No pasarán!

— Нихуя себе “невозможно”, — Миодраг фыркает и, на удивление, не выглядит испуганным или разочарованным. Он вообще выглядит так, словно Чезар только что бросил ему вызов. — Господин Диаконеску, сразу видно, вы не практиковались десять лет. Любой алгоритм можно перезаписать. Даже смерть. Что по сравнению с ней какой-то страх? Я цепляюсь за него совершенно отчаянным взглядом. Потому что его слова звучит как хоть какая-то надежда в этом море нестерпимого бессилия. — Это не получится, мальчик, — Чезар говорит с откровенным снисхождением. Словно он уже списал меня со счетов и сейчас просто участвует в теоретической дискуссии. — Для того, чтобы перезаписать алгоритм нейроэнграммы, ее нужно для начала найти. А чтобы ее найти, Йован должен проживать кошмар раз за разом, причем, чем интенсивнее будут соматические переживания, тем больше вероятности отловить программу. И на это могут уйти годы, но у него их нет, потому что болевой шок или убьет его раньше, или сведет с ума. — Годы? — переспрашивает Срджан тихо. — Без вариантов? — Без вариантов, — отрезает Чезар. И все. Одна только мысль про “проживать кошмар бесконечно” убивает все внутри меня. Хотя я все равно буду его проживать. Не найти. Не вытащить. Не исправить. В голове шумит, я поднимаюсь на ноги и медленно, как зомби, иду к выходу из помещения. Кто-то, возможно, что-то говорит мне, но я не слышу. Прохожу через коридор, минуя несколько кабинетов, и выхожу на балкон, где ветер тут же бросает в меня колкие снежинки. Но мне все равно. Даже не холодно. Не исправить. Навсегда. Я сжимаю ледяные перила и смотрю в темноту. Внизу — снег, фонари, чужие окна. Чужие жизни, в которых нет этого. Никто из них не знает, каково это — понимать, что твой собственный мозг превратили в ловушку, из которой не выбраться. Никогда. — Не слушай его, он умный, но очень узколобый, — Миодраг запрыгивает на парапет, усаживается и прикуривает. Сигарета подрагивает в его пальцах, но голос абсолютно спокоен. Я только в этот момент понимаю, как заледенели мои собственные пальцы, которыми я держусь за перегородку. — Все можно найти и переписать, просто не такими консервативными методами. Я поворачиваюсь к нему. Смотрю с каким-то полным опустошением. — Ты реально знаешь, что можно сделать, или просто хочешь посоревноваться со своим блядским братом? — говорит Никола. Его рука ложится на мое плечо, невероятно горячая на этом холоде. — Потому что если второе, ты сейчас будешь воскресать вон в том сугробе. Миодраг не смеется. Он даже не поворачивается к Николе, он задумчиво смотрит на меня сквозь сигаретный дым. — Нет, мне срать на Траяна. Йован мой друг, и я хочу помочь. И я уверен, что ему можно помочь, — он делает твердый акцент на слове “можно” и продолжает. — Раз алгоритм внутри, значит, и переписывать его нужно изнутри. Выманим его и введем вирус, и все будет работать по-другому. — Выманим? — хмурится Срджан, тоже выходя на балкон и доставая сигарету. — Хочешь заставить Йована все же проживать кошмар? — Нет! — я сразу мотаю головой, нервно и отчаянно, рука Николы тут же сжимается на моем плече крепче, до боли. — Я не хочу больше… Я все рассказал им перед исследованием. Без деталей. Но они знают, что это нестерпимая боль, и ужас, который точно так же невозможно переносить. И нет, сама мысль, что это будет происходить снова, и вся эта жуть опять будет атаковать мое тело и мой разум, пока они что-то там ищут, вызывает желание сигануть с этого балкона. Прямо сейчас. Перегнуться через перила и просто шагнуть вниз. Чтобы все кончилось сразу. — Устроим контролируемый вызов, — уверенно говорит Миодраг. — Через нейроинтерфейс, — он переводит взгляд с меня на Николу. — Пойдешь туда с ним, пока мы будем разрушать алгоритм и запускать вирус. — Этого никто никогда не делал, — Срджан смотрит на Миодрага, как на сумасшедшего. — Никто. И никогда. — Отчаянные времена, — тот пожимает плечами и улыбается. — Что это вообще значит? — Никола подходит ближе, я спиной чувствую исходящее от него тепло. Хочется прижаться, спрятаться в нем, но я стою как вкопанный. — Синхронизируем ваши мозговые волны на уровне лимбической системы и зеркальных нейронов, — вздыхает Миодраг, словно объясняя прописные истины. — Сложная процедура, но у нас тут целая бригада. Потом запустим кошмар. Но ты будешь там с Йованом. — И что это даст? — Срджан скептически прищуривается, выпуская дым. — Он будет только наблюдателем, он не сможет вмешаться физически. А кошмар будет происходить, и Йовану будет больно. — Он качает головой. — Не, так не пойдет, бро. Пытать его ради науки я тебе не дам. — Я не хочу его пытать, я хочу его спасти, — Миодраг повышает голос. — И у меня ощущение, что тут только я этого и хочу. Срджан молчит, только дышит гневно. Меня начинает неконтролируемо трясти. — Рассказывай, — жестко говорит Никола. — Про интерфейс этот. — Мы все запустим и будем контролировать процесс. И отключим все, если уровень “страха” перейдет на уровень “боли”, — говорит Миодраг. — Но, возможно, нам даже не придется. — А если не успеем? — не унимается Срджан. — Если у него там сердце остановится, пока ты программу переписываешь? — Я все успею, — отрезает Миодраг. В его голосе сквозит раздражение. — Ты заигрался в бога, — вздыхает Срджан. — Ты даже не знаешь наверняка, что вирус сработает. — Я знаю достаточно, чтобы попробовать, — Миодраг поворачивается к нему, их взгляды скрещиваются. — А ты предлагаешь просто смотреть, как Йован раз за разом будет падать в это, пока крыша не поедет? — Я предлагаю не ставить на нем эксперименты! — Срджан почти срывается на крик. — Он и так натерпелся, он сказал, что не может больше! — Хватит, — тихо перебивает Никола. И добавляет через паузу. — Мы согласны. И я поворачиваюсь и смотрю на него с ужасом, но сил на возмущение у меня не хватает. Все здесь спорят обо мне, как об интересном эксперименте, о подопытном, у которого даже не спрашивают. А мне все сильнее хочется просто разбиться. Не существовать. Потому что этот вариант — с тем, что Никола каким-то до сих пор непонятным мне образом поприсутствует там и своими глазами посмотрит, как со мной вытворяют ужасные вещи, — это даже хуже, чем просто проживать все самому. А он вот так запросто соглашается. И я не выдерживаю. — Идите нахуй, — и шагаю к двери, снова вваливаясь в теплое помещение. — Все! И я не знаю уже, от чего меня трясет — от того, что промерз на этом балконе, от ужаса, от беспомощности, ото всего сразу. Но я больше не могу держаться. Потому что то, о чем сказал Чезар — страх, стресс, что там еще способно запускать эту штуку? — зашкаливает сейчас во мне. А значит, она запустится. Прямо сейчас запустится. Я почти уверен. И я сойду с ума. Хотя я, возможно, уже. Но окончательно сойду. — Нахер ты на балкон так поперся? — я снова чувствую горячие руки на предплечьях, меня разворачивают, прижимают к стене. Я цепляюсь за голос Николы так, словно тону и пытаюсь хоть за что-то ухватиться, чтобы выплыть. — Я не могу, — я выдыхаю. Дышать очень трудно, грудную клетку сдавило. — Что не можешь? — Так. Больше. — Он сказал, мы все исправим. — Он хочет, чтобы ты на это все посмотрел… — Он хочет, чтобы я на это все повлиял. А значит, я на это повлияю. И я понимаю. Что он сейчас здесь. Держит меня, говорит со мной, а значит, кошмар не начнется прямо сейчас. Но там, с нейроинтерфейсом — он начнется. Все будет происходить. И я ничего не смогу сделать, если Миодраг не успеет остановить. А Никола увидит… — Нет, ты не будешь на это смотреть, — я мотаю головой и говорю тихо. — Это же пиздец полный. — Я не буду смотреть, я буду влиять, — отрезает Никола. — Ты не сможешь влиять, потому что это в голове, блядь! И ты не выбьешь нож, и не набьешь никому морду, я вообще не понимаю, что значит “влиять”... — То, что я буду там с тобой, — Никола говорит твердо. — Нужно попробовать, Йован. Потому что иначе от этого не избавиться. Я смотрю в его лицо. Он не отводит взгляд. В его глазах нет сомнения. Нет страха. Только эта его тупая, непробиваемая уверенность, которая бесила меня раньше, а сейчас — единственное, что до сих пор держит на плаву. Я прижимаюсь лбом к его плечу, дышу часто и рвано. Он кладет ладонь мне на затылок и просто держит там. — Ты не представляешь… — я не могу договорить. Горло сжимается. — Не представляю, — он соглашается. — Но этот мудила засунул эту хрень тебе в голову, и ее нужно вытащить. И мы ее вытащим вместе. Прикрываю глаза, чувствуя, как его рука двигается. Спокойно и приятно. Ну вот, он снова нашел смысл, знает, что нужно делать, как применить себя. Собирается противостоять моему кошмару, чтобы избежать своего. Того, в котором меня нет. Того, который я так отчаянно не хочу допустить. Слишком, слишком много всего, и я не справляюсь. Но я не хочу, чтобы все вот так кончилось. — Ты будешь у меня в голове, — я вздыхаю, уже спокойнее. — Я и так был у тебя в голове, — Никола усмехается. — Но туда засунули еще какую-то хрень, а я хочу быть там один. — Это все равно странно. И стремно. — Ну хочешь, позовем Джордже? Пусть это будет он. Я замираю, задумываясь. Джордже. Который знает меня гораздо дольше. И тоже видел беспомощным. Но там, внутри кошмара, когда “тот” приближается ко мне с ножом, я зову не его… — Нет. Это будешь ты, — я говорю едва слышно. — Пусть все расскажет. Как это работает, что должно произойти в итоге. И, блядь… пусть остановит. Если только что-то начнется, пусть сразу остановит. — Конечно, остановит, — так же тихо отвечает Никола. — Я уебу его потом, если не остановит. И мы стоим так и больше не говорим, пока я привыкаю к мысли, что мне все же придется спуститься в этот контролируемый ад. Но я там буду не один. *** — Ты собираешься поставить над человеком очень опасный опыт, мальчик, — Чезар говорит осуждающе. Но не уходит. Он стоит в углу, скрестив руки, и наблюдает за приготовлениями. Любопытство ученого, желание поприсутствовать при единственном в мире эксперименте по перепрограммированию нейроэнграммы в нем, похоже, сильнее сопереживания. — Он сильный, он выдержит, и он будет не один, — парирует Миодраг, даже не оборачиваясь. Он колдует над интерфейсом, его пальцы порхают над сенсорной панелью. — А если все оставить как есть, он не выдержит. Поэтому нам всем придется постараться. Тебе — особенно. Он смотрит на Николу мельком и снова возвращается к панели. — Я-то постараюсь. Ты не облажайся, — резко говорит Никола. Он стоит рядом со мной, как вкопанный, и смотрит на Миодрага тяжелым взглядом. — Просто вытащи ее для меня, — вздыхает Миодраг. — Я все перепишу. Слово даю. — Слово он дает, — бормочет Срджан, неодобрительно качая головой. — Словами сыт не будешь, бро. Миодраг ничего не отвечает, только улыбается едва заметно, и сомнений нет только у него на лице. Остальные — и Срджан, и Чезар, и даже Брахим, который уже занимается подготовкой аппаратуры для нейроинтерфейса, бросают на меня такие взгляды, что хочется зарыться под землю и никогда не вылезать. Как на смертника перед казнью. — Ты собираешься запустить другого человека к нему в голову, — продолжает Чезар. В его голосе не столько осуждение, сколько профессиональный интерес. — Это очень рискованно. Если он напортачит там, последствия могут быть катастрофическими. Особенно если учесть его собственные моменты, связанные с неконтролируемой агрессией. — Я в курсе его моментов, — огрызается Миодраг. — И он тоже в курсе. Что поставлено на карту. — “Он в курсе”, — с сарказмом передразнивает Срджан. — Это так воодушевляет! — У тебя есть предложение получше? — спрашивает Никола резко. — Нет, — качает головой Срджан. — Но и это плохая идея. Это может его сломать, и это все понимают. — Вы можете не мешать? — с мягкой улыбкой интересуется Миодраг. — И хватит пугать Йована. Ему и так скоро предстоит испугаться. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заткнуть уши. И отказаться, хотя я с такими трудом убедил себя согласиться. Потому что да, это тоже обсуждалось, и тот момент, что Никола может впасть в ярость, просто увидев, что происходит внутри кошмара — это твердый факт в копилку аргументов против эксперимента. Но и Миодраг, и сам Никола в один голос твердят, что этого не произойдет в виртуальной реальности. Хотя я не уверен, это все тот же мозг, на который влияет все та же биохимия. И только то, что Никола осознает ответственность, а я это знаю, не дает мне сдаться и повернуть все вспять. Хотя мне дико, просто ужасно стремно. — Хватит. Пожалуйста, — я говорю, не глядя ни на кого из них. Рассматриваю черточки на паркете, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-то, кроме грохота собственного сердца. — Как это вообще будет происходить? — Запустим нейроинтерфейс, — Брахим принимается объяснять охотно, с энтузиазмом. — Он синхронизирует ваши мозговые волны. А потом начнет стимуляцию нейронов, которая искусственно активирует нейроэнграмму. Он затихает, глядя на Миодрага, и тот включается: — Будем выманивать алгоритм на “открытое пространство”. И когда выманим — перезапишем, — он щелкает пальцами. — И все, на самом деле, лучше, чем кажется. Раз внутри кошмара ты осознаешь, что это не реальность — значит, в алгоритме уже есть брешь, и его будет проще заразить “вирусом”. — Или это так и задумано, — парирует Чезар, глядя на Миодрага со снисходительной улыбкой. — Траян не глуп. Возможно, он предусмотрел, что его алгоритм попытаются взломать. И заложил в него защиту. Или ловушку. — Он не гений, — отрезает Миодраг. — Он просто хорошо усвоил ваши уроки. Я тоже не гений. Но я десять лет ломаю голову, как исправить вашу ошибку, и кое-что тоже уже усвоил. Чезар замолкает. Впервые за весь вечер на его лице появляется что-то, похожее на уважение. Я напряженно тру виски, башка уже раскалывается от того, как эти двое меряются тем, у кого биоинженерный хер длиннее. — Начинаем тогда уже? — Никола смотрит на Миодрага с нетерпеливым раздражением. — Еще несколько минут, — бросает Брахим. — Последние приготовления. — Бро, ты точно не хочешь связаться с Джордже? — спрашивает Срджан. Я мотаю головой, так и не поднимая глаз. Если я не выйду сегодня из этой созданной нейроинтерфейсом виртуальной реальности — значит, так тому и быть. Я не хочу ни с кем прощаться. И чтобы меня отговаривали, не хочу тоже. Я так невыносимо, чертовски устал, я хочу просто, чтобы все закончилось уже. Как угодно. Срджан смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает и отступает. — Несколько минут, — повторяет Миодраг. — И начнем. Поговори с ним, успокой пока. Похоже, он обращается к Николе, и я слышу гул шагов: все уматывают из помещения, перебираясь в соседнюю комнату, ту, где будет происходить основное действо. Мы остаемся вдвоем, и Никола присаживается передо мной на корточки. — Я не напортачу, — он говорит уверенно. — Я себя контролирую. — А если он напортачит? — я вздыхаю и поднимаю голову, заглядываю ему в глаза. Они спокойные и твердые, ни тени сомнений. — Ты так веришь в него? — Не, — он качает головой. — Я верю в себя. И в тебя, — он кладет ладонь поверх моих рук. — Мы туда сходим и сделаем так, чтобы стало тихо. А потом вернемся. Ты мне веришь? И мне нужно, нужно ему верить. Потому что иначе ничего не получится. — Мне страшно. — Мне, блядь, тоже! — он усмехается искренне. — Кто знает, в какие дебри меня занесет в твоей башке! Вдруг в какие-нибудь эротические фантазии попаду и застряну? Я смотрю на него, и губы невольно расползаются в улыбке. — Знаю я, как ты застрянешь, тебя пинками оттуда гнать придется. — У тебя такие интересные фантазии? — он двигается ближе, перемещает руки мне на бедра и не перестает улыбаться. — Я вообще с фантазией. — Это же отлично, — он кивает с энтузиазмом. — Значит, посмотрю там, а как вернемся, будем воплощать в жизнь! Идем? Он встает и смотрит на меня теперь сверху. И я киваю и поднимаюсь, чувствуя, что напряжение в груди давит чуточку меньше. *** Я прихожу в себя в полумраке тюремной камеры. На запястье жмет широкая пульсирующая полоса, и я сразу понимаю, что это. Красный браслет. Но я не могу посмотреть, как он выглядит сейчас, потому что руки связаны у меня над головой. Я дергаю их инстинктивно — бесполезно. Прикрываю глаза, вдыхаю глубоко. Наваждение не развеивается. Я пытаюсь приподняться, осмотреться и сразу вижу его. И этот металлический поднос, каждый предмет на котором мне теперь так чертовски знаком. Скальпели, зажимы, ножи с разными лезвиями. И крюк. Крюк лежит отдельно. Блестит в тусклом свете, приглашает. — Ты здесь? — мне кажется, что часто бьющееся сердце само выталкивает слова из моего горла. — С кем ты базаришь? — зло хмыкает Никола — этот Никола — и берет с подноса скальпель. Лезвие скребет по металлу, короткий резкий звук, от которого все внутри у меня скручивается. Где он? Он должен быть здесь, он обещал быть здесь… — Ты не настоящий, — я выдыхаю, глядя, как он ловко перебрасывает скальпель из руки в руку. Настоящий никогда так не делал. Не красовался. Не играл. — А какая разница? Больно-то будет взаправду, — он шагает ко мне, воздух застревает в легких. — Прости, задержался в воспоминании, как ты подглядываешь за девками в душе в десятом классе, — раздается вдруг у самого уха, и я невольно поворачиваю голову, но никого рядом не вижу. — Я не подглядывал за девками в душе, — выпаливаю возмущенно. — Я пошутил, — голос Николы смеется. И я не знаю, как все для него происходит, что он видит сейчас, но паника, на короткий миг отступившая от его шутки, возвращается с новой силой. Потому что тот Никола, которого я вижу, и чье воздействие буду ощущать самым что ни на есть реальным образом, надвигается. Смотрит сосредоточенно на мой голый живот, выбирая место для удара. — Ебнулся все-таки, — он цедит, прижимая холодное лезвие к моей коже. — Пиздишь сам с собой. Такой никчемный… И я жду боли. Хотя все и обещали остановить. Но, очевидно, не успеют, он ведь прямо сейчас собирается меня порезать. И Никола — настоящий Никола — ничем мне здесь не поможет. — Ты тут главный, Йован, это твоя башка, — голос звучит снова. Жестко, как команда. — И ты знаешь, что он — это не я. Он — баг. Но я делал тебе больно. Вспомни, как это делал я. И я вспоминаю. В ту секунду, когда лезвие входит в плоть, в последний момент сдвигаясь чуть выше. Не туда, где могло задеть важное. И я инстинктивно стискиваю зубы, и кулаки сжимаются. Боль приходит, острая, чистая — и исчезает быстрее, чем ее присутствие становится нестерпимым, несколько капель крови срываются с лезвия мне на грудь. — Почему… он не останавливает? — я выдыхаю, чувствуя, как щиплет свежую рану. — Кто должен остановить? — тут же смеется Никола со скальпелем. — Я? Так ты же даже не начал еще умолять! Давай, умоляй! Я сжимаюсь весь, когда лезвие снова движется ко мне. И делает очередной аккуратный надрез, так не вяжущийся с тоном и смыслом только что произнесенных этим Николой слов. — И я так никогда не говорил, — снова раздается у уха, так близко, что я должен ощутить дыхание, но не ощущаю. — Но ты боялся, что скажу, да? В первый раз. Но во второй — уже не боялся. Что я говорил во второй раз? — Я не помню… Скальпель движется снова, я задерживаю дыхание, чувствуя, как он делает очередной надрез. Слезы выступают на глазах. — Вспоминай, — настаивает голос. — Это важно. — Какой же ты жалкий, — Никола надо мной скалится, но его руки не загоняют скальпель глубже. — Вспомни, — повторяет его голос рядом с моей головой. Мне кажется, что я схожу с ума. Их двое. Мне больно — не так, как могло быть, но все равно. И я никак не могу вспомнить, я копаюсь в памяти, лихорадочно, отчаянно. Первый раз. Я быстро. Потом будешь обижаться, если захочешь. А второй… Второй раз я уже не боялся. Я уже знал, что он не убьет и смаковать не станет. Знал, что это быстро и чисто. Что он делает это, чтобы… — Йован… — Ты сказал… — я выдыхаю, чувствуя, как воспоминание всплывает из глубины. — Ты сказал: “Терпи. Это я делаю. Значит, никто другой не будет”. — Охуеть. Ты молодец. Не заорал, — неожиданно произносит Никола перед моими глазами. Снова прижимает лезвие к моей коже. — Терпи. Я сделаю, значит, никто другой не будет. И это есть. Все, как я помню. Боль от холодной стали. Ощущение, как силы покидают тело от кровотечения. И слова. Казавшиеся мне такими правильными тогда. И сейчас. — Это снова ты, — я говорю тихо, чувствуя, как губы уже с трудом шевелятся. — Ага, это я, — я уже не понимаю, откуда звучит голос, губы Николы со скальпелем шевелятся синхронно со словами. — Каким был. Какой есть. В твоей памяти. А тот страх… он ведь прошел быстро. Да, Йован? Новый надрез. Я вижу, как он расплывается перед глазами, зрение мутнеет. Но я больше не слышу этот унизительный смех. — Я не боялся, — я выдыхаю. — Я перестал. Почти сразу. Потому что настоящий Никола никогда не хотел меня уничтожить. Он просто делал свою работу. И в этой работе — в том, как точно и быстро он проводил разрезы, как следил за моим дыханием, как ни разу не ошибся — была странная, жестокая забота. “Никто другой не будет”. Он взял эту боль на себя. Чтобы другие, те, кто не умеет так чисто, не прикасались ко мне. Но этот короткий миг панических мыслей чертов Траян с его гребаным алгоритмом вытянул наружу и заставил воспринимать, как единственную реальность. Но больше нет. Все снова так, как было. По-настоящему. И это было быстро… *** На этот раз я прихожу в себя в другом месте. В подвале под императорским дворцом. Холодно. Пахнет озоном и пылью. Передо мной стоит гигантский сервер, его индикаторы мерцают красным, словно тысячи глаз. Я прижимаю руку к груди, но крови нет, более того, на этот раз на мне футболка. Браслета тоже нет. Все по-другому. Но это все еще кошмар, я понимаю. Все еще работа алгоритма, который что-то вытаскивает из глубин моего сознания. Черт… — Ты здесь? — кричу в воздух. — Да, Йован, — раздается за спиной, и это голос Николы, но он какой-то странный. Чужой. Безжизненный. Я оборачиваюсь и чувствую, как внутренности подпрыгивают к горлу. Потому что это он. И у него нет глаз. Пустые черные провалы вместо них. Его рот вымазан кровью, она льется с подбородка на белую майку, расползается липким пятном по груди. Он стоит, слегка покачиваясь, и тянет ко мне руки. — Ты мог выбрать не его, — снова раздается за спиной, я разворачиваюсь резко, едва не падая. И там еще один человек. Тот, кого я знал почти всю свою жизнь. Тот, кого действительно видел таким — с взорванными мозгами, с развороченным черепом, из которого вытекает серо-розовая масса. Тот, чей вид вызвал у меня дикий, панический ужас. И странное облегчение, когда я осознал, что Никола опустил пушку. — Ты должен был выбрать не его, — Дардан говорит резко, обвиняюще. Кровь срывается с его губ от каждого слова. — Вот так все должно было быть, разве нет? И он хватает меня за плечо. Его пальцы — ледяные, мертвые, впиваются в кожу с нечеловеческой силой. Он разворачивает меня и заставляет смотреть. Туда, где Никола стоит передо мной, уже не живой, изуродованный этой нанобомбой. Кожа на его лице плавится, открывая мышцы, сухожилия, кости. Пустые глазницы смотрят прямо на меня. Таким он пронесся у меня перед глазами в тот короткий миг, когда я молился богу там, в этом подвале. Всего секунда. Одна секунда, за которую я успел представить, как его не станет. Его. Не Дардана. И ужас пронзает, встряхивая все мое тело. — Нет!.. — Прости, — я снова слышу голос, он не звучит так, словно у его обладателя отсутствует язык или полный рот крови. — Твои мозги — ебаный лабиринт, еле нашел тебя. — Ты видишь?.. — я цепляюсь за голос, хотя мой собственный дрожит так, что слова разваливаются на части. — Не, пока только тебя вижу. Что здесь? — Дардан. — А ему какого хера надо? — Не знаю. И ты тут. Без глаз. — Бля. В этот момент Дардан хватает меня за плечи сильнее, трясет. Его изуродованное лицо приближается, я невольно отшатываюсь, но оттолкнуть и освободиться у меня не получается, тело словно скованное опять, как в первом кошмаре. — Это из-за тебя все, — Дардан шипит, его обрубок языка шевелится во рту, выплевывая слова вместе с кровью. — Со мной. Ты виноват. Из-за тебя я такой теперь. Ты смотрел на него. Ты смотрел на него и радовался, что он жив, а меня нет. Ты выбрал. Ты всегда выбираешь не тех. — Ну это совсем просто, — выдает Никола у моего уха. Спокойно, почти скучающе. — Не ты ему башку взорвал. И его заявление, пробивающееся сквозь атмосферу липкого ужаса, вызывает резкую волну раздражения. Я не могу даже пошевелиться, не могу оттолкнуть мертвеца, который впивается в меня, но я могу злиться. — Просто? — выплевываю. — Мы не в загадки тут играем, я… — Ты выбрал, — перебивает Дардан. Его пальцы вминаются в мои плечи, оставляя синяки. — Смотрел на него там. Посмотри сейчас. Сердце готово пробить грудь, когда он снова с силой разворачивает меня. Никола съезжает по стене на пол, оставляя за собой кровавый след. Его тело дергается в предсмертных конвульсиях, голова безвольно падает на грудь. Паника сжимает шею, словно стальная рука, у меня не получается сделать вдох. — Этого не было, Йован, — говорит настоящий Никола где-то рядом. Его голос твердый. — Вообще не было. И ты не выбирал, тебя никто не спрашивал. — Этого не было, — я бормочу даже не Дардану, самому себе. — Все не так было. — Но будет так, — он отрезает твердо, воздух, вырывающийся из него с каждым словом, пахнет смрадом. — Ты отвратительный. Ты не заслужил никого из нас, поэтому смотри. Смотри, что ты сделал. — Да бля, он не думал так! — вспыхивает Никола. В его голосе злость, но не на меня. — Зуб даю, он никогда так не думал. Страдал и злился, да. Но в подвале он так же ссал, что башку взорвут тебе, Йован. Он оружие хотел отдать железяке, лишь бы тебя не тронули. — Я не хотел… — выдыхаю отчаянно. — Не хотел выбирать. Вы должны были оба… опустить. И оба выжить. — Но ты радовался! — Дардан не слушает. Его пальцы сжимаются крепче. — Вздохнул с облегчением, да? А мог сделать выбор раньше, и… — Не мог! — я кричу в голос. Дергаюсь резко, вылетаю из хватки, но не удерживаюсь на ногах и падаю на того Николу, чье изувеченное мертвое тело лежит у стены. — Я не мог! Не мог сделать другой выбор! Пары крови влетают в ноздри, она расползается по коже липкой пленкой. Труп под ладонями еще теплый — память о том, что этот Никола был жив еще несколько мгновений назад, — но уже скованный неживой неподвижностью. Я чувствую ребра под тонкой тканью майки, чувствую, как остывает кожа. Нет-нет-нет. Я не мог, не мог… Пустота за спиной ледяная, этот кошмар в своей нереальности не менее жуткий, чем предыдущий, и я не знаю, как выбраться. Меня трясет. Слезы застилают глаза — от отчаяния, от бессилия, от этой проклятой, ненастоящей, но такой осязаемой смерти под моими пальцами. — Бля, конечно, ты не мог, Йован, это не выбирают, — от дрожи в собственном теле мне кажется, что голос вылетает из этого безжизненного окровавленного рта перед моим лицом. — И случилась жопа. И он не выжил. А я выжил. Не потому, что ты меня выбрал. Потому что я тебя услышал и выжил. И все это — не произошло. Не произошло. Короткая вспышка паники, всего несколько секунд, которые пронеслись перед моими глазами там — теперь могут стать вечностью здесь, в кошмаре, который старательно создает алгоритм Траяна в моем мозгу. Если я не перестану верить в то, что он реален… — Я выжил, — продолжает Никола. — Я — не эта мертвая хрень. Давай, вспоминай, какой я. — Ты не можешь отрицать, — не отступает Дардан, в его голосе звучат совсем незнакомые ледяные ноты. — Если бы ты просто остался со мной, мы бы жили. Твой брат не узнал бы у него про дворец, и мы не полезли бы в дерьмо, которое меня убило. Это все твоя вина. Твоя. — Ты ведь даже так уже не думаешь, — сразу парирует Никола. — Ты хотел остаться со мной. И все. Вспомни, почему. Почему ты выбрал меня? Я был раздавлен. Измучен. Там, среди обломков главной в моей жизни цели. Я слышал призывы Дардана — вернуться, продолжать бороться, искать решения и придумывать выходы. Быть собой, таким, каким должен быть, каким меня все привыкли видеть. Должен-должен-должен. Которое скрылось за тишиной и простыми смыслами. Ничего не свергать — просто встать с утра и разогреть завтрак. Не придумывать сложных тактик — взять молоток и уйти на стройку. Не загибаться под тяжестью ответственности сразу за всех — дышать. Всего лишь дышать свежим воздухом, потому что это было значимо. Это было от меня нужно. Просто чтобы я дышал. — Ты ничего от меня не хотел… — я произношу устало. — О, не, я дохуя всего хотел, — голос Николы смеется. Я чувствую, как двигается его грудь во время этого подо мной, но боюсь опустить взгляд. — Заебусь перечислять. Но я все получил. И ты тоже, да? Мы же выжили. И все у нас есть. А этого всего нет. Посмотри. Я все-таки поворачиваю голову. Рассматриваю его лицо, которое — снова его. Обычное, живое. Без этих пустых глазниц и прочей жути. Кожа целая, глаза — темные, с искрой, смотрят на меня с этим его вечным вызовом. И становится светлее, хотя в этом подвале неоткуда взяться свету. Я оборачиваюсь неуверенно, за спиной уже никого нет. Только стена, покрытая пылью, и индикаторы сервера, мерцающие теперь ровным синим. Но напряжение внутри не отпускает, я боюсь моргать. Боюсь, что прикрою глаза на секунду, и Дардан вернется. — Он умер, Йован. Да, бля, так бывает, — голос Николы теперь не насмешливый, а тихий, почти серьезный. — Но все, нет его. Сходим, цветы на могилу занесем, ты давно не был. И все. Он там, на небесах, радуется небось, глядя, что ты тоже наконец-то радуешься. Пусть даже и не с ним. Но он за тебя рад. А я за себя. Никола смеется снова. Я смотрю в его лицо, это какой-то необыкновенный концентрат жизни в сравнении с тем, что было мгновениями раньше. — Рад? — я прижимаюсь к его лбу своим, облегчение от ощущения настоящего, живого тела под руками расползается по всему моему существу. — Я думал, ты сто раз пожалел уже, за что тебе вся эта херня. — Не, бывает, конечно, — он хмыкает. — Что думаешь “Сука, да за что мне?”. Но это у всех бывает, — он смотрит на меня в упор. — Ты сам-то сколько раз так думал? — Да постоянно. — А вот это уже обидно. — Ни за что бы не променял ни на что, — я мотаю головой резко и отчаянно, впиваюсь пальцами в его плечи. — Ни за что. — Те еще мазохисты мы с тобой, да? — он улыбается. Я отвечаю кивком, чувствую его руки у себя на спине. И комната медленно растворяется в тумане, в котором мне совсем не страшно. *** — Опять подвел меня. Нужно быть серьезнее, Йован. Я смотрю на отца за кухонным столом в нашей старой квартире. И ясно помню момент. Он уже делал что-то важное. Что-то, о чем я почти ничего не знал. Кроме того, что был какой-то парень. Который должен был достать что-то очень ценное, решающее. — Я просто тоже хочу помогать, а не торчать тут, как нянька! — собственный голос звучит так, словно он не изо рта моего вырывается, а гудит в голове. Но это невозможно. Чтобы в голове. Я же и так у себя в голове. — Одна простая задача, Йован, — отец смотрит разочарованно. Я помню этот его взгляд. После него любая моя злость и любое возмущение всегда трансформировались в твердое осознание. Я не справился. Подвел. Облажался. Поэтому серьезные дела ведут не со мной, и какой-то другой парень выполняет важные поручения. — У Джордже лишние тридцать баллов в шкале, а если бы ты не ушел… Я не хотел следить, чтобы Джордже не спалился, ломая школьный сервер, он же сто раз его ломал, ни разу не попадался. Я хотел, чтобы мне доверяли большие дела. Хотел помогать. Хотел быть полезным, нужным, значимым. А теперь… Я никчемный. Я так стараюсь, а отец все равно не видит во мне достойного союзника в своей борьбе. Джордже хотя бы умный, его талант отца восхищает, а я… — В следующий раз я… Блядь. Блядь… Траян вытащил и это. То, что я совсем никогда не хотел бы делать видимым. То, что сделало меня мной, таким, каким я был в последние годы, и каким, на самом деле, не был и не хотел быть. И нет, нет, я хочу убраться отсюда, исчезнуть, только бы не показывать, только бы не вспоминать… — Следующего раза может не быть, Йован. Отец смотрит остро. Взгляд режет, как скальпель. Паника расползается по венам удушающей паутиной. Следующего раза не было. Его забрали. Тюрьма. Отчаяние. Похороны. Вот все, что было. Я так и не смог, не показал, что тоже могу быть полезным. Я так и остался неудавшимся экземпляром, человеком, на которого смотрят, как на ошибку в программе. — А вот это вообще херня полная, я с ним сидел, я знаю, — выдает Никола так неожиданно, что я вздрагиваю. Он видит, все видит. Блядь… — Он переживал за тебя. Я застываю. Мне хочется оттолкнуть от себя ситуацию, но все сделано так, что я не могу. Сбежать. Спрятаться. Не чувствовать, не проживать этот момент. — Он считал, что Джордже справится с задачей, а я нет, потому что… — Потому что за тебя он переживал. — Потому что я разочаровал. — Да нихуя, — Никола почти рычит. — Потому что ты его сын. И он переживал, что это тебя подкосит. Но говорил, что справишься. И вообще не хотел, чтобы ты лез куда не следует, думал сам все исправить. Чтобы у тебя была жизнь. Не его борьба. Не твоя ответственность. Просто жизнь. Я не слышу шагов, но голос меняет направление, как будто Никола ходит вокруг меня. Прямо сейчас он перед моим лицом, я не чувствую колебаний воздуха, но тянусь туда всем существом. — Он тебя так любил, мне, блядь, завидно было, потому что мой меня отбросом считал. А твой… гордился. — Но я… не справился даже с банальным… — И что? Сыном его быть перестал? Я чувствую, как мурашки бегут по предплечьям. От этого простого заявления. От того, насколько вразрез оно идет с паникой внутри меня. И от того, как все еще смотрит на меня отец из-за стола. По-другому. Не с пронзающим разочарованием. Так, как смотрел, когда я выиграл медаль на школьном чемпионате по боксу в тринадцать. Он тогда пришел с работы, усталый, злой, а я стоял на пороге с этой дурацкой медалью на шее, и он… улыбнулся. Редкая, почти забытая улыбка. “Молодец, Йован, настоящий боец!” Как на мой день рождения, когда повел меня в тир — только меня, без Джордже, его бы туда не пустили. И учил — держать, перезаряжать, целиться. “Тверже руку, Йован. Ты же хочешь научиться? Тогда делай, как я говорю”. Как в первый день после похорон мамы, когда я рыдал в своей комнате, а он сидел со мной и говорил. Что нас трое теперь, трое мужиков, и херово нам, конечно, будет, но придется справляться, куда деваться. И мама бы хотела, чтобы мы держались вместе. Как на свою самую удачную программу. — Пиздец он тебя любил, — повторяет Никола. — Хотел, чтобы мы познакомились. Говорил, ровесники, подружимся. Знал бы он… Его слова теряются в коротком, с оттенком непривычного смущения, смехе. “Другой парень”. Еще один человек, для которого я — не ошибка. — Он знает. И рад, я думаю… — А я вот думаю, морду бы он мне набил, — голос ржет. — Смотрит, небось, с небес и охеревает, что я с его любимым сыном вытворяю. Ведь ничего ж не предвещало! — Так я люблю тебя, блядь. И это он тоже знает, — — я отвечаю ему, но смотрю на отца. Он уже не говорит ничего. Просто сидит за столом, сложив руки на старой скатерти, и смотрит на меня. Без осуждения. Без требований. Просто смотрит, как смотрят на тех, кто больше всего дорог. Столько лет, а я так и не привык. И мне так до сих пор больно. Но теперь эта боль — не та, что разрывает изнутри. Она теплая. Она — память. Не о том, что я не успел, а о том, что было. И напоминание. О том, что теперь. — Иди, обними его уже, пока это все реально, — говорит Никола. — А ты? — Пошатаюсь еще в твоих мозгах, на первую любовь хотел глянуть, интересно же! — Эй!.. — я вспыхиваю возмущенно. Он смеется. — Да шучу я. Иди уже. И я вдруг понимаю, что он пропадает. И совсем не испытываю страха от того, что его больше не будет внутри моего кошмара. Потому что не ощущаю происходящее как кошмар больше. И когда тишина опускается плотным умиротворяющим коконом, я просто шагаю к отцу. Стою еще мгновенье, рассматривая его лицо, знакомое до каждой морщинки, а потом бросаюсь и обнимаю его. Вдыхаю запах — уже не настоящий, только память о запахе, но такой родной. Чувствую, как его руки — сильные, уверенные — ложатся мне на спину. — Я справился, пап, — шепчу в его плечо. — Не сразу. Но справился. Он не отвечает. Просто гладит меня по голове, как в детстве. *** Лампы совсем не яркие, но свет все равно режет глаза. Несколько секунд я просто моргаю, привыкая к реальности, потом сажусь, пытаясь разглядеть что-то в темноте перед собой. Тело ватное, тяжелое, но внутри — странная, непривычная легкость. — Как ты? — опускаю глаза, Никола сидит на корточках перед койкой. Настоящий. Не голос. — Порядок? — Ты… — рот пересох, язык с трудом шевелится. — Уже все? — Да, меня пораньше отключили, — он усмехается. — Чтобы тебя встретил. В этот момент лампы загораются, и я вижу сразу всех — Миодрага, Срджана, Чезара, Брахима, остальную команду, ответственную за эксперимент. Все смотрят на меня. На экранах позади них — сложные графики, пики активности, ровные линии. — Получилось? — я спрашиваю осторожно, ища взглядом воду, Никола двигает мне бутылку, когда понимает, что я на нее смотрю. — Да, — просто отвечает Миодраг, уголки его губ резко ползут вверх, растягиваясь в довольную улыбку. — Идеально прошло, выманили и внедрили вирус. — Но ты не отключил, — я говорю после пары глотков, которые кажутся блаженством. — Ты обещал… — Прости, было нельзя, — он качает головой. Ни капли сожаления в голосе, просто констатация факта. — Боль была его открытым пространством, иначе бы не обнаружили. Но все было под контролем, Никола знал, что делать. — Знал? — я медленно поворачиваюсь к Николе и хмурюсь. — Вы договорились, что ли? — Так было нужно, — он кивает. Без тени смущения. — Прости. Иначе бы не сработало. — Да-а, переписать нейронную память, чтобы перестала причинять боль — муторное дело, — Миодраг разминает шею, хрустит позвонками. — Но мы справились, больше ничего не будет, Йован. Он победно смотрит на Чезара, вскидывая бровь: — Я же говорил, получится! Чезар молчит долгую секунду. Потом медленно кивает. — Как ты себя чувствуешь? — он спрашивает у меня. И я не знаю. Как раньше. Мне не плохо и не хорошо, мне обычно. Впервые за долгое время — обычно. — Нормально, — я говорю тихо. — Тогда признаю, — Чезар смотрит на Миодрага с нескрываемым уважением. — Это было гениально. — Я думаю, тебе теперь надо поехать домой и как следует отоспаться, — Миодраг поворачивается ко мне, его улыбка становится мягче. — Без кошмаров. Все, их теперь не будет. Я вздыхаю и не могу сразу ответить. Я помню все, что происходило внутри моей головы. Каждую микроскопическую эмоцию, каждый удар сердца, каждое слово. Но сейчас ни память о боли, ни ужас, ни непосильное, давящее чувство вины не ощущаются внутри. Я словно… чувствую себя чистым. И правильным. И ужасно хочу домой. — Да. Если больше ничего… То мы поедем, — я поднимаюсь, ноги держат, хоть и не сразу. — Спасибо! Последнее слово вырывается как-то слишком пламенно, хотя сама мысль, что меня исправили, убрали это кошмарное воздействие Траяна вызывает у меня недоверие. Мне точно нужно с ней переспать. — Обращайся, — Миодраг отмахивается и тут же добавляет, посерьезнев. — Хотя надеюсь, с таким ты ко мне больше не обратишься, реально пиздец, никогда такого не делал! Я киваю. Срджан хлопает меня по плечу — крепко, по-братски. Чезар отворачивается к графикам, потеряв интерес. Брахим что-то быстро печатает на панели, поглощенный данными. И мы с Николой выходим в коридор. Там тихо, только гул вентиляции и наши шаги. И внутри моей головы тоже тишина, которая сама по себе напоминает шум — спокойный, но заглушающий все тревожные моменты. Я все еще не могу прийти в себя от осознания этой выстраданной свободы. И того, кто и как мне ее дал. В такси молчим. Я смотрю в окно на проплывающие мимо огни города. Люди спешат по своим делам, не зная, что где-то в лаборатории только что переписали чью-то судьбу. Никола сидит рядом, его плечо касается моего. Дома, когда за нами наконец закрывается дверь, тишина начинает казаться оглушительной. — Ты там так наговорился, что теперь все время будешь молчать? — я спрашиваю. И на самом деле, мне кажется, что Николе жутко. От того, сколько неожиданного дерьма оказалось в моей голове. — Не, думаю, — он качает головой. — Как у тебя в башке все было понятно. В моих дебрях ты бы потерялся к херам. — Я надеюсь, что в твои дебри нам лазить все же не придется, — я вздыхаю с облегчением. Прохожу на кухню, достаю из шкафа банку с кофе и ставлю чайник. Обыденность ритуала неимоверно успокаивает. — Да, не хотелось бы, — усмехается Никола. И добавляет после паузы. — Кстати, кое-что меня все же расстроило. — Что? — я напрягаюсь мгновенно. Кипяток льется в чашку, пар застилает мне лицо. — Я так и не нашел сексуальные фантазии, — он вздыхает с наигранным разочарованием. — Шарился там везде — и нет, нигде не нашел! Я усмехаюсь, отхлебывая кофе. — Тебе не кажется, что то, что ты шарился у меня в голове и искал фантазии — звучит, как полный пиздец? — Согласен, — Никола сбрасывает куртку, садится на диван. — Тупая шутка. Он рассеянно проводит пальцами по татуировке на предплечье, очерчивая контур извивающегося змеиного хвоста. Я смотрю на это движение — и внутри что-то сжимается. Я не думал, что такое возможно. Что кто-то когда-нибудь… для меня… — Про фантазии интереснее услышать от тебя самого, — он поднимает взгляд, смотрит прямо, с любопытством. — Какие у тебя фантазии? Я замираю с кружкой в руках, все еще погруженный в осознание всего произошедшего. — На мне только что проводили редкий опыт по вскрытию мозгов, — пытаюсь тоже пошутить. — Поэтому моя фантазия — лечь и уснуть. Часов на двенадцать. — Это не фантазия, это потребность, — Никола парирует с умным видом. Он откидывается на спинку дивана, рассматривает меня с ног до головы, и от такого пристального изучения почему-то становится неловко. — Тогда что такое фантазия? — я поддерживаю, раз ему очень нужно просто болтать о всякой ерунде. В конце концов, этот эксперимент был тяжелым не только для меня, он тоже насмотрелся там на всякое, и он еще держится. Более того, он все еще здесь. — То, чего очень хочешь, но никогда не просил, — он отвечает быстро. — Потому что либо стремно, либо не вовремя, либо считаешь, что нельзя. — Чтоб ты заткнулся и перестал нести херню? — Не, не считается. — Но я очень хочу. — Но ты постоянно просишь об этом. А фантазия — это другое. И он ждет, приподняв бровь. С этим вызовом в глазах, от которого никуда не деться. А я правда хотел бы просто лечь и отоспаться, чтобы потом, на свежую голову подумать о том, насколько мы сегодня стали ближе. Где он был и что увидел. Как стал свидетелем моих самых потаенных страхов и провел меня через них. Наверное, в мире нет других людей, которые были бы настолько близки, это ведь единственный в своем роде эксперимент. И все, что я чувствую сейчас — переполняет до краев, ищет выхода. Я крепче сжимаю кружку в руках и сглатываю нервно. Потому что ответ на его вопрос — это просьба стать еще ближе, а я не имею права просить, не после того, что он и так для меня сделал. И мы не разговаривали об этом раньше, потому что не было нужды, но я думал об этом, конечно. Думал. Представлял. Фантазировал. — Бля, Йован, — он смеется в голос. — Ты так пялишься, словно твоя фантазия — порезать меня на куски, пожарить и сожрать. Начав с члена. Я облизываю губы, игнорируя очередную тупую шутку. Сердце колотится так, что, наверное, слышно в соседней комнате. Он выпрямляется, отлипая от спинки дивана. Его взгляд становится серьезнее, но в уголках губ все еще прячется усмешка. — Но не, это слишком для тебя, — он задумчиво склоняет голову. — Значит, ты хочешь кого-то выебать. Кого? Миодрага? Я молчу. — Императора? Молчу. — Чемпиона? — он приподнимает бровь. — Не, Йован, чемпиона не будем, он нас двоих отпиздит, если подкатим с таким, а он пиздит очень больно, поверь мне! Я делаю вдох. — Тебя. Я хочу выебать тебя. Слова повисают в воздухе, резкие, пугающие даже меня самого. Потому что мысль об этом всегда была… неуместной. Словно попросить ураган замереть. Никола больше не смеется. Не двигается. Его темные глаза скользят по мне изучающе, оценивающе. Тишина становится невыносимой, я чувствую, как горят щеки. Это слишком, я переступил черту. Он столько сделал для меня, а я полез с нелепой просьбой о большем. Никола медленно встает с дивана. Молча проходит к лестнице. Я прикрываю глаза и отставляю чашку на стол, чувствуя, как тянущее чувство стыда зарождается в животе. Ну вот. Я все испортил. Ну и нахера же… На верхних ступенях Никола останавливается и оглядывается через плечо: — Ну? — он спрашивает тихо. — Ты идешь? На секунду мой мозг отказывается понимать смысл. Я просто смотрю на него, не в силах пошевелиться. Затем накрывает. Волна головокружительного, недоверчивого жара. Он соглашается. Он не просто соглашается — он ведет меня туда. Ждет. Смотрит. На неустойчивых ногах я поднимаюсь следом за ним. В спальне он уже снимает майку. Знакомый силуэт его торса открывается, чернила — захватывающая дух карта истории, которую я еще не изучил до конца. Которую я, кажется, за всю жизнь так и не смогу изучить до конца. Он смотрит, как я смотрю на него, на его губах — легкая, вызывающая ухмылка. Он сбрасывает джинсы, стряхивает их ногой в сторону и выпрямляется передо мной совершенно голый. Я не могу оторвать взгляд от него. — Этого хочешь? — он спрашивает с вызовом. — Да, — выдыхаю едва слышно. — Ну возьми тогда. Он поворачивается и идет к кровати. Я наблюдаю, вдохи удаются очень редкими. Он снова оборачивается и смотрит на меня через плечо. Усмехается: — Как мне лечь-то, бля? — Н-на спину… Я не понимаю, почему меня так трясет. Я уже вставлял мужикам. Пару раз всего, но было же. Ничего сложного. Но никогда — ему. И это особенное что-то, одна мысль завораживает настолько, что никаких других мыслей не остается. — Не, так скучно, — он придирчиво осматривает матрас, а потом забирается на кровать и встает на четвереньки. — Так интереснее. Вид захватывает дух. Мощный изгиб его спины, рельефные мышцы, замысловатые татуировки, тянущиеся вдоль позвоночника — драконы, змеи, цветы и руны, смысла которых я не знаю. И ниже — по ягодицам, по бедрам. Он произведение искусства, свидетельство силы, выносливости и боли, которую он превратил в красоту. И он предлагает себя мне. Дикий, благоговейный трепет захлестывает меня. Я снимаю свою одежду, руки дрожат от смеси нервов и отчаянного желания. Хватаю смазку с тумбочки, мои движения неуклюжие, пузырек едва не выскальзывает из пальцев. Я опускаюсь на колени позади него на кровати, прохладный воздух из приоткрытого на крошечную щелку окна вызывает мурашки по коже. Долгое мгновение я просто смотрю. Потом дрожащим кончиком пальца провожу по линиям драконьей шеи, обвивающей его правое бедро. Его кожа теплая, словно провод под моим прикосновением. Никола вздрагивает, легкая, непроизвольная дрожь, которая передается прямо на мой член. — Хватит пялиться, начинай уже, — он хрипит. — Не на экскурсии, бля. — Заткнись, — говорю тихо. — Дай посмотреть. Он замолкает. Но в его молчании нет нетерпения. Есть… предвкушение. Я выдавливаю щедрое количество смазки на пальцы. Скользкий, прохладный гель капает на ложбинку между его ягодицами. Никола напрягается на долю секунды, поддавшись первобытному инстинкту, затем заставляет себя расслабиться. Тихо выдыхает. Мое первое прикосновение осторожное. Я разглаживаю смазку по его входу, чувствуя плотно сжатое кольцо мышц. Интимность этого ощущения поразительна. Я здесь. Прикасаюсь к Николе вот так. Он опускает голову, утыкаясь лбом в сложенные на подушке руки, тихий стон вибрирует в его груди. Я прижимаю к нему один скользкий палец. Сопротивление мгновенное, сильное. Он так напряжен. — Выдохни, — я наклоняюсь, продолжая просто держать палец там, мое собственное дыхание застревает в горле. Он подчиняется. Его тело раскрывается, совсем немного, и кончик моего пальца проскальзывает внутрь. Звук, который он издает — шипение, перетекающее в тихий стон — звук, который я от него никогда не слышал. Он разжигает огонь в моем животе. — Бля, — выдыхает Никола. — Холодный… — Сейчас согреется, — я медленно двигаю пальцем, чувствуя, как невероятный жар и напряжение сжимаются вокруг меня. Наблюдаю, как напрягаются мышцы на спине Николы, как татуировки меняются от движения. Я внутри него, блядь. Реальность этого — как наркотик. Я сгибаю палец, ищу. Когда касаюсь этого внутреннего пучка нервов, все его тело дергается. Резкое, рваное “Блядь!” слетает с его губ, руки сжимаются на простынях. — Нравится? — я спрашиваю тихо. — Не тупи, — он цедит в подушку. Я повторяю. Он вздрагивает снова. Его пальцы впиваются в ткань. — Черт… Йован… Его голос дрожит. Сила его реакции, то, как он произносит мое имя таким тоном, сорванным, почти беспомощным, заставляет мой член болезненно дергаться. Я добавляю второй палец, осторожно растягивая его. Теперь он тяжело дышит, каждый вдох прерывистый. Он поворачивает голову набок, прижимается щекой к матрасу, его глаза крепко закрыты. Его обычное самообладание рушится передо мной, кусочек за кусочком. — Посмотри на меня, — я прошу на удивление твердым голосом. Его глаза приоткрываются. Они темные, стеклянные, с удовольствием, оттененным уязвимостью. Он смотрит мне в глаза, пока я раздвигаю его пальцами, пока готовлю его принять меня. Визуальная связь почти так же сильна, как и физическая. Он позволяет мне видеть его таким. Доступным. Открытым. Моим. — Ну сколько можно? — он выдыхает нетерпеливо. — Давай уже. — Терпи, — я усмехаюсь. — Твои слова. Он фыркает, но замолкает. Когда я думаю, что он готов, я вынимаю пальцы. Тянусь обратно к тумбе за гондонами, но он останавливает меня резким: — Нет. — Я замираю, смотрю на него вопросительно. Он говорит без тени смущения. — Хочу так. — Ты уверен? — Не ссы, — он усмехается. — Один мне тут рассказывал, что это прикольно. Я не реагирую на шутку. Киваю и возвращаюсь. Смазываю свой член, холод резко контрастирует с жаром, жгущим под кожей. Я принимаю позу, головка члена упирается в его вход. Кладу руку на его поясницу, поверх вычерченной на коже розы ветров. — Готов? — спрашиваю хрипло. — Давай уже, — он кивает резко. — Тяни не тяни, легче не станет. Я толкаюсь вперед. Ощущение не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал. Захватывающая дух теснота и медленное растяжение, когда головка моего члена проникает внутрь. Невероятный жар, поглощающий меня сантиметр за сантиметром. Спина Николы выгибается, сдавленный крик вырывается только шипением сквозь стиснутые зубы. Его костяшки пальцев белеют на простынях. Я двигаюсь медленно, очень медленно, давая его телу время адаптироваться, а своему разуму — осмыслить невероятную реальность. Я вхожу в Николу. Собираюсь трахнуть его. Он позволяет мне остановить ураган. Когда я полностью погружаюсь, мы оба замираем. Чувство головокружительное, меня окутывает его жар, я ощущаю бешеный пульс его сердца там, где мы соединены. Я наклоняюсь, прижимаюсь грудью к его спине и нахожу его ухо: — Ты невероятный, — шепчу. Слова дрожат от удивления. — Ясен хер, — он выдыхает прерывисто. — Двигайся. А то засну сейчас. Я отстраняюсь, почти полностью, с завороженным интересом наблюдая, как мой член почти выскальзывает из его тела. Затем я снова вхожу, плавно и глубоко. Он стонет сдавленно, посылая новую волну огня по моему позвоночнику. Я задаю ритм, неспешный, исследовательский. Наблюдаю за игрой мышц под татуировками на его спине, за тем, как напрягаются и расслабляются его плечи в такт моим движениям. Чувствую момент, когда его тело по-настоящему раскрывается, принимая меня, тугое сжатие сменяется более плавным, влажным скольжением. Вожу руками по его спине, плечам, ягодицам, изучая картину его силы с этого нового, невообразимого ракурса. Мое собственное наслаждение нарастает, сладкое, отчаянное давление вспыхивает у основания позвоночника. Его реакции сводят меня с ума. То, как он отталкивается от меня, встречая мои толчки. То, как полностью растворяется в ощущениях, теряя свой внушительный контроль. — Сильнее, — он хрипит, слово приглушено матрасом. — Не гладь, еби давай. Я усмехаюсь. Подчиняюсь. Мои толчки становятся все сильнее, мои бедра сталкиваются с его ягодицами с грязно-идеальным звуком. Кровать скрипит в знак протеста. Теперь я попадаю в эту точку внутри него каждым глубоким толчком, и стоны, вздохи вперемешку с моим именем, которые он издает — непрерывный, грубый саундтрек к моему нарастающему блаженству. — Блядь, охуенный, — я выдыхаю. — Невозможный просто. — А ты сомневался? — его голос срывается на полуслове, когда я обхватываю его член ладонью и толкаюсь особенно глубоко. — Не сомневался. Я близок. Так близок. Давление у основания позвоночника нарастает, пульсирует, требует разрядки. — Я кончу сейчас, — предупреждаю хрипло. — Я собираюсь… — Давай уже, — он рычит, и приказ из его положения кажется мне парадоксом. — Сделай. Отметь меня. И это все. Разрешение, собственническое требование разрушает последние остатки моего контроля. С надрывным криком я погружаюсь глубоко и сдерживаюсь, пока мой оргазм вырывается горячим, пульсирующим потоком. Я изливаюсь в него, и каждый толчок — это волна экстатического наслаждения, которая, кажется, высасывает из меня все силы. Ощущение моей спермы, заливающей его жар — самый интимный акт в моей жизни. Когда мой оргазм утихает, я чувствую, как он напрягается, содрогается, и его собственная сперма выливается на простыни под ним, вызванная движением моего кулака по его члену и судорогами моего тела внутри него. Никола полностью падает на матрас, обессиленный, я обмякаю над ним, мы оба тяжело дышим, все еще соединенные, покрытые потом. Медленно я расслабляюсь и выскальзываю. Переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, мой разум кружится от ощущений и эмоций. Через мгновение чувствую, как смещается его вес. Он поворачивается на бок, чтобы посмотреть на меня. — Ну как? — он спрашивает с усмешкой. — Так в фантазиях было? Я смотрю на него. На его разметавшиеся волосы, на блестящие от пота плечи, на довольную улыбку. — Не, — говорю честно. — Не так охуенно. Он смеется. Придвигается ближе, утыкается носом мне в плечо. — Я и смотрю, — бормочет. — Комплиментов мне отвалил больше, чем за все время. — Когда хорошо — тогда хорошо, — я киваю. — Тебе всегда хорошо, не? — он усмехается. — Да. А тебе? Понравилось? — Тоже на комплименты напрашиваешься? — он поднимает голову, смотрит на меня насмешливо. — Просто интересно. Вдруг ты из вежливости терпел. — Из вежливости? — он прыскает. — Из вежливости я даже хер не достаю, Йован. — Тогда что? Только не говори, что ответную услугу за экскурсию в мои мозги оказывал. Я сам слышу, как это тупо звучит. Но в голову лезет всякое — вдруг ему реально не понравилось? Вдруг он вообще из жалости все сделал, увидел меня там и пожалел, и… — Почему оказывал? — с серьезным видом спрашивает Никола. — Может, плату брал? За уборку в мозгах. Натурой. Но ты не думай, что все, расплатился. Раз двадцать еще корячиться будешь. Минимум. Я смотрю на него напряженно. Он на меня, секунду, потом ржет в голос. — Дебил, ты под кожей у меня. И в башке. И везде. А я у тебя. И, сука, да, мне все это нравится. А теперь спи. И чтоб двенадцать часов я никакой херни от тебя больше не слышал. Я улыбаюсь невольно, прижимаюсь лбом к его плечу и закрываю глаза. Дыхание Николы выравнивается, становится тихим и глубоким. Кроме этого умиротворяющего звука в комнате тихо. И внутри меня — тихо. И больше нет места кошмарам.