No pasarán!

— Не хочу. Вот и весь ответ. На вопрос, который я не стал настойчиво повторять. И молчание не тяжелое, не загадочное, просто непривычное. Мы добираемся до дома, Никола переодевается в одну из рабочих футболок, берет инструменты и идет чинить сарай. Словно это самое важное и неотложное дело, а то, что через несколько дней начнется война — пустяки по сравнению с ним. Я разогреваю еду, которой теперь, когда Мирела живет здесь, в холодильнике всегда полно, обедаю один. Мою посуду, убираюсь. Какое-то время просто хожу, ища себе еще какое-нибудь занятие. Потом не выдерживаю. — Давай помогу? — я спрашиваю, глядя, как Никола чертит маркером линии на досках. Я до сих пор не могу привыкнуть к его термоустойчивости, у меня только от вида его в одной футболке на этом бешеном ветру зубы стучать начинают. Он оглядывает меня с ног до головы, кивает. — Держи с того края. Я хватаюсь за конец доски, пальцы сразу леденеют. Смотрю, как Никола сосредоточенно берется за пилу, раньше я бы переживал, что он себе руку отхерачит, но больше нет, он всему быстро учится. — Если ты думаешь, что я буду переубеждать и уговаривать, я не буду, — говорю, когда он забирает у меня подготовленный отрезок доски. И говорить про это тоже больше не буду. Я понимаю. Что должен быть на этих переговорах. Ради Миодрага. Ради Кайлера, который тоже хочет лететь, продемонстрировать свое полное бесстрашие и что-то доказать. Возможно, ради себя самого. Чтобы убедиться, что нейроэнграмма действительно больше не существует в том виде, в каком Траян мог измываться надо мной с ее помощью. Но я не хочу быть инструментом влияния. Управления, шантажа. Никола сделал для меня невозможное. И если он хочет теперь, чтобы его просто оставили в покое, значит… мы починим сарай и пойдем смотреть телевизор. Он берет молоток и гвозди, идет к сараю с доской. Я грею руки в карманах и наблюдаю. — Не хочу ему ничего доказывать, — говорю, зная, что это не нужно, мне просто сложно стоять молча. Мы ничего не обсуждали после эксперимента, но это было, Никола видел это у меня в голове и, возможно, что-то думает все-таки по этому поводу. — Ничего демонстрировать. Я никогда не хотел, ты знаешь теперь, — он не смотрит на меня, сосредоточенно вбивает гвозди. — Хотел, чтобы все просто наладилось. Стало нормальным. И думал, что должен стараться. Чтобы отец оценил. А потом — чтобы не разочаровать его. Память о нем. Черт, в общем, мне не надо. Мне самому… Никола вдруг оборачивается и шагает ко мне, останавливается на небольшом расстоянии, опускает руку с молотком. — Мне нравится, когда ты пахнешь снегом, — он говорит медленно, смотрит на меня серьезно. — И когда морем — тоже нравится. Но мне пиздец как не нравится, когда ты пахнешь страхом. — Я не боюсь теперь, — я начинаю, но он меня останавливает. — Не, ты боишься. И это нормально. Потому что он стремный уебок с кучей ресурсов, и его можно бояться безо всяких энграмм. Но если этого можно избежать — то и нахуй. Нахуй бередить все лишний раз, Йован. Его рука ложится мне на плечо, тяжелая и приземляющая. А потом он обходит меня, направляясь к ящику с инструментами, чтобы убрать молоток, без лишних слов и ненужных вопросов. И я продолжаю спокойно: — Да. Я могу подумать и отсюда, нахуй смотреть лишний раз на его рожу. И то, что Кайлер лететь собирается, мне тоже не нравится. — Хочет — пусть летит, — бросает Никола, подхватывая ящик и убирая обратно в сарай. — Он сейчас не совсем понимает, чего он на самом деле хочет. Потому что я уверен, будь у Кайлера эмоции, мысль лететь к Траяну в делегации, где в относительной безопасности себя чувствовать может только Миодраг, не пришла бы ему в голову. — Предлагаешь связать и не пускать? — хмыкает Никола, направляясь к дому. — А это идея, — я улыбаюсь невольно. — Твоя тяга кого-то связывать начинает меня напрягать, — смеется Никола. — Это не тяга, это жизненная необходимость. — Знаешь, какая у меня жизненная необходимость? — Никола проходит на кухню, включает конфорку под сковородой, на которой я оставил для него уже успевший остыть обед. — Пожрать и посмотреть какую-нибудь веселую херню по ящику. Заглядывает в сковороду, одобрительно мычит, достает из шкафа тарелку и начинает накладывать еду. — И все? — я присаживаюсь напротив, наблюдая, как он управляется с вилкой с той же сосредоточенностью, с какой недавно забивал гвозди. — Конечно, не все, — он жует, задумчиво поднимая взгляд к потолку, потом снова переводит его на меня. — Тебя трахнуть. Это прям самая что ни на есть жизненная необходимость. Стабилизация, сам понимаешь. Я улыбаюсь, откидываясь на спинку стула. Впервые с начала дня внутри все расслабляется. И я чувствую себя спокойно. Не тем запуганным и жалким из долгого кошмара моей памяти. Живым и нужным. Как мне всегда и хотелось. И Никола рядом. Настоящий. Тоже не имеющий ничего общего с жуткими фантомами в моей голове. Просто мой, заебавшийся, голодный и все еще желающий меня несмотря ни на что. — Тогда доедай — и стабилизироваться? — я предлагаю охотно. — Голосую за эту инициативу, — он кивает с набитым ртом. — Одобрена. Большинством голосов, — я смеюсь. Он довольно жует. На кухне тепло, за окном темнеет, и на несколько минут мы просто существуем в этом спокойном, обычном моменте. Никола возвращается к плите, накладывает добавку, по пути включая телевизор. — А пока веселая херня. Я усмехаюсь, устремляя взгляд в экран, который на старом ящике загорается медленно. И мир обрушивается. Потому что на экране — женщина. Лет пятидесяти, с полностью седыми волосами и совершенно безумными глазами. Она сидит в кресле, в каком-то незнакомом помещении, и смотрит куда-то в сторону. Я узнаю ее мгновенно. Потому что уже видел. На видео, которые показывал Миодраг. На голограмме в хосписе, куда мы летали, надеясь спасти ее. Мать. Мать Миодрага. — Добрый вечер, народ Тигардена и мой дорогой младший братишка Миодраг! — голос за кадром спокойный, почти ласковый. У меня внутри от него все холодеет. — Я услышал твое послание. И решил, что в эту игру можно играть вдвоем. Втроем даже. Потому что… вот госпожа Флоре. И она такая же, как мы, Миодраг! Так почему бы ей не поиграть с нами? Женщина на экране вздрагивает. Сглатывает нервно и дергается, в ужасе вжимаясь в спинку кресла так, словно Траян тянет к ней руку, а она пытается избежать прикосновения. Но видно только ее, Траян так и остается за кадром. — Ты можешь, конечно, решить, что я опять с голограммами балуюсь. Да, я люблю с ними играть, чего уж скрывать. Можешь думать так, если тебе легче. Но посмотри все равно. И да, мамочке, в отличие от нас, играть совсем не нравится, Миодраг. Потому что вот ее бессмертие связано с тобой. Очень крепко. Ты же ведь единственный сын, самое дорогое, что у нее есть. Конечно, она все связала с тобой. И я даже думал освободить ее, когда считал, что ты погиб, я могу быть милосердным. Но ты не погиб! — Траян произносит с восторгом. — И это чудо! Настоящее чудо! Но теперь я не смогу освободить, и мамочке придется продолжить игру. Знаешь, во что мы сейчас играем? Твой друг Йован точно знает. Я вздрагиваю, волна мурашек непроизвольно скатывается вдоль позвоночника, пальцы дрожат, так крепко я их сжимаю. — Но ладно, не будем беспокоить Йована, госпожа Флоре и сама сейчас расскажет, — голос произносит насмешливо и подсказывает. — Давай, расскажи все Миодрагу. Всем расскажи. — Нет. Нет, пожалуйста, — женщина начинает плакать. Беззвучно, просто слезы текут по щекам, а она даже не вытирает. — Прошу тебя. Нет. Умоляю! — Ну что ты? — Траян понижает голос. — Не надо, не плачь. Мы просто покажем Миодрагу, к чему привело его желание поиграть в бога. Просто покажем, и все. — Нет… Женщина не договаривает. Медленно поднимает руку. Смотрит на нее так, словно видит впервые. Потом, без всякого выражения на лице, начинает царапать себе предплечье ногтями. — Блядь! — я невольно прижимаю кулак ко рту, не могу оторвать взгляд от экрана. Царапины под пальцами женщины углубляются, кровь течет по бледной коже, капает на пол. Она не морщится, не вздрагивает — продолжает смотреть в камеру пустыми глазами, а ее ногти раздирают собственную плоть. Я смотрю и не верю собственным глазам. Раны на руке женщины начинают затягиваться. Прямо на глазах. Плоть срастается, кровь останавливается — и через несколько секунд на месте глубоких царапин остается только гладкая, чистая кожа. Я видел такое только однажды. У самого Траяна. — У нее такая же регенерация, как у него, — я говорю. Никола молчит, смотрит в экран, не моргая. Женщина снова поднимает руку. И на этот раз не царапает. Она вдруг впивается зубами в собственное запястье. С хрустом, с чавканьем. Кровь брызгает в камеру. Я не могу смотреть, я с трудом удерживаюсь, чтобы не отвернуться. Рана на запястье женщины затягивается. Мгновенно. Кости срастаются, кожа нарастает — и через минуту на месте укуса только розовый, свежий шрам, который тоже бледнеет и исчезает. Она поднимает голову и смотрит в камеру. В ее глазах — ужас. Абсолютный, животный ужас существа, которое понимает, что происходит с его телом, и не может это остановить. — Сука. Ебаная сука, — я шепчу, кулаки сжимаются до дрожи. — Очень интересная игра! — восторженно комментирует Траян за кадром. — Скоро в нее смогут поиграть все. Я решил немного изменить условия, раз ты первым взялся их менять, Миодраг! Решил, что в мою сложную игру всем будет интереснее играть, если они станут такими же, как мы с тобой и госпожа Флоре. Ты согласен, так же веселее? С этими его словами женщина на экране начинает биться головой о стену. Раз за разом. Кровь разлетается брызгами. Лоб проламывается, видна кость — и через секунду все затягивается. Снова. И снова. И снова. Я все-таки отворачиваюсь. И глаза закрываю. Слышу только звуки, сквозь которые доносится монотонный, почти лекторский голос Траяна: — Такая вот игра. Называется “Не переходи мне дорогу”. И скоро мы все будем играть в нее, но у меня, как у ведущего, преимущество, да. И да, народ Тигардена, если не хотите играть, можете попросить вашего императора и вашего новоиспеченного бога избавить вас от участия! Кто знает, вдруг у них получится, хотя это так маловероятно. Он смеется громко. И изображение гаснет. На экране снова заставка. Тишина в комнате оглушительная. Никола сидит неподвижно. Его руки крепко сжаты в кулаки, и вся расслабленность с его лица исчезла. Теперь там только она. Холодная, концентрированная ярость. — Блядь, он окончательно ебнулся! Показал это всем! — я выдыхаю ошарашенно. И одна мысль сразу же толкает за собой другую. — Ясину нужно срочно выдвигать опровержение. Начнется паника. Но сработает ли это? Мы видели. Все видели. И это невозможно просто взять и забыть. Он продемонстрировал бессмертие. Несчастную страдающую женщину, которая не в состоянии остановить то, что он вытворяет с ней. Это лютый, беспощадный ужас, который он только что пообещал всем. Не таясь. Не скрываясь. Блядь! Никола медленно поворачивает голову. Его глаза темные, тяжелые, как перед тем, когда он разнес сарай. Но теперь в них нет отчаяния. Только решение. — Я полечу туда, — говорит он. Я киваю медленно, все внутри до сих пор подрагивает от страха, не такого, за которым следовали галлюцинации, но не менее острого. Он собирается использовать не только нейроэнграммы, но и как-то распространить на всех регенерацию, что вкупе с его контролем превратит людей в бессмертные игрушки. И я уже не знаю, сработает ли против этого идея Кайлера насчет кораблей. Нам нужно больше информации, больше понимания, а значит, надо лететь и выяснять, если что-то еще можно выяснить… — Ладно. Да. Полетим туда. Попробуем вытрясти из него… — Не, ты не понял, — Никола отвечает резко. — Я. Полечу. Ты — нет. Я смотрю на него и пытаюсь понять — шутит или серьезно? По лицу не прочесть, там маска, которая бесит меня больше всего. — Почему? Я не боюсь больше, а он… — начинаю осторожно. — Ага, — Никола кивает. — Я боюсь. Он ебнулся окончательно, Йован. Он что угодно может там выкинуть. И ты правильно сказал, чтобы убить меня, ему достаточно грохнуть тебя. И грохнуть тебя я ему не позволю. Поэтому ты — не лезешь. И я остро ощущаю это болезненное и знакомое чувство. Когда другой парень выполняет грязную работу, чтобы меня не коснулось. Только тогда я был тупым и считал, что это очень круто — то, что он делает. Что меня оставляют за бортом истории незаслуженно, я ведь тоже могу быть полезным и опасным, и меня это грызло. И тогда другой парень был им, но не был, блядь, моим. — Думаешь, он попытается убить тебя там? — в груди давит, сердце колотится бешено от одной только мысли. — Надеюсь, что нет, — Никола направляется к двери, забыв о брошенной в раковину тарелке. Его движения короткие и резкие. Сигареты — в карман. Куртку — на плечи. Ключи не находятся сразу, потому что они у меня. Он поворачивается, когда понимает это. И я вижу. Он ждет, что я начну спорить. Готовится к этому. Выкапывает тонну убедительных доводов из-под слоев раздражения и бесконечной усталости. — Я не полечу, — я говорю тихо и шагаю к нему, впихиваю ключи ему в ладонь и тянусь за курткой. — Но в штаб поеду. Буду думать отсюда. Чем я такой небессмертный могу быть полезен. Получается все равно жестче, чем я хотел, потому что осознание, что он вынужден признать идею о том, что он — оружие, которым будут угрожать, которое могут использовать и даже убить, рождает внутри мгновенный протест, и спрятать его глубоко я уже не могу. И возможно, Никола все понимает как-то по-своему, потому что на остановку мы идем молча. Но я не знаю, что еще сказать. Потому что да. Он — оружие. А я нет. Поэтому я никуда не полечу. Я останусь здесь и буду использовать свои сильные стороны, не подставляясь под удар. Потому что ему так надо. Вот только от неправильности того, что это вообще происходит с нами, все внутри разрывается на части. *** — То, что вы видели, это не угроза. Ясин выступает с опровержением через полчаса после эфира Траяна, мы смотрим трансляцию, пока едем в такси. Прямой эфир, без купюр, без подготовки, он даже не стал записывать речь в студии, вышел на площадь и выступает перед теми, кто там собрался, но говорит то, что хочет донести до всех. — Это — доказательство. Доказательство того, что Траян Альбе действительно все это время целится в нас. Но он — не Бог. И не неуязвимый монстр. Он просто человек, который научился мучить других людей. И как любого человека, его можно остановить. Мы знаем, как. Мы работаем над этим. Не поддавайтесь панике. Держитесь. Мы справимся. Он говорит коротко, жестко и без лишних эмоций. А я смотрю на него сквозь экран и понимаю, что он сам держится из последних сил. Под глазами тени, руки слегка дрожат, когда он поправляет плащ и уходит из-под камер. Но сталь из голоса никуда не делась. — Решил не отрицать, — я комментирую, когда трансляция гаснет. — Но получилось хорошо. — Люди все равно пересрут, — Никола подает голос впервые с того момента, как мы вышли из дома. — Не так массово, как могли бы, — я произношу с надеждой. Потому что да, мы все понимаем, что паники не избежать. Люди в ужасе, они будут сходить с ума от страха. И начнутся погромы, драки, попытки суицида, а космопорты вообще придется брать под усиленный контроль. Но Ясин прав — в какой-то мере открытая демонстрация жестокости сработала против Траяна. Люди увидели не силу, а безумие. А оно пугает иначе. Оно вызывает не трепет, а отвращение. Хотя страх тоже есть. И будет расти. И тот, что вокруг, беспощадно усиливает тот, что я отчаянно пытаюсь схоронить в себе. — Его свои же солдаты боятся, — вздыхаю, разглядывая свои кулаки. — Никто не пытается его остановить. Все, кто попробовал, сейчас тут. Мы как крысы в клетке, которых можно одним махом… не уничтожить даже. Подчинить. Никола ничего не отвечает, молча разглядывает через окно непривычно длинные очереди в продуктовые магазины. В штабе навстречу нам первым делом выходят Виорел и Джордже. — Где он? — спрашивает Никола. — Здесь, — Виорел кивает на дверь одного из кабинетов. А меня больше волнует вопрос “как он?”. Потому что этот ход Траяна — прямая реакция на провокацию Миодрага. И первая серьезная проверка того, как работает его якорь, который Траян умело попытался разрушить. — Мы с ним вместе смотрели, — начинает Джордже. — И бля… Йован, это же пиздец полный. — Я знаю. — Как он вообще собирается такое провернуть? Через диспергаторы? — Я не знаю, — я толкаю дверь и захожу в комнату. Срджан с Мирелой о чем-то тихо переговариваются, сидя на кожаном диване у стены. Кайлер отвлекается от компьютера, смотрит на меня без тени интереса, и снова возвращает взгляд в экран. Миодраг сидит в крутящемся кресле за столом и задумчиво щелкает кнопкой шариковой ручки. И вот в его взгляде, когда он поднимает его на меня — ни грамма равнодушия, там ожесточенная ярость. — Мы ждем Ясина, — говорит Виорел, устраиваясь у стены, и скрещивает руки на груди. Я киваю, это рационально, незачем обсуждать все по десять раз. — Как ты? — обращаюсь к Миодрагу. — Не ебнулся, если ты об этом, — он принимается несильно долбить ручкой о столешницу, комнату заполняют тихие щелчки. — А вот он ебнулся. — Попробуем замочить? — Никола спрашивает, садясь на край стола. — Он стал вести себя непредсказуемо и необъяснимо, но это не значит, что его якорь перестал работать, — говорит Кайлер, продолжая что-то изучать в компьютере. — Он прав, — кивает Миодраг, смотрит на Николу с тоской. — Возможно, его контроль и пошатнулся, но он все еще регенерирует, иначе не стал бы устраивать такую провокацию. — Как узнать наверняка, если не пробовать? — Никола почему-то спрашивает у меня. — Никак, блядь, — я смотрю на него выразительно. Уголки его губ дергаются раздраженно. — Если вы туда и полетите, то полетите на ебаные переговоры, а не на битву. Миодраг удивленно приподнимает бровь, глядя то на меня, то на Николу, но ничего не говорит. — Какой смысл вообще в этих переговорах? — спрашивает Джордже. — Ясин не отдаст Тигарден, и он это знает. Он собирается исполнить угрозу — и мы это тоже знаем. Зачем эта формальность? — Затем, что он любит спектакли, — Ясин заходит в кабинет вместе с Чезаром. Его лицо осунувшееся, как у человека, который не вспомнит, когда в последний раз спал, но глаза горят. — И он хочет увидеть. Как мы будем просить. Не делать этого всего. За себя. За других. Хочет увидеть, как мы сломались. — А мы сломались? — интересуется Никола. — Расскажи им, — Ясин смотрит на Чезара. — Если он действительно как-то научился вшивать в нейроэнграмму протокол регенерации, — голос Чезара звучит сухо, академично. — То мы действительно получим легион людей, которые будут испытывать боль и страх, но при этом не смогут умереть. И Траян сможет управлять ими. — Я перепрошил одну нейроэнграмму… — начинает Миодраг, но Чезар резко перебивает его: — Легион, мальчик. То, что ты сделал для Йована — это сложный процесс. Скорее исключение, чем правило. И ты не поставишь такое на поток. Миодраг чертыхается беззвучно, откидывается на спинку кресла, продолжая долбить ручкой о стол почти остервенело. — Да, охуеть у нас, конечно, перспективы, — Срджан нервно усмехается, прижимая к себе Мирелу. — Но мы знаем, как остановить его корабли, разве это не наше преимущество? — спрашивает Джордже, поглядывая на Кайлера. — И мы можем даже вычислить примерное время атаки, ориентируясь на данные со спутников, — кивает тот. — Траян наверняка будет ждать подходящий для распространения атмосферный фронт, у него тоже есть все эти данные. — Он еще даже не отправил к нам корабли, а уже устроил панику, — говорит Ясин. — И она будет нарастать. Это — наша главная проблема сейчас. И нам нужно думать, что с этим делать. — А что ты с этим сделаешь? — спрашивает Джордже. — Полечу на переговоры, — хмуро заявляет Ясин. — Покажу, что не испугался. — Я лечу, — тут же вскидывается Миодраг. — Посмотрю в глаза ублюдку, который убил меня и мучает мою мать. — Ты остаешься, — жестко обрывает его Виорел. — Не известно, как он отреагирует на твое присутствие. А твоя биоинженерия нужна здесь на случай, если у нас все же не получится остановить все его корабли. Миодраг сжимает ручку так, что она ломается пополам. Острые осколки пластика впиваются в его ладонь, но кровь даже не выступает — ранки затягиваются мгновенно. Он смотрит на свою руку с отвращением. — Ну вот и нахрена все это, если я не могу просто взять и его уебать? — он резко сжимает кулак. — Уебем, — обещает Никола, и Миодраг смотрит на него с благодарностью. — Я лечу, — вдруг твердо говорит Кайлер, и все взгляды обращаются к нему. Его лицо по-прежнему бесстрастно. — У меня нет эмоций, Траян не сможет меня запугать. Я могу быть полезен как наблюдатель и аналитик. — Нет, — Джордже вскакивает, его стул с грохотом падает на пол. — Хватит! Ты никуда не полетишь. Кайлер, это не обсуждается! — Джордже, сейчас у всех задача — быть максимально полезными. И с моей эмоциональной блокадой… — Да пошло оно все! — Джордже почти кричит. Лицо у него белое, глаза горят отчаянным страхом. — Я не позволю! Слышишь? Он ебаный псих, а ты не бессмертный, и ты туда не полетишь! Я не потеряю тебя снова! Воцаряется неловкая тишина. Кайлер смотрит на Джордже своим пустым взглядом, но в нем, кажется, мелькает что-то... недоумение? Замешательство? — Я понимаю твои чувства, Джордже. Но... — Никаких "но", — Ясин поднимает руку, останавливая спор. — Кайлер, ты остаешься. Ты прав, твое состояние — преимущество, но мы не знаем, что Траян выкинет во время переговоров. А холодный ум нам нужен здесь, в штабе. Джордже выдыхает, но напряжение не отпускает его. Он поднимает стул и садится, вцепившись руками в колени. Кайлер провожает его взглядом, но ничего не говорит. — Значит, нужно думать, что делать дальше, — подводит черту Ясин. — У нас есть два дня до переговоров. И меньше недели до того, как его корабли войдут в атмосферу. Я наблюдаю за всеми молча. Миодраг едва сдерживает бессильную ярость. Джордже в отчаянии, на которое Кайлер влияет куда больше, чем все угрозы Траяна. Кайлер, чье ледяное спокойствие ранит сильнее, чем любые истерики. Виорел, в чьих глаза — усталость смертника, который уже все для себя решил. Никола, который едва ли не впервые за все время, что я его знаю, не пытается разрядить обстановку шуткой. Наша общая беспомощность давит на него с неумолимой силой. Наше бессилие для него словно отсутствие воздуха. И мысль медленно, но неумолимо формируется в моей голове. — Нам нужно ее спасти, — я говорю тихо, глядя на Миодрага. И в комнате тут же повисает молчание, все оборачиваются ко мне. — Твою мать. Если мы ее вызволим, то покажем всему Тигардену и самому Траяну, что он не всесилен. Что мы можем забрать у него то, что он прячет в самом темном углу. — Гениально! — Миодраг усмехается, но усмешка у него выходит кривой и злой. — Не, правда, гениально! Я десять лет ее искал и не нашел! В единственный раз, когда мы думали, что можем ее спасти — ты попал к нему в лапы, и мы еле-еле спасли тебя, я, кстати, в процессе подох, если ты не забыл! А прямо сейчас — да-а, мы ее найдем и спасем! Как ты себе это представляешь, блядь? У него дохера планет, баз, тайников, сунемся — он нас грохнет, и тебе, может, повезет, и ты не воскреснешь, но я бы не был так уверен. Хотя… мы только искать ее будем до конца жизни, поэтому, если это единственная твоя гениальная идея, то лучше б сидел и дальше молчал. — Не мы, — я смотрю на него в упор, тишина в комнате становится такой, что слышно, как ветер гоняет снег за окном. — Я ее найду. Никола медленно поворачивает голову ко мне. — Чего? Я вздыхаю. Мысль мне и самому кажется безумием, но я озвучу, в конце концов, если это совсем невыполнимо, знающие люди здесь скажут мне об этом. — Нейроэнграмма. Она же все еще во мне, — мой голос звучит ровно. Но внутри все сжимается, когда я вижу, как глаза Николы темнеют с каждым моим новым словом. — Мы ее переписали. Но она все еще там. И связана с Траяном. — Ты хочешь к нему в башку, что ли, залезть? — мигом понимает меня Миодраг. — Если это возможно, — я киваю. — Заглянуть. Почувствовать. Увидеть, что он видит. Тогда я, возможно, пойму, где он ее прячет. — Это безумие, — сразу отрезает Чезар, и в его голосе звучит что-то, похожее на тревогу. — Нейроэнграмма — это не сканер чужого сознания. Не шпионская программа. Даже если бы это было выполнимо технически, контакт такого рода может нанести тебе непоправимый вред. — Какой? — я напрягаюсь мгновенно. — Ебнешься, — отвечает Миодраг. — Или овощем станешь. Застрянешь в его башке и уже не вернешься в свою. Поэтому нет. — Но технически это выполнимо? — я уточняю. Чезар с Миодрагом переглядываются, у последнего на лице выражение, словно вокруг него летает назойливая муха, которую он никак не может прогнать. — Этого никто не делал, — начинает Чезар. — Энграмму никто до тебя тоже не перепрошивал, — я смотрю на Миодрага. И по лицу его вижу, что все не настолько невыполнимо, как пытается утверждать Чезар. Но, возможно, именно настолько страшно и непредсказуемо. И все же… мы в такой жопе, и эта женщина… Я вспоминаю все детали видео, все сломанные кости и вспоротые запястья. И если я хоть что-то могу сделать, чтобы помочь ей — да и нам всем — я должен хотя бы попытаться. — Да, и я полез в эти дебри, чтобы спасти тебя, — Миодраг кивает. — А свою мать ты спасти не хочешь? Так, чтобы не разъебать меня в процессе? — я улыбаюсь чуть заметно. — Ну ты и сука! — произносит Миодраг, но его глаза впервые за вечер становятся теплыми. — Нужно подумать. Как следует подумать. И возможно, удастся создать какой-то протокол защиты для тебя… — Нет. — Голос Николы звучит негромко, но от него у меня по спине мурашки бегут. Он встает со стола и делает шаг ко мне. — Ты никуда не полезешь. — Я… — Сказал — нет. Он подходит вплотную, нависает. И в его глазах — ярость похлеще той, что была, когда он сарай громил. Только теперь она направлена не в пустоту, а на меня. И это злит. Потому что это — лучшее решение, что у нас есть, и так уж сложилось, что я не могу скинуть его на “другого парня”. — Ты охренел? — я не отвожу взгляд. Внутри все дрожит, но я заставляю себя стоять ровно. — Нет, это ты, блядь, охренел, — Никола не говорит громко, и от этого страшнее. — Я шарился по твоим мозгам и еле вытащил тебя из этого пиздеца не для того, чтобы ты радостно нырнул в новый. В комнате все замирают. Виорел напряжен, готовый вмешаться в любой момент. Остальные смотрят на нас во все глаза. И я произношу тихо: — Отойдем. Никола молчит секунду, потом разворачивается резко и выходит в коридор, даже не проверяя, иду ли я за ним. *** Мы проходим в еще один кабинет в дальнем конце коридора. Там Никола наконец останавливается, упирается кулаками в стену и дышит тяжело. Я подхожу медленно, замираю в шаге от него. — Ты, блядь, туда не полезешь, — Никола говорит глухо, не оборачиваясь. — Я хочу помочь. — Когда ты ремонтировал дом, наверняка видел, что там есть отличный подвал. И у меня к нему есть прекрасный замок. — Ты, сука, не запрешь меня в подвале, потому что я не твоя вещь. — В подвале расскажешь об этом поподробнее. — Иди нахуй, ты меня не запрешь. — Если это нужно, чтоб ты дышал, еще как запру! — он разворачивается, его дыхание обжигает мое лицо. — Чтоб, блядь, не лез во всякое дерьмо и не рисковал! Его взгляд впивается в мой, грубый и совершенно серьезный. Но я вижу в нем такую потребность во мне, что это тут же посылает волну коварного жара мне в пах. Она борется с яростью. — То есть, тебе рисковать и лезть в мою башку было можно? Чем я-то хуже? — Ты не ебаный психопат, в башке у которого можно застрять! — У любого в башке можно застрять! Но я не на прогулку туда иду, я хочу, чтобы у нас было преимущество. Я хочу его победить! — А я хочу, чтоб ты жил! — отрезает Никола. — Поэтому да. Планы меняются. Никто никуда не лезет и не летит. Подвал. Признание, ужасающее своей честностью и опьяняющее, повисает между нами. “Я хочу, чтоб ты жил”. И мой гнев не утихает, но меняется. Перестает быть злостью на его попытку запереть меня, на то, что он все решает за меня. Превращается в такую же отчаянную потребность, которая сталкивается с той, что в нем. Доказать, что я не хрупкая статуэтка, которую нужно прятать, хотя прямо сейчас мне невероятно хочется разбиться о него. Но хочется и бороться — с ним, за него, за нас. — Иди нахуй! Я это сделаю. Никто, кроме меня, не может! — я выдаю на мокром выдохе. — Нет, — он выдает в ответ и двигается быстрее, чем я успеваю сообразить. Он хватает меня за запястье, резко дергает, разворачивая, и одним жестоким движением заламывает руку мне за спину. Воздух резко вырывается из моих легких от неожиданности, он использует это преимущество, чтобы прижать меня к лицом к холодной стене. — Да блядь, отпусти ты! — я дергаюсь, пытаясь вырваться, но это бесполезно, только руке становится больнее. — Сейчас вырублю тебя, — его голос грохочет мне в ухо, тело неподвижным жаром прижимается к моей спине. — И будем сидеть в подвале. Лежать, — он поправляется тут же. — Ты сам собирался лететь на переговоры, — я протестую слабо, сопротивляться не выходит, на каждую мою попытку дернуться он только сильнее сжимает запястье. — Если вопрос стоит “поугрожать мудаку или сторожить, чтоб ты себя не угробил”, я выбираю тебя. Ты сам мне недавно сказал, что я должен выбирать тебя. И я чувствую все. Его бессильную злость на то, что он не может контролировать. Его глубокий страх пустоты и одиночества, из-за которого он готов разорвать вселенную, чтобы уберечь меня. Это не то, где помогут слова, это не искоренить доводами, это можно вымести из головы только чувствами. Только твердым осознанием, что я здесь и никуда не денусь. Даже если полезу в самое пекло. Что я настоящий и сильный, способный сражаться и вернуться. И мой гнев сгорает. — Неделя, я сказал, — я говорю хрипло. — Осталось два дня. А я не хочу два дня. Я хочу всегда. Понимаешь? Всегда. С тобой. И за это “всегда” я готов побороться. — Блядь, Йован… — он выдыхает, но его голос теряет резкость, становится ниже. — Ты даже не представляешь, что может пойти не так. — Представляю. Но еще лучше я представляю, что будет, если я даже не попробую. — Блядь, я только нашел тебя, — он произносит тихо, почти неслышно. — Настоящего тебя. Без всего этого дерьма в голове. А ты хочешь снова… — Не снова. И не хочу. Я хочу только, чтобы он кончился. И больше никогда до нас не добрался. И я не застряну в его башке, потому что я думаю только о тебе. Я вернусь к тебе. Всегда возвращаюсь. Его хватка на запястье ослабевает. Через секунду я чувствую его руку на своем члене сквозь джинсы. — Я буду думать о тебе и я вернусь, — я продолжаю тихим шепотом, но он слышит, я уверен. — Ты знаешь, как это бывает, ты сам возвращался ко мне. — Йован… Он проводит губами по моей шее, жарко, требовательно. Прикусывает кожу, и все внутри начинает дрожать от предвкушения. Мне это нужно. Прямо сейчас. Чтобы он оставил на мне метки. Много. Чтобы все тело от них горело. — Покажи мне, — я выдыхаю, и его рука на моем запястье снова сжимается крепче. — Покажи, о чем я должен там думать. Чтобы я только об этом и думал… — Сейчас? — Да. Прямо сейчас. — Хорошо, — Никола хрипит, и в этих трех слогах — капитуляция. Перед страхом. Перед страстью. — Я тебе так покажу. Ты не забудешь. — Да. Он разворачивает меня лицом к себе, затыкает поцелуем, грубым, жадным, но не злым. В нем больше отчаяния, чем ярости. Его руки мигом оказываются под моей футболкой, сминают кожу, царапают. Я отвечаю с той же жадностью. Цепляю его за волосы, тяну, заставляя запрокинуть голову, и сам впиваюсь поцелуем в его шею. Тоже хочу, чтобы он знал, чтобы всем телом запомнил — он мой и я вернусь к нему. Он дергает мою футболку вверх, ткань жалобно трещит. Он сразу проводит ладонями по моей груди, сжимает соски, я выгибаюсь от смешанной с удовольствием боли. — Хочешь запомнить? — хрипит Никола. — Да. — Ты запомнишь. Ты так запомнишь. Он снова поворачивает меня лицом к стене, прижимает, я чувствую шершавую штукатурку под щекой. Одной рукой он фиксирует меня за шею другой — расстегивает джинсы и стягивает вниз вместе с трусами. Прохладный воздух скользит по коже, создавая невероятный контраст с дыханием Николы на моем плече. — Руки на стену, — он командует. — И не оборачивайся. Я подчиняюсь. Сердце колотится где-то в горле. Слышу, как он возится сзади, расстегивает свои джинсы, плюет в руку. Другая его рука исчезает с шеи, соскальзывает вниз по моей талии, ладонь распластывается на моем животе твердым, постоянным весом. Я чувствую влажное прикосновение сзади, сперва пальцы — настойчивое давление, быстрое, но тщательное, оно словно говорит: я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я хочу, чтобы ты вернулся. Потом оно сменяется скользким касанием головки его члена. — Дыши, — Никола шепчет мне в ухо, но не торопится. Ждет, пока я сам подамся назад, покажу, что готов. — Йован… Он входит, не рывком, не ударом — плавно, но неумолимо, наполняет до краев. И я вскрикиваю, ощущение ошеломляющее, почти непереносимое, но именно такой полноты я хотел, она тут же смешивается с животным, первобытным удовольствием. Я вжимаюсь лбом в стену, пытаюсь дышать. Никола не дает времени привыкнуть — сразу начинает двигаться. Жестко, глубоко, впечатывая меня в стену при каждом толчке. — Так хотел? — он прикусывает мочку моего уха, не сбавляя темпа. — Чувствуй. Запоминай. — Да, — я выдыхаю. — Еще… И он вбивается. Снова и снова, не оставляя промежутков для передышки. Его пальцы впиваются в мои бедра, наверняка оставляя синяки. Его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает шею. — И только попробуй, блядь, не вернуться, — Никола хрипит между толчками. — Иначе мне придется к нему в башку идти. Чтобы тебя вернуть. Потому что ты, сука, мой. Только мой. — Твой, — я чувствую, как реальность начинает плыть. Остается только это — ноющая полнота от его присутствия во мне, его тяжелое тело сзади, сильные руки, голос, который звучит в самом сердце. Никола наклоняется, кусает меня за плечо, оставляя еще одну метку. Одной рукой обхватывает мой член, начинает двигать ей в такт своим толчкам. Другой скользит вверх по моей груди, обхватывает шею, большим пальцем мягко поглаживает мою челюсть. — Кончи для меня, — он приказывает. — Покажи, как ты будешь там думать только обо мне. Я не могу ответить. Я только вжимаюсь лбом в стену, чувствуя, как напряжение нарастает медленным, неумолимым потоком, закручивается тугой пружиной внизу живота. Толчки Николы становятся резче, глубже, рука на моем члене двигается быстрее. Он словно сам пытается запомнить ощущение моего тела вокруг него, записать его в нервы, как что-то абсолютное и постоянное. — Давай, Йован, — он рычит. — Сейчас. И я кончаю. С криком, в котором смешиваются облегчение, ослепительное удовольствие и всепоглощающее ощущение от этой шокирующей, уязвимой потребности во мне. Мое тело содрогается в спазмах, стена перед глазами плывет. Я чувствую, как Никола дергается внутри меня, изливаясь с хриплым стоном, в котором я слышу свое имя. Несколько мгновений мы так и стоим, прижатые друг к другу, дышим тяжело. Потом Никола медленно выходит, разворачивает меня лицом к себе. — Если ты не вернешься, — он говорит глухо, зарывшись носом в мои волосы, — я этого уебка голыми руками разорву, и похуй, что там будет со вселенной. Я прижимаюсь лбом к его груди, слушаю бешеный стук сердца. — Я вернусь, — повторяю шепотом, жалея, что не могу сказать это еще миллион раз. — К тебе. Я обещаю. Потому что я не сомневаюсь. Что выполню обещание. И ничто меня не удержит.