больше не сможет до меня добраться. Я на секунду сталкиваюсь глазами с Николой, он тоже выглядит напряженным. А потом отодвигаю панику и встаю с дивана. — Расскажешь, что удумал-то? — спрашиваю, пока мы тащимся вслед за Миодрагом к трамвайной остановке. — Про твою проблему — пока нет, там вещи непростые, но, я уверен, поправимые, — он бросает легко, открывает дверцу подъехавшего такси и забирается в салон. — А прямо сейчас мы будем стабилизировать меня. Я, правда, почти уже стабилизировался, так что, считай, будем закреплять результат. — Как? — спрашивает Никола утомленно, он загадки и недосказанности терпеть не может. — Увидишь, — улыбается Миодраг, но наталкивается на его хмурый взгляд и поясняет. — Устроим одно эпичное шоу. И что-то наверняка выйдет. Понятнее не становится. И меня это тоже раздражает. А Никола вообще выглядит так, словно в морду дать готов за эту искусственную интригу. Но Миодраг только улыбается шире. И я ничего не говорю, потому что мое внимание переключается на место, где тормозит такси. Станция межпланетарной связи. Вокруг которой стоит охрана, но это меня не удивляет: в последние дни Миодраг старался особо не светиться, чтобы возможные шпионы Траяна не узнали о его чудесном воскрешении раньше времени, а это — открытое место, он перестраховывается. А вот несколько машин с эмблемами главных телевизионных компаний Тигардена меня заинтересовывают. — Идем, — Миодраг выходит из машины и неспешно направляется к станции. — Я не буду толкать речь, — Никола присутствие телевизионщиков понимает по-своему, и на самом деле, я тоже уже успел об этом подумать, и раздражение зашкаливает теперь внутри. И его сдерживает только то, что где-то в глубине души я уверен: Миодраг не станет подставлять Николу под камеры против его воли. — Не, ты не будешь, — он смеется. — Я буду. Я подумал и решил… что Тигардену нужен еще один символ. Он не дает задать вопрос, толкает дверь станции, и вслед за ним мы проваливаемся в шумную, суетливую атмосферу готовящегося прямого эфира. И, судя по обилию камер и аппаратуры, эфир планируется масштабный. Эпичное шоу. — Все готово? — Миодраг спрашивает у женщины из бригады телевизионщиков, на ходу стряхивая куртку, и я вижу, что под ней он — в черной футболке с рисунком тигра. Точно такой же, в какой был, когда Траян его грохнул. — Трансляция на Тигардене и Лейтоне будет запущена по вашему сигналу и показана по всем центральным каналам, — рапортует женщина. — И мы договорились с основным вещателем на Глизе, там эфир будет показан с задержкой в тридцать секунд. Я все еще хмурюсь, не догоняя, во что этот псих собирается нас втянуть. Но кое-что я улавливаю. — Если ты собираешься показать что-то провокационное, Траян заблокирует сразу, — я говорю. — Конечно заблокирует, — смеется Миодраг. — Но сам будет смотреть. Вот что важно! Раздевайтесь давайте и начнем уже. Черт, надо было сказать, чтоб принарядились, но, впрочем, и так сойдет. Я опять смотрю на Николу, зная, какое предельное недоумение отражается на моем лице. Он ничего не говорит, только отходит к стене, куда не достают объективы камер, всем видом показывая, что затея его ебанутого друга энтузиазма у него не вызывает. Я все же снимаю куртку, но подхожу к Николе и тоже становлюсь подальше от камер. Миодраг смотрит на нас, сотрясаясь от безудержного и какого-то безумного веселья: — Ладно! Я один начну, но вы втянетесь, гарантирую! — и он оборачивается к женщине, улыбка слетает с его лица моментом. Делает знак, и почти все, кроме операторов, выходят со станции. — Пять секунд, — командует женщина. Он выпрямляется в импровизированном круге света, созданного специальными лампами, смотрит внимательно в ближайшую камеру. — Снимаем! — сообщает женщина. Миодраг улыбается: — Пламенный привет народу Тигардена и доминару Траяну Альбе. Который вот-вот собирается развязать с нами войну. Убить нас всех. Я Миодраг Флоре, вы меня пока не знаете. Но меня Траян уже убил однажды, — он смеется вдруг, громко и искренне. — Как, думаете? Ударил. Очень сильно. И я умер, — он резко стягивает футболку через голову и делает шаг к камере. И я вижу, что отображается на экранах. Шрам. Огромный, свежий, пугающий. — Но я воскрес. Не верите? Спросите медиков, они подтвердят, сколько времени была зафиксирована моя смерть. Он вертится вокруг своей оси, показывая, что на спине у него — точно такой же след от удара невероятной силы. Я чувствую, как пульс начинает зашкаливать от того, как осознание, что именно он творит сейчас, постепенно заполняет мой ум. Символ. Он действительно создает символ. — Так вот. Я воскрес, — он говорит искренне, словно выталкивает слова из самого сердца. — Чтобы показать вам, что Траян не смог убить меня. Не смог взять меня. Я оказался ему не по зубам. Он улыбается так, словно смотрит не в объектив камеры, а прямо в лицо Траяну. — Но когда он прилетит на своих кораблях, он увидит не только меня. Он увидит целый народ. И если он даже одного человека убить не смог, что он может сделать с целым народом? Ничего! Потому что мы — народ, который не возьмешь! У нас есть император, который защитит нас! У нас есть я, и я тоже буду защищать нас! Он разворачивается вдруг к нам, делает приглашающий жест. Никола медлит секунду, а потом отрывается от стены и шагает к нему, становится рядом, и Миодраг забрасывает руку ему на плечо: — Так вот, у нас есть человек, который не умирает! И человек — вы все его помните, — который не сдается! А еще… — он снова смотрит на меня, и я тоже шагаю, сквозь гул в голове, шум в ушах, дышу пересохшим ртом и встаю с другой стороны от него, — человек, который придумает, что с нами такими делать. И пока мы такие существуем, Траян не возьмет никого из вас! Мы не дадим! Слышишь, Траян? Ты можешь сунуться сюда, но ты нихрена не получишь! Так что позлись, поплачь и сиди у себя, а? Его руки соскальзывают с наших плеч и он показывает в камеру два средних пальца. И я наконец отчетливо понимаю, что он делает. Он стабилизируется. Через силу. Через уверенность и абсолютное бесстрашие. И при этом — наносит удар. Ощутимый и увесистый удар по непоколебимой уверенности Траяна. Еще один человек, которого он не сломал. Который, после десяти лет страха, смотрит в камеру, не согнутый, не раздавленный, живой, хотя должен лежать в могиле. И обещает дать отпор. Открыто, на глазах у целой империи бросает вызов. Как противник, такой же неубиваемый, как Никола, чье существование так раздражает Траяна. Который не боится, не чувствует себя слабее и готов сражаться. И который в отличие от Траяна, не один. Никола хмыкает и поднимает руку с выставленным средним пальцем тоже, и почти в этот же момент я поднимаю свою. И ощущаю воодушевление сродни наркотическому опьянению, от которого кружится голова и тоже хочется смеяться. Потому что он наверняка видит нас. И он все равно притащится сюда. И он мог бы прямо сейчас влезть мне в голову и попытаться все сломать, но раз он этого не делает, значит, он, возможно, бесится. Ненавидит всех нас, думает, как раздавит и уничтожит. Но думает так же и о том, как потерял контроль. Утратил преимущество того ужаса, который, как он верил, он в нас вселял. — Отсоси, — я цежу, когда камера уже отключается. — Ну что, круто придумал? — Миодраг тут же поворачивается ко мне, улыбаясь широко и дерзко. — Круто, — Никола хлопает его по плечу. — Главное, чтоб уебок, налюбовавшись на нас, не примчал сюда раньше времени. — Не примчит, он наверняка загонится сейчас над тем, как же взять меня, раз я жив и не боюсь его, — отвечает Миодраг. — А ты реально не боишься? — интересуюсь осторожно. — Реально. Десять лет боялся. И ненавидел. Боялся и ненавидел, — Миодраг становится серьезным, смотрит на нас по очереди, и в его взгляде что-то новое. Благодарность. — А потом пришли вы… и не зассали. И я на вас посмотрел, и тоже как отрезало. Так что он теперь просто… есть. Как космос. Как погода. Есть и есть. — Мы еще как ссым, — замечает Никола скептически. Миодраг тихо смеется. — Не, ну все могут заебаться. Значит, теперь моя очередь не ссать за всех. — Ты теперь — его персональная неудача, — я говорю мрачно. — И главный враг. — Ну и пусть, — смеется Миодраг, натягивая футболку обратно. — Пусть рыдает, думает, где же он так облажался, а мы пока займемся тем, что вытащим его из твоей башки. — Как? — я спрашиваю сразу же, осторожно, боясь разрушить хрупкую веру. Что у нас действительно может что-то получиться. — Обещал Чезару все же дать поизучать мое чудесное воскрешение, уговорил не покидать нас так спешно, раз тут еще столько интересных задач для него, — Миодраг улыбается шире. — И Брахима пригласил, он тоже пригодится с его нанотехнологиями. Так что мы покопаемся и все исправим, Йован. Найдем, что он там намутил, и исправим, и пошел он нахер! — Тогда помчали уже исправлять, — тут же с энтузиазмом заявляет Никола, — пока сюда толпа помолиться новоиспеченному богу не припиздовала. Миодраг хлопает его по плечу и подмигивает мне. И мы выходим из здания, проваливаясь в ночь. В которой я впервые за долгое время позволяю себе поверить, что мы — не жертвы. Мы — те, кто может дать отпор. *** — Мы ничего не нашли, — первым делом говорит Миодраг, когда я просыпаюсь. Сознание возвращается постепенно, зрение тоже догоняет замедленно. Я часто моргаю, возвращаясь из темного забытья в слабоосвещенное помещение лаборатории, где в последние несколько часов меня должны были исследовать вдоль и поперек. — И это хорошо? — спрашиваю осторожно. — Не нашли ничего, что можно вытащить, — уточняет Чезар и поворачивается к Миодрагу. — Значит, это точно она. И выражение на лицах у тех присутствующих, кто имеет отношение к науке, такое, словно они смотрят на покойника. На труп, который даже вскрывать уже не нужно, просто закопать. Кроме Миодрага, он лыбится как обычно. — Что за “она”? — я спрашиваю у него, давя острый приступ паники. Пальцы впиваются в край кушетки, костяшки белеют. — Нейроэнграмма, — отвечает вместо Миодрага Чезар. В его голосе — усталость человека, который видел слишком много безнадежных диагнозов. — Старая экспериментальная технология. Но, похоже, Траян довел ее до ума и сильно усовершенствовал. — Он смотрит на меня в упор, без жалости, просто констатируя факт. — Это не просто галлюциноген, это алгоритм. И он вшит напрямую в твои нейронные связи. И, очевидно, влияет на эмоциональное и соматическое восприятие. — На боль, — поясняет Срджан, когда я беспомощно смотрю на него. — Да, на боль, — кивает Чезар. — И Траян может активировать ее, находясь поблизости, но из того, что ты рассказал и что я знаю про нейроэнграмму, выходит, что она и сама способна активироваться за счет ключей в виде страха и стресса. — Он делает паузу, словно добивая. — Автономная программа. В мозгу. Ей не нужен оператор. Сама. Значит, все это… не Траян. Это происходит само по себе. Ощутимое и реальное. То, с чем я не могу бороться, потому что это не просто память, и не просто страх. Это — программа. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но воздух выходит только сиплым выдохом. — Но он понимает, что кошмар нереален, — хмурится Никола. Он стоит у стены, скрестив руки на груди, но я вижу, как напряжены его плечи. — Он же говорил. Он знает, что это фейк. — Да, он понимает, — Чезар даже не смотрит на него, обращаясь только ко мне. — Но мозг воспринимает все как стопроцентную реальность, потому что кошмар регистрируется нейронами, отвечающими за боль. Твой разум кричит: “Это ненастоящее!”, а нейроны, отвечающие за боль, исправно передают сигнал: “Режут, больно!” — он раздраженно морщится. — И так же работают те, что отвечают за страх, панику, другие сильные эмоции. А так как алгоритм записан напрямую в мозг, с этим, к сожалению, ничего уже невозможно сделать. Срджан что-то добавляет, про неокортекс и лимбическую систему, но я быстро перестаю слушать. Потому что все у меня сходится, и экзистенциальный ужас накрывает с такой силой, что тело принимается непроизвольно дрожать. Мелкая, противная, неконтролируемая дрожь, от которой я не могу избавиться, как ни стараюсь. Хочется бежать. И кричать. И сдохнуть. Только бы никогда больше не чувствовать того, что я пережил там. И похоже, буду переживать раз за разом теперь. Траян не просто что-то впихнул в меня. Он что-то поменял в моей голове, переписал. И оно во мне теперь, работает, и похоже, его не вытащить. Господи. Господи Боже.