No pasarán!

— Он подарил тебе собаку? Йован с нескрываемой тоской наблюдает, как я тереблю лежащего у моих ног Роско за ушами. — Нет, попросил присмотреть, пока он в штабе, — отвечаю, бросая взгляд на Кайлера. Из больницы Кайлера выписали, и мы решили вернуться в нашу квартиру. И теперь он постоянно чем-то сосредоточенно занимается: то перебирает вещи, то расставляет посуду в шкафу, то раскладывает по ящикам продукты, которые мы принесли из магазина. И совершенно не обращает внимание на то, что вся стена у нас теперь — в кровавых подтеках, хотя меня самого мутит от ее вида, и я стараюсь туда не смотреть. А вот на Кайлера смотрю. И понимаю, что все его действия механические. Не потому, что ему хочется именно этим заниматься — потому что ему нужно что-то делать. Потому что так правильно. От его искусственной попытки быть обычным, настоящим у меня болезненно жмет в груди. — Что ты делаешь? — он спрашивает равнодушно, когда Никола в очередной раз наклоняется к его лицу и долго и внимательно в него смотрит. — Офигеть, реально как робот, — Никола игнорирует вопрос, поворачиваясь к Йовану. — Скажи ему, чтобы перестал донимать Кайлера, — я тоже обращаюсь к Йовану. — Сам скажи, он вот, перед тобой. — У меня нет эмоций, но я не дебил, — говорит Кайлер и смотрит на Николу. — Перестань, пожалуйста. — И поворачивается к нам, держа в руках очередную тарелку. — Я думаю, в пятницу, когда Ясин будет во второй раз встречаться с Траяном, нам надо лететь с ним всем. — Зачем? — я спрашиваю, изумление накрывает меня, как холодный всплеск. Я совершенно точно не хочу встречаться с Траяном. — Узнать, — спокойно отвечает Кайлер. — Подействовало ли на него обращение Миодрага. И если да — закрепить результат. Чем больше людей, которые его не боятся, которые не считают его абсолютом, он увидит, тем более сильный это будет удар. А если его разум будет давать осечку, это ударит по эффективности его решений во время военных действий. — Он сосредоточенно смотрит на Йована. — Или ты все еще его боишься? Йован рассказал нам про эксперимент с нейроэнграммой, которую вшил в него Траян. Успешный. Слава Богу. Но от самой мысли, что этот человек провернул с мозгами моего брата хрень, которую нейтрализовали только чудом, меня непроизвольно подташнивает и не возникает совершенно никакого желания с ним лишний раз встречаться. — Не боюсь, — твердо заявляет Йован. — Но это не значит, что надо лететь всем, — я говорю. — Если уж никак не избежать, то пусть Ясин летит с Николой, Миодрагом и Виорелом. Двух бессмертных, которые умеют драться, и одного не бессмертного, который умеет драться лучше них обоих, вполне достаточно. И если честно, я вообще не понимаю, зачем потакать этой тяге Траяна к спектаклям и тащиться на вторую встречу, раз война так и так неизбежна. Но Ясин говорит, что это дипломатический момент, который никак нельзя проигнорировать, и ничего тут не попишешь. — Щеночек прав, нахер лететь всем, — говорит вдруг Никола. — Я тоже не полечу, хватит и одного бессмертного. Йован медленно поднимает на него удивленный взгляд. — Почему? — Не хочу. Насмотрелся, — его губы вздрагивают в улыбке, но через секунду она исчезает. — Я и в прошлый раз не хотел. Мы все смотрим на него, мы с Йованом — озадаченно, Кайлер — просто смотрит. — Но Кайлер прав, нужно показать ему… — начинает Йован, но Никола перебивает: — Что не боимся? Он и так знает, что я его не боюсь, — он вздыхает тяжело. — Когда мы били дедовы часы, ты сказал, я могу сам решать, что делать или не делать. Так вот, я не полечу. Я устал от блядской дипломатии, когда будем пиздить его, тогда я приду, а вот это все — спасибо, нахуй. Последнее он добавляет предельно жестким тоном и, не дожидаясь новых комментариев от нас, вынимает из кармана сигарету, сует в рот и идет к выходу из квартиры. — Вы били дедовы часы? Нашего деда? — я хмурюсь, поворачиваясь к Йовану, когда за Николой захлопывается дверь. — Да. — Серьезно?! — Бля, тебе всю жизнь на них посрать было! — Что с ним? — спрашивает Кайлер, возвращая меня к вещам, которые действительно волнуют меня куда больше, чем часы, и кивает на дверь. — Все нормально с ним, — Йован отвечает, но по озабоченному выражению на его лице я понимаю, что для него такая реакция тоже оказалась неожиданностью. — Увидимся потом, в штабе тогда. Я киваю. Он тоже уходит, и мы с Кайлером остаемся вдвоем. В очередной тихой пытке, где все как прежде, мы в собственной квартире, но Кайлер… чужой. — Да нифига не нормально, он странный, — я говорю, продолжая наблюдать, как Кайлер с равнодушным видом перебирает знакомые предметы. — Никола. — Наверное, просто устал, — Кайлер говорит, не оборачиваясь. — Как и ты. Как и все. Я снова киваю. Смотрю на него, чувствуя, как тишина становится почти физически тяжелой. Он выглядит как обычно. Та же растянутая домашняя футболка, которую он всегда надевает после душа. Те же плечи, которые раньше смешно сгибались, когда он смеялся. Те же скулы, те же волосы, все точно такое же, к чему я привык. И все другое. И я до сих пор не знаю, как вернуть его прежнего. И мысль, что это возможно, но я не могу разобраться, терзает меня, потому что я привык во всем разбираться. Программа всегда пишется в итоге, я нахожу решение, даже если сперва код не работает как надо. Но здесь… Я думал о многих вещах. О тех, что раньше вызывали у Кайлера самые разнообразные эмоции. Я думал, что наше жилище что-то пробудит в нем, но это не сработало. Думал, что может помочь Роско, но, хотя пес спокойно воспринял Кайлера, сам Кайлер к нему особого интереса не проявляет. Думал, что мог бы принести апельсины — когда-то давно они стали для Кайлера символом света, когда он был погребен в вечном мраке Тюрьмы, — и это могло бы сработать. Но из-за грядущей войны Глизе прекратила торговые поставки, и их теперь нигде не найти. И я мог бы… — Кайлер, — я произношу, понимая, что все у меня ломается, выходит из-под контроля. Я не хотел так, но, может быть, это — то, что действительно поможет? — Да? — он поворачивается, его глаза, которые всегда были такими бурными, теперь спокойные. Никакой искры. Никакого жара. — Ты меня спрашивал недавно… — я начинаю, мой голос звучит хрипло. — Про секс? — он произносит ровно и бесстрастно. Боль от тоски по нему, по настоящему нему становится невыносимой. Я больше не могу выносить расстояние, я хочу, чтобы он вернулся и был со мной, даже если это произойдет только в моих чувствах. Но я очень надеюсь, что и в нем что-то сдвинется. — Да, — я отталкиваюсь от дивана. Сердце бешено колотится в груди. — Спроси еще раз. Проходит мгновение. В его глазах по-прежнему ничего нет, но в наклоне его головы я вижу что-то другое. Любопытство? Это ведь не эмоция? — Ты хочешь заняться со мной сексом, Джордже? Да, Боже, да, Кайлер, я безумно хочу тебя трахнуть. — Да, — Я сокращаю расстояние между нами. И не целую сразу. Просто протягиваю руку и кладу ладонь ему на грудь, на сердце. Оно отбивает ровный невозмутимый ритм. — Хочу. И мы сделаем это. Не для снятия стресса. Для того, чтобы ты почувствовал. Он не отстраняется. Не задает вопросов. Просто роняет негромкое, спокойное: — Хорошо. И это согласие, эта покорность что-то высвобождает во мне. Я кладу другую руку ему на подбородок, провожу большим пальцем по гладковыбритой щеке. Наклоняюсь, останавливаясь на расстоянии вдоха от его губ. Чувствую запах его пены для бритья, его кожи, легкий, знакомый. Мой. Мой Кайлер. И я целую его, не со страстью, с желанием исследовать. Так, словно делаю это впервые. Мои губы двигаются, его — неподвижны, но податливы. Он не отвечает, не проявляет инициативы, но и не отстраняется. И когда я пробую толкнуться языком в его рот, он впускает. Его язык медленно скользит по моему. Влажно. И не безжизненно, хоть и пассивно. Я чувствую, как он кладет руки мне на бедра. Без страсти, и не для того, чтобы притянуть ближе, просто не знает, куда их деть. Или помнит, что нужно держать их там. Я прерываю поцелуй, дышу часто. Скольжу руками вниз, к поясу его спортивных штанов. — Это мы снимем, — шепчу, цепляя пальцами за пояс. — Мешаются. Кайлер позволяет. Штаны вместе с трусами падают к его лодыжкам, я вижу его член, полутвердый, знакомый, и волна чистой похоти вспыхивает у меня в паху. Я обхватываю его рукой, он теплый, такой теплый. Я медленно провожу ладонью по всей длине, не отрывая взгляда от лица Кайлера. Его дыхание перехватывает на крошечный, почти незаметный миг, веки слегка опускаются. Вот. Не эмоция, ощущение. Срабатывание нервов. Но реакция. И это больше, чем я видел у него за последние дни. Воодушевленный, я крепче сжимаю его член и принимаюсь ласкать энергичнее, провожу кулаком по всей длине, поглаживаю пальцем головку при каждом движении и наблюдаю за его телом. За едва уловимым напряжением в бедрах, за тем, как каменеют мышцы живота. — Что чувствуешь? — я спрашиваю, ощущая, как собственный член болезненно твердеет в джинсах. — Твою руку, — он говорит тихо, отстраненно. — Трение. Это приятно. — Хорошо, — я киваю, стараясь, чтобы на лице не отразилось ни капли разочарования от такой сухой констатации фактов. И опускаюсь на колени. Наклоняюсь вперед и, не отрывая взгляда, провожу языком длинную влажную полоску от основания его члена до самого кончика. Его бедра дергаются, мой пульс резко учащается. Я забираю его в рот, сразу полностью, насколько могу. Его вкус мгновенно захлестывает мои собственные чувства. Я сосу, старательно работаю языком и помогаю себе рукой. Кайлер поднимает руки, до этого свисавшие вдоль тела, и осторожно кладет одну мне на затылок. Не направляет, вообще не двигает, просто… держит ее там. Другая вцепляется в подоконник за его спиной, костяшки белеют. Я отстраняюсь, задыхаясь, ниточка слюны соединяет мои губы с его блестящим членом. — Повернись, — выдыхаю хриплым от желания голосом. Кайлер послушно разворачивается, подставляя мне спину и идеально округлые ягодицы. Я тут же кладу на них руки с тихим стоном. Наклоняюсь, прижимаюсь ртом к его пояснице, затем спускаюсь ниже, провожу языком по ложбинке между ягодиц. Кайлер вздрагивает, дрожь пробегает по всему его телу от плеч до пяток. — Бля, Кайлер… Я сплевываю себе в руку, размазываю слюну по пальцам и касаюсь его сжатого входа, не надавливая, просто втирая влагу. — Джордже, — он произносит, и в его голосе впервые звучит нотка чего-то. Не удовольствия. Пока нет. Но внимания. Сосредоточенного внимания на очень интимном действии. — Я здесь, — я прижимаюсь лбом к его пояснице. — Почувствуй меня. И надавливаю. Кончик пальца проникает внутрь него, неглубоко, до первого сустава. Сопротивление невероятное, горячее и тесное. Кайлер резко выдыхает воздух, его спина выгибается, он прижимается ягодицами к моей руке. Это не страстный толчок, это что-то рефлекторное, поиск ощущения, которое его тело определенно помнит. Я вставляю палец до конца и замираю, давая Кайлеру приспособиться, мое тело дрожит от напряжения. Я смотрю на его профиль. Его глаза крепко закрыты, челюсть напряжена. Но губы приоткрыты, он тяжело дышит короткими, поверхностными вдохами. Я медленно начинаю двигать пальцем, дыхание Кайлера становится прерывистым. Из горла вырывается низкий звук от переполняющих ощущений. Его рука отрывается от подоконника, пальцы запутываются в собственных волосах. — Еще, — он цедит сквозь зубы, и слово кажется натянутым. Но это первое, о чем он искренне просит после комы. Первое, что звучит как то, что нужно именно ему. Я добавляю второй палец. Он низко наклоняет голову, издает короткие, такие знакомые звуки. — Тебе нравится? — я спрашиваю, прижимая губы к его коже. — Да, — он отвечает негромко, и я улыбаюсь. Нахожу свободной рукой его ладонь, вынимаю пальцы и говорю хрипло: — Пойдем отсюда. И, взяв его за руку, увожу от окна, от места этой нашей односторонней близости в спальню. Нашу. Ту, где мы столько раз уже были близки. Где мы раньше смеялись. Обнимались до утра. Я хочу, чтобы он вспомнил, как это было. Как он чувствовал себя в те моменты. Я поворачиваюсь к нему лицом, он наблюдает за мной отстраненно. Я снова обхватываю его лицо обеими руками и прикасаюсь губами к губам. Целую по-другому, глубже, пробуя на вкус, завладеваю им с отчаянием, которое не могу скрыть. Потом отрываюсь, тяжело дыша, прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу: — Ложись. Он забирается на кровать, двигается назад, пока его голова не оказывается на подушках. Его штаны все еще запутаны вокруг лодыжек, твердый член выгибается на животе. Функционирует как надо, так он сказал. И это действительно так. Я снимаю свои джинсы. Прохладный воздух касается члена, но ничуть не успокаивает бушующий во мне жар. Залезаю на кровать, сажусь поверх его бедер и целую снова. Мне нужна эта связь, я должен попытаться пробить трещину в этой стене. Я двигаю губами по его губам, проникаю языком глубоко. Одной рукой скольжу вниз по его груди, по плоскому животу, и обхватываю его член. Поглаживаю медленно, вверх-вниз по влажной длине, ловлю пальцем капельку смазки на кончике и размазываю по головке. Дыхание Кайлера снова меняется, становится более глубоким, размеренным. Бедра слегка дергаются навстречу моей руке. Я отрываюсь от его губ и смотрю прямо в глаза. Я хочу увидеть. Мне нужно увидеть каждое выражение, которое будет на его лице, когда я сделаю это. Я нащупываю смазку, лью ее на свой член и направляю к его входу. — Посмотри на меня, — выдыхаю дрожащим голосом, и глаза Кайлера, стеклянные в тусклом свете, фокусируются на моих. Я надавливаю. Первое сопротивление сильное и жгучее, сжимающее ощущение, от которого у меня поджимаются пальцы ног. Я смотрю на его лицо. Он хмурится. Не от боли, а от чрезмерной концентрации. Его губы приоткрываются в резком, беззвучном выдохе. — Все хорошо? — я с трудом выдавливаю, застывая на мгновение, все мое тело дрожит от напряжения. Он медленно моргает. Его голос напряженный и монотонный. — Да. Ты… можешь продолжать. Продолжать. Не “Трахни меня”. Не «Да, Джордже». Просто продолжать. Я снова надавливаю, сдаваясь медленному, неумолимому скольжению. Сантиметр. Потом два. Жар невероятный, он поглощает меня целиком. Я погружаюсь глубже, мой взгляд прикован к его. Его челюсть напряжена. Мышца напрягается на виске. Его грудь поднимается и опускается в быстрых, поверхностных вдохах. Я вхожу в него полностью, наши тела соединяются самым интимным образом. Я погребен в любимом парне, а он просто… принимает меня. И все вроде как раньше. И в то же время — совсем не так. До комы секс с Кайлером был разговором — с синхронными движениями, смехом, шепотом непристойностей. Сейчас — это монолог. Представление для единственного зрителя, который реагирует только на физиологическом уровне. Но это все, что я пока могу получить. Я начинаю двигаться. Медленно, осторожно извлекаю член, затем возвращаю. Трение сводит с ума, такое плотное, идеальное. Из моего горла вырывается стон. Боже, он такой классный. Всегда, черт, всегда. Физически это и сейчас что-то невероятное. Мои яйца сжимаются, удовольствие зарождается внизу живота. Но мои глаза прикованы к его лицу, я ищу, так отчаянно ищу реакции. И тело Кайлера реагирует с каждым толчком. Его грудь поблескивает от пота, соски твердеют, когда я касаюсь их ладонями. Его член, зажатый между нашими животами, оставляет влажный след на коже. Он поднимает ноги, скрещивает их у меня на пояснице. Он знает, что делать, его тело знает. Но вот его лицо… Его глаза широко открыты, и он смотрит не в потолок, он смотрит на меня. И его взгляд не пустой, он как будто… анализирующий. Словно он мысленно каталогизирует каждое ощущение. Давление здесь. Трение там. — Кайлер, — задыхаясь, я немного ускоряю темп. Резко дергаю бедрами вперед, вталкивая себя глубже. — Как тебе? Он вздрагивает на очередном толчке, прикрывает глаза на секунду, потом так же резко открывает и произносит задумчиво. — Ты очень глубоко. Я чувствую твой член. Это… приятно. Это, конечно лучше, чем ничего, хоть и звучит, как клиническое наблюдение. И все же что-то рушит во мне. Я вхожу сильнее и быстрее, расслабляюсь, пытаясь раствориться в чисто физическом контакте. Кровать начинает скрипеть под нашими телами. Звуки соприкосновения, мое прерывистое дыхание, его размеренные вздохи наполняют комнату. Я наклоняюсь, уперев руки по обе стороны его головы, меняю угол. Мой следующий толчок вырывает из него сдавленный звук. Мое сердце замирает. Вот. Я делаю это снова, целясь в это место, двигаю бедрами. Его руки, до этого лежавшие по бокам, дергаются. Он впивается пальцами в мой бицепс, а другой рукой вцепляется в простыню, скручивая ткань в кулаке. Его спина выгибается над матрасом, голова откидывается на подушку. Глаза он крепко жмурит. — Джордже… — его голос напряженный, хриплый и лишенный монотонности. Он полон ощущений. — Я здесь, Кайлер, — я чувствую, как теряю контроль. — Я здесь. Я близок. Чертовски близок. Крепкое, горячее объятие его тела тянет меня к краю. Я неуклюже нашариваю пальцами его член, обхватываю. Он скользкий, твердый, как сталь. Я ласкаю его в такт своим толчкам, мой ритм становится неистовым, отчаянным. Его бедра начинают двигаться. Не от страсти, а в прерывистом, встречном ритме с моими. Он толкается в мой кулак, и это физическая обратная связь, его тело реагирует на стимул еще большим стимулом. Его дыхание становится резким, черты его прекрасного лица искажены не удовольствием, а чистой, непреодолимой сенсорной перегрузкой. И этот вид ломает меня. Мой оргазм пронзает меня с яростной, ослепляющей силой. Я вскрикиваю, издавая прерывистый звук, когда глубоко вхожу в него и изливаюсь внутри горячими, пульсирующими струями. Мои движения по его члену становятся неловкими, хаотичными. Когда мои собственные волны утихают, я чувствую, как его тело сжимается вокруг меня. Мышцы его живота напрягаются, дрожь, более сильная, чем когда-либо прежде, сотрясает его с головы до ног. Его член подергивается в моей руке, белые полосы выплескиваются на его живот и грудь с неустанной интенсивностью. Глаза Кайлера распахиваются, он смотрит в никуда, видя все и ничего одновременно. Я падаю на него сверху, обессиленный, все еще погруженный в него. Наши сердца бешено колотятся — его быстро успокаивается, мое продолжает стучать с неимоверной скоростью. Я поднимаю голову. Его лицо близко. На нем снова это ужасное, прекрасное спокойствие. — Ничего? — я спрашиваю дрожащим голосом. Он моргает, глядя на меня. Кажется… присутствующим. Но отстраненным. Молчит долго. Потом слегка шевелится подо мной, и я отодвигаюсь, наконец выходя из него. — Ничего, — он говорит. — Но мне было хорошо. А тебе… достаточно? Я вздыхаю. Достаточно? Мне мало, блядь, мне так мало. Я слишком ясно и хорошо помню, как все у нас было, чтобы этой пародии на близость было мне достаточно. И я даже не могу насладиться послевкусием, потому что меня сразу же топит печальная мысль о том, что не сработало. Ничего не работает, ничего не помогает. Я стараюсь. Кайлер старается. Но эмоции не возвращаются. И возможно, Чезар все-таки ошибся с причиной, по которой они пропали. — Джордже? — чувствую прикосновение к своему предплечью, понимаю, что задумался и долго не отвечал. И хотя Кайлер и смотрит на меня без какого-либо выражения, но наверняка мое молчание его озадачивает. — Да, — говорю быстро. — Все хорошо. Мне достаточно, да. — Хорошо, — Кайлер кивает удовлетворенно и встает. — Я в душ. Ты пойдешь? — Я? Да, но позже. Я дожидаюсь, пока он откроет воду, и разочарованно бью кулаком по матрасу. Не могу так. От того, как он старается просто делать все, что нужно, чтобы было “как раньше”, мне почти физически больно. И это издевательство — жить так. Сосуществовать в одной квартире, выполнять привычные дела, заниматься безликим сексом. Это пытка, которая и ему тоже причиняла бы боль, если бы он мог испытывать душевные терзания. И я не могу так. Я поднимаюсь с кровати, надеваю штаны и иду в комнату Йована. Роско дергает ушами, когда я прохожу мимо и ложусь в кровать, но не просыпается. Думаю, что, если Кайлер придет — а он наверняка придет посмотреть, что случилось, — мне захочется сделать вид, что я сплю. Но я не смогу. И мне придется объяснять. Что не так. Почему я не могу оставаться с ним в одной постели, почему после всего — мне недостаточно. Почему мне плохо. Но когда он заглядывает в комнату наконец, он не задает вопросов, к которым я так и не смог подготовиться. — Я хочу поехать к Миодрагу, — он говорит, и я подскакиваю от неожиданности. Роско тоже поднимает голову и навостряет уши. Кайлер уже не в домашней одежде. Смотрит на меня так, что я совершенно не могу понять, он меня с собой зовет или просто ставит в известность. — Зачем? — Нейроэнграмма, — Кайлер говорит спокойно. — Про которую сказал Йован. Хочу узнать, возможно ли создать вторую такую. — Думаешь как-то запихнуть ее в Траяна? — я интересуюсь, пытаясь в очередной раз проследить за ходом его мыслей. — Нет. В себя, — отвечает Кайлер. И все внутри меня разлетается в ледяные клочья. *** Миодраг долго смотрит на Кайлера молча. У него заявление не вызывает того всплеска эмоций, что бушует во мне последние полчаса. Я кричал в машине. Я хочу кричать сейчас. Я с трудом держусь. Потому что из всех возможных выходов возвращение эмоций через запрограммированную приблуду, вписанную напрямую в мозг — это совсем не то, что мне нужно. Да, на выходе это может дать мне Кайлера — настоящего, обычного, именно такого, по которому я безумно скучаю. А может дать совершенно непредсказуемый эффект, который, не факт, что можно будет обратить вспять. И нет. Нет, нет и еще раз нет. — Ты хорошо себя чувствуешь? — наконец отмирает Миодраг. — Физически я прекрасно себя чувствую, — отвечает Кайлер. — Но мое эмоциональное состояние, а точнее, его отсутствие, это проблема, которую мне хотелось бы все же решить. Он говорит это с таким видом, словно пришел на плановый осмотр к терапевту из-за небольшого беспокойства, которое лечится банальным курсом витаминов. И это подкидывает дров в костер моего и без того полыхающего раздражения. — Это не проблема, которую нужно решать так, — я стараюсь говорить спокойно, хотя знаю, что не сработает. Я уже переходил на крик — и не работает. Кайлер ничего не хочет слушать. Я умоляюще смотрю на Миодрага. — Скажи ему. — Технически это могло бы решить проблему, — Миодраг произносит задумчиво. — Да блядь! — я не выдерживаю. — Тебе просто интересно копаться в мозгах, да?! Но ты не полезешь в мозги Кайлера, он… он… не может сейчас принимать такие решения! Он не осознает опасность! — Я не чувствую страха, но я осознаю опасность, — говорит Кайлер. — Мы очень многое сделали, мы что-то придумали, но, возможно, через несколько дней у нас все-таки ничего не получится. И Траян победит. И мы больше не будем теми, кто мы есть. Или нас просто не станет. И если осталось всего несколько дней, я хотел бы в эти дни чувствовать все то, что чувствовал раньше. Губы дрожат предательски. Потому что я испытываю схожие ощущения. Только у меня они вызваны острым страхом и мыслями, что вот такие мы, такой Кайлер — возможно, последнее, что у нас будет перед неминуемым крахом. И мне этого совсем не хочется. Но эксперимент по искусственному стимулированию эмоций, которые, даже если все и сработает как надо, так и останутся навсегда искусственными, вызываемыми, а не просто существующими в Кайлере — это то, на что я не готов согласиться. Не так. Никогда — не так. — Нет, — я говорю твердо и выхожу за дверь. Чтобы меня никто не видел. Кроме Роско, который сразу подходит ко мне, когда я сползаю на пол по стене в коридоре. Не пытается ластиться, подсунуть голову под ладонь, просто сидит рядом и шумно дышит, высунув язык. И если я смог перебороть страх — пусть даже всего к одной-единственной собаке, — то Кайлер тоже сможет одолеть блокаду. Сейчас у него не получается, но он сильнее меня. Несколько дней. Всего несколько дней. А потом все может исчезнуть. Погрязнуть в кромешном, непрерывном страхе. Или мы просто погибнем от оружия Траяна. И последнее, что я буду помнить о нашей с Кайлером настоящей жизни — то, как мы общались перед моим полетом на Лейтон, где меня похитили. Я не хочу, чтобы все закончилось так… — Нейроэнграмма Йована — это единственная в своем роде технология, — Миодраг проходит и садится на стул напротив меня. Вынимает из кармана пачку сигарет, но не спешит прикуривать. — До Йована я вообще считал, что это что-то из учебников. То, что никогда не реализовывали. — И ты не можешь повторить? — я спрашиваю, не зная, чего в голосе больше — надежды, облегчения или разочарования. — Я не знаю, — он пожимает плечами. — Мы работали с переписыванием, создавать энграмму с нуля — это совсем другое. Возможно, могу, возможно, нет. Если Чезар поможет, что-то может получиться, но я не берусь обещать. — Но это программа, — я качаю головой. — Ненастоящие эмоции. Я слишком хорошо знаю, как работают программы. Это будет алгоритм, не естественные проявления, а ответ на принудительную стимуляцию. И я так же знаю, как могут сбоить программы. Как одна маленькая ошибка в коде может запороть целую систему. Я даже думать не хочу о Кайлере, как о системе. В которой нужно что-то стимулировать или отдельно создавать. Он живой человек, блядь, он может сам чувствовать. Просто я не сгодился на роль якоря, а времени ждать, пока все само собой рассосется, у нас нет. Так думает Кайлер. — Это настоящие эмоции, — Миодраг качает головой. — Его эмоции. Алгоритм не напишет их за него. Но я тебя понимаю, — он откидывается на спинку стула и все же щелкает зажигалкой. — И его понимаю. Знаешь, когда мы познакомились с Ясином, я не мог смеяться. Я смотрю на него удивленно. Он кивает, легкая улыбка трогает его губы. — Да-а, вообще не мог. Жопа была полная. Знаешь, такая безнадега, когда ты вроде вертишься. И все делаешь как надо. Но тебя ничего не радует. И ты не видишь перспективы. Видишь только, что все будет так же тошно. Ничего не изменится, хоть усрись. И тут совсем не до смеха. В его голосе нет грусти, и все же я ощущаю ее в каждом слове. Рука непроизвольно зарывается в теплую шерсть Роско, где-то на краю сознания плещется мысль, что моя собственная жизнь никогда не была настолько тяжелой. В ней всегда был кто-то, рядом с кем любой ужас казался не таким мрачным и острым, каким на самом деле был. Миодраг затягивается, выпускает дым и вдруг смеется. — Ясин не травил анекдоты, ты не подумай! Он просто выложил мне свои мысли, ну ты знаешь, как он их выкладывает, — смех прекращается, но улыбаться он не перестает. — И я поржал над ним. Это правда было очень смешно. Я знал, что за человек Траян, о, я лучше всех знал, что он за человек. А Ясин был таким мелким и грозным. Уж-жасно забавным! Я поржал, развернулся и хотел свалить, я не знал, нафига вообще пришел, просто Виорел ляпнул как-то, что есть такой Ясин и у него что-то на уме. Но никто не рассматривал его всерьез, он просто был очень смешным мальчишкой. Он вдруг наклоняется ко мне, его взгляд предельно твердый. — Я уже был в дверях, когда понял, что смеюсь. Снова. А я думал, что уже не смогу. И тогда у меня в башке что-то перестроилось. И я не ушел. Потому что эмоции, знаешь, очень мотивируют. И заставляют на все смотреть под разными углами, — он делает еще одну затяжку. — И там много всего еще было, мы оба знаем. Но вот я здесь. И на самом деле я не хочу лезть в голову к Кайлеру, я не настолько ебанутый, чтобы ради научного интереса шариться в мозгах у своих друзей. Йована нужно было спасать, а Кайлер вполне может восстановиться сам. — И зачем тогда ты все это рассказал? — я хмурюсь. — Чтобы ты понял. Что отсутствие каких-то эмоций — это тот еще дискомфорт. И он тоже ощущается. Кайлер, возможно, не может объяснить или дать название тому, что он испытывает, но это не пустота, Джордже. Это то, с чем ему, возможно, существовать не менее неприятно, чем тебе — с ним таким. И если вы нормально поговорите и решите, что хотите попробовать, мне придется посмотреть, что я смогу с этим сделать, я ж безотказный, — он снова заходится в смехе. — Но ключевое слово — “нормально”. Я смотрю на него и обдумываю все, что он сказал. Я не рассматривал раньше блокаду, как дискомфорт, я всегда думал, что Кайлеру просто все равно, а плохо только мне. И под этим новым углом я вдруг чувствую себя полным кретином. Который, возможно, просто не задавал правильные вопросы. — Спасибо, — я произношу тихо и поднимаюсь на ноги. — Я прямо сейчас поговорю с ним, да. — Славно, — Миодраг тушит сигарету и встает тоже. Открывает рот, собираясь еще что-то добавить, но в этот момент у него звонит передатчик. — Да? — Господин Флоре? — раздается женский голос. — Простите за беспокойство, но это очень важно. Только что пришло сообщение от вещателя на Глизе. Траян Альбе собирается провести у нас трансляцию, она начнется через шесть минут. Мы с Миодрагом переглядываемся, на лицах у нас — похоже, одинаковое недоумение. — Блокируйте, — он говорит быстро. — Все блокируйте, его трансляция не должна пойти в эфир. Вы связались с императором? — Да, он уже дал приказ блокировать, но… — Вы не можете, — Миодраг заканчивает понимающе, лицо у него вдруг становится таким жестким, каким я никогда его не видел. — Да, мы пытались, но все наши ресурсы взломаны и отключены. Мы никак не можем остановить трансляцию. — Блядь! — Миодраг цедит сквозь стиснутые зубы и срывается с места. Я несусь за ним, обратно в помещение лаборатории. Кайлер отрывает взгляд от компьютера, за которым, похоже, изучал информацию про нейроэнграмму, поднимает на нас глаза. — И еще кое-что, господин Флоре, — продолжает сотрудница телекомпании. — Что еще? — Миодраг включает телевизор, на экране пока — только рекламная заставка. Но это только пока. — В предварительном сообщении к трансляции Траян сказал, что это не обращение к народу Тигардена. Это, в первую очередь, обращение к вам. — Блядь, — повторяет Миодраг, прижимая ладонь ко лбу. Кайлер медленно поднимается из-за стола, становится рядом со мной. И мы втроем замираем перед экраном в таком напряжении, словно невидимый монстр вдруг вылезет оттуда и сожрет нас всех.