No pasarán!

Никола рассказал, что в моей голове это был как будто лабиринт. В котором он видел меня как пятно света и звука и просто шел на него. Но я был там, потому что меня погрузили туда через нейроинтерфейс. Траяна, в идеале, внутри быть не должно. — Это оно, — говорит Кайлер, когда мы с ним оба останавливаемся перед чем-то пугающе-темным, похожим одновременно на черную дыру и колодец. И я должен нырнуть туда. Один. Потому что Кайлер по мосту, созданному нейроэнграммой, попросту не пройдет. Но он здесь, чтобы удержать меня. И поэтому есть нить. Я ее не вижу, но чувствую, она словно оплетает мою талию, легким жжением покалывая кожу. — Да, — я говорю и, не долго думая, шагаю в темный портал. И сразу оказываюсь в другом месте. В голове Траяна. И здесь на удивление тихо. И темно. Я не чувствую запахов, не вижу никаких стен, комнат, или о чем там говорил Никола, когда рассказывал про свои впечатления. Здесь нет ничего. Одна сплошная темная пустыня, в которой непонятно, как вообще что-то искать. — Ты меня слышишь? — спрашиваю тихо, потому что боюсь повысить голос, вдруг тогда меня услышит и сам “хозяин апартаментов”. — Да, — отвечает Кайлер. — Не отвлекайся ни на что, тебе нужно найти мать Миодрага. Одновременно со словами я чувствую едва заметное натяжение нити, словно Кайлер проверяет, как она вообще работает. И я вздыхаю, потому что сказать — одно, а сделать — гораздо сложнее, когда совсем не понимаешь, как и где тут что-то может быть спрятано. Но я решаю разбираться по ходу дела и иду. — Здесь какое-то бесконечное ничего, — говорю, когда мне начинает казаться, что я прошел уже несколько километров, а вокруг так ничего и не изменилось. — У него не должно быть эмоций, — говорит Кайлер. — И их нет. Как у меня. Но он их испытывает, значит, все его эмоции стимулируются искусственно. И так как сейчас он на переговорах, значит, прямо сейчас он их испытывает. Ты просто в той части его мозга, где их нет. Попробуй найти ту, где есть. Логично. И маловыполнимо. Я кручусь вокруг своей оси, разглядываю мрак вокруг себя, стремясь увидеть хоть что-то. И наконец замечаю — слабые вспышки, словно молния сверкает где-то вдалеке на горизонте. Иду туда и наконец попадаю в другой антураж. И это опять не лабиринт. Это дом с огромным множеством комнат, где-то хлопают двери, где-то я слышу крики и вой ветра. И здесь все еще ужасно темно. — Здесь миллиард комнат, если я буду проверять все, мы тут застрянем на сто лет, — говорю Кайлеру. — Как найти мать? Он отвечает не сразу, похоже, серьезно размышляет. — Он умудряется скрывать ее десять лет. Значит, это что-то тщательное, тайное. Особенное. Оно должно отличаться. Ищи комнаты, которые непохожи на другие. Я киваю. Я уже понимаю, как именно их искать. По дверям. Двери, в основном, везде одинаковые, но я вижу те, что отличаются. Их мало. И я толкаю первую. И едва не захлебываюсь ужасом. Это его комната. Настоящая, не иллюзорная, в ней все так, как я помню — тот же свет, тот же запах. Только звуки другие. Тяжелое, хриплое дыхание и ритмичные шлепки. Человек — молодой парень, почти мальчишка — растянут за руки на цепях, а двое других… Траян и Ненад. И они ебут его вдвоем. И судя по тому, что я вижу — не первый час. Блядь! Я захлопываю дверь и прижимаюсь спиной к стене, так странно чувствовать стук своего сердца, хотя я сейчас вроде как и не я, а только мое сознание. — Не останавливайся, Йован, — монотонно говорит Кайлер. — У нас не так много времени. — Там… — я ловлю ртом воздух, все еще не в силах прогнать ощущение кошмара. — Этот парень… — Это не реальность, это воспоминание, Йован. Его, возможно, уже нет в живых. И ты не можешь всем помочь. Ищи мать. Я прикрываю глаза и сжимаю кулаки. Он прав. И я заставляю себя двигаться дальше. Вторая дверь, третья, четвертая — и везде одно и то же. Крики. Боль. Унижения. Пытки. Траян коллекционирует страдания, как другие коллекционируют гейм-диски. Раскладывает по полочкам, подписывает, наслаждается. — Это бесконечно, — я выдыхаю. — Я не найду ее. — Найдешь, — отрезает Кайлер. — Она важна для него. Значит, она не на виду. Ищи то, что он прячет. Я иду дальше. Стараюсь не прислушиваться к доносящимся из-за дверей звукам. Коридор сворачивает, разветвляется, уходит в темноту. Я считаю шаги, чтобы не сойти с ума. Заглядываю за еще одну дверь. Для разнообразия, там не извращенные страдания. — Ты опять это делаешь, Траян. Я вижу мужчину, волосы у него рыжие с проседью. И вижу его взгляд — такой до ужаса знакомый мне. Потому что я именно так воспринимал взгляд собственного отца, когда считал, что в очередной раз жутко разочаровываю его. — Это на перспективу, — невозмутимо отвечает Траян. Ему не больше двадцати, он стоит перед отцом голый по пояс, и по венам на его груди проносятся бледно-синие отблески. — Доминар должен быть сильным. — Доминар не должен быть безрассудным, — мужчина качает головой и вздыхает тяжело. — И что? Ты думаешь, Виорел лучше справится? — Траян повышает голос. — Виорелу интересны только его бои! — Виорелу интересны только его бои, — соглашается мужчина. — Кто тогда?! Если у тебя нет других кандидатов, то я сам буду решать, каким должен быть доминар! Мужчина откидывается на спинку кресла, снова смотрит этим знакомым до боли взглядом, полным неодобрения. И говорит тихо: — Да… Давно пора было сказать тебе. У меня есть еще один сын. И пол под моими ногами вибрирует от ярости такой силы, что меня буквально выталкивает за дверь. И я сразу несусь вперед. Момент, когда у ублюдка поехала крыша — это, конечно, интересно, но Кайлер прав, я не на экскурсии здесь. Я должен найти женщину. Я бегу дальше, и какое-то время меня ничего не цепляет. Но в какой-то момент я резко останавливаюсь. Потому что за одной из приоткрытых дверей вижу знакомое. Руку, свисающую с металлического стола. И змею, обвивающую предплечье. Я толкаю дверь, попадаю в очередную версию залитой холодным светом “комнаты удовольствий”. Вижу себя, прикованного к койке, без сознания. И экзоскелет, но Никола еще не внутри него. Он еще мертв. Траян стоит рядом с ним с серьезным, сосредоточенным видом. В руках у него шприц, на каталке рядом — куча пробирок с кровью. Он забирает ее у Николы. Сука! Он не просто пытал там меня у него на глазах, он проводил какие-то опыты. — Тварь! — я выдыхаю, я не могу смотреть, но и уйти не получается. — Йован, это все не настоящее, — голос Кайлера звучит жестко. — Он что-то сделал с Николой. — Да. Уже сделал. И ты ничего не можешь с этим поделать сейчас. Потом, все потом. Ищи мать, это важнее. Важнее. Я жмурюсь. Стискиваю зубы так, что челюсть болит, хотя это и странно — то, что я чувствую боль здесь. А потом разворачиваюсь и выхожу за дверь. Бегу по коридору, не оглядываясь по сторонам. Спотыкаюсь, падаю, поднимаюсь и бегу снова. Пока не замечаю еще одну дверь. И она отличается от остальных тем, что из-за нее не раздается ни звука. Я открываю ее и попадаю в комнату, которая, по сравнению с другими здесь, кажется мне почти уютной. Мягкий свет, удобное кресло, цветы на столике. И в кресле женщина, седая, с огромными глазами, в которых плещется такой ужас, что мне хочется закрыть лицо руками. Она смотрит в пустоту и раскачиваются, губы беззвучно шевелятся, повторяя что-то. — Нашел, — я выдыхаю. — Осмотрись, нужно понять, где это место, — говорит Кайлер. И я оборачиваюсь. И едва не вскрикиваю. Потому что Траян — прямо передо мной. Я застываю, он шагает ко мне. По всему телу проносится странная вибрация, когда он проходит сквозь меня. И почти сразу я слышу его голос. — Я, конечно, не хочу с тобой расставаться, мы так давно вместе. — Я оборачиваюсь и вижу, как он внедряет женщине какую-то приблуду через небольшой прозрачный прибор. — Но мне не на ком больше пробовать, а мне очень нужно узнать поскорее. И если у меня все получилось, поздравляю, скоро ты отмучаешься. Женщина дергается, из ее горла вырывается тихий, сдавленный звук. — Да-да. Ты перестанешь воскресать, ты умрешь, — кивает Траян. — Миодраг, конечно, разозлится. А мне больше нравилось, когда он рыдал. Но рыдать он тоже будет. Он будет много рыдать. — Он что-то ввел ей, — я наконец решаюсь подать голос. — И говорит, что она перестанет воскресать и умрет. — Узнай, где это место, — тут же реагирует Кайлер. И я смотрю. Во все глаза. Запоминаю детали, пейзаж за окном, название города само всплывает у меня в мозгу. Я знаю теперь, где она, но нужно спешить, по дате на календаре я вижу, что это недавнее воспоминание. Подхожу к замку, это хитрый механизм, но здесь, внутри головы Траяна, все загадки становятся понятными мне мгновенно. — Замок может открыть только он сам и Миодраг. Их геномы. Бля, он помешанный совсем. — Ты запомнил все? — спрашивает Кайлер. — Да. — Тогда выбирайся. Да, надо выбираться. Хотя… пока я здесь, я мог бы попробовать выяснить еще что-нибудь. Что-то, что даст нам прямое понимание, куда наносить удар, чтобы окончательно выбить почву из-под ног этого уебка. — Нет, Йован, — тут же отрезает Кайлер. — Ты не за этим здесь, уходи. — Как ты слышишь-то, бля?! — Неважно. Просто уходи. — Ладно-ладно, ухожу, — я вздыхаю, делаю шаг по коридору. И мир вдруг дергается, плывет перед глазами. И я перестаю ощущать себя собой. Потому что я стою в переговорном зале на орбитальной станции. И смотрю на мальчишку. Мальчишку, который стоит передо мной и глядит так, словно что-то про меня знает. Словно все про меня знает. Он меня бесит. Все они. Бесят так, что злость вспыхивает внутри меня шумом, громким, нестерпимым. Но я давлю его быстро. Мальчишка, мальчишка… Думает, что не боится меня. Что нечего бояться. Что я — пустое место. Я покажу ему, как он заблуждается. Я не убью его, убивать людей не так интересно. Интереснее лишать их всего, что им дорого. Поэтому я убью того, кого убить мне интересно и нужно. Кого я хочу убить, так сильно хочу убить. Я убью Николу. Мир снова вспыхивает, мое сознание тянется к знакомому образу. Никола. Я должен вернуться к Николе, я обещал. Он на моей коже, он в моих венах, мой разум помнит, мой разум хочет к нему, мой разум тянется туда, где он должен находиться. Мои глаза видят, что у мальчишки лицо моего брата. Это станция, переговоры, это происходит прямо сейчас. Я не знаю, как, но я должен вырваться из сознания Траяна окончательно, я узнал, где мать Миодрага, мне нужно сообщить, Миодраг должен лететь туда, пока Траян не раскусил нас. Я пытаюсь… Мои руки тянутся к рукаву, я ощущаю холод металла. Сложный механизм, спусковой крючок. Выстрел. И взрыв. Я вижу, как Никола падает. Я захлебываюсь криком. Кровь повсюду. Ужас в глазах Джордже. Миодраг с яростным воплем несется ко мне с занесенной для удара рукой. Смех внутри моей головы. Я уже не понимаю, где мои мысли, а где его, всего так много, слишком много. Наивный младший брат, не спасешь, не догадаешься, посмотрим, каким ты будешь дерзким, когда друг умрет. Как ты будешь рыдать. А он умрет, сперва он, а там и мамочка, все умрут. Умрут-умрут-умрут, никакие якоря не спасут, а ты мог бы, Миодраг, но ты не знаешь, ни за что не поймешь, ни за что не успеешь. Смех, смех, бесконечный смех, и снова шум, и снова. Ну что, стоит оно того, хакер? Нужна ли эта твоя дружба, когда от нее так больно? Тебе больно? А тебе, Миодраг? О, тебе так больно, а ты ведь знаешь его так недолго, но тебе так больно, да? Снова смех, снова шум, невозможно, ослепляет, оглушает. И я рвусь вперед, не знаю, то ли спастись хочу, то ли туда, к Николе, туда, где кровь, море крови, и я не помогу, не зажму рану, меня здесь нет, я вообще не существую… — Йован! Йован, вернись! — голос звучит словно издалека, приглушенный. Нить до боли впивается в тело. Кайлер. — Он убил… Николу, — я задыхаюсь, я вижу мир как сквозь пелену. — Я все видел. И слышал, — говорит Кайлер. А я не слышал, почти ничего не слышал, я не понимаю, я только вижу то, от чего меня словно живьем режут. — Он сказал, что Никола не воскреснет… — Он думает, что Никола может воскреснуть. Он что-то изобрел, Йован. Ты должен узнать, что, сейчас же! Он уходит, времени очень мало. — Я не могу… — реальность плывет, меня как будто разрывает. — Не могу думать… Я видел… Я чувствовал… Как он умирал… — Ты. Должен. Узнать. Что. Он. Сделал! Это крик. Полный гнева. Эмоция такой силы, что выталкивает меня из паутины чужого сознания. Я жмурюсь, я словно падаю в неконтролируемом свободном падении, пролетая сквозь что-то липкое, мрачное, совершенно дикое. Воспоминания Траяна, последние, еще не каталогизированные, не рассованные по комнатам. Рука Траяна. Металл. Вспышка. Ощущение. Не удовлетворения. Любопытства. Траян надеется, что механизм сработает, но не знает наверняка. Эксперимент. — Он что-то делал, — я произношу отрывисто, мне кажется, я задыхаюсь. — С клетками Николы. Блокирует регенерацию. Я мчусь сквозь безумие, у меня раскалывается голова. — Смотри еще, — настаивает Кайлер. — Как отключить. Должно быть что-то. Ты должен понять. Миллион темных мыслей. Новая технология. Если сработает на Николе, сработает и на других. Но не на себе, он не стал бы так подставлять себя. — У меня пока нет других подопытных. Женщина с седыми волосами. Мать Миодрага. — Забавно, а он ведь даже не узнает, — голос Траяна, почти ласковый. — Что он ключ ко всему. Что только он может расшифровать. Лаборатория. Клетки Миодрага. Он что-то делает с ними, из них. Он все завязывает на них, но я не понимаю, что, как это все работает, я не разбираюсь в этом, твою мать… — А вот это уже интересно. Падение прекращается, я словно бьюсь о бетон, и боль вспыхивает во всем теле разом и тут же гаснет. Потому что на ее место приходит ужас. Траян прямо передо мной. Массивная фигура в красном. И ее присутствие топит меня в неразрывном мраке, потому что мой собственный свет только что погас у меня на глазах. — Влез ко мне в голову? — Траян смеется. — И зачем? Я ничего не могу ответить. В своей голове Траяну даже не нужно заставлять меня говорить. Он просто все видит и все уже знает. — И все-таки да, ты был смелым, — он говорит без насмешки. — И умным. Отключил нейроэнграмму, догадался использовать ее против меня. Но я все равно тебя переиграл. Все. Я убил твоего крутого парня, и все, Йован. И я понимаю, что да. Что он нас раскусил. Что знает, как я оказался здесь и зачем. Что он убьет теперь женщину так же, как убил Николу. Но ее еще можно спасти, если Миодраг поспешит, если опередит Траяна, а вот Никола тогда точно не успеет воскреснуть. Несколько часов, или минут, кто знает, кто знает… И он не отпустит меня. И я не смогу выскользнуть сам, я навсегда здесь, я не могу ухватиться, потому что его нет, его больше нет, я видел, как его не стало… — Йован, блядь, его еще можно спасти! В грудь бьет с такой силой, что мою боль, похоже, чувствует даже Траян. Его глаза вспыхивают яростно, и это последнее, что я вижу. Внутри его головы. Потому что в следующую секунду я вижу стену корабля. И оборудование для нейроинтерфейса, и встревоженные лица, склонившиеся надо мной — Срджан, Чезар, Брахим. Все стоят вокруг меня, замершие тревожно. — Бро! Черт, бро, ты как? — Срджан смотрит испуганно. Я пробую сделать вдох. Чувствую, как кровь льется из носа на губы. Пытаюсь сесть, но руки подкашиваются, и я падаю обратно на подушку. — Йован, ты можешь говорить? — спрашивает Чезар. И нет. Я открываю рот и пытаюсь выдавить хоть звук, но сразу не получается. Потому что воспоминания падают лавиной и возвращаются противной внутренней дрожью. Воздуха снова не хватает. — Он выстрелил в Николу. На переговорах. Убил его, — говорит Кайлер. Я его не вижу, потому что не могу повернуться, но его голос звучит на удивление неравнодушно. — Заблокировал регенерацию. И Йован это увидел. — Бля-я… — выдыхает Срджан. — Они скоро будут здесь, нужно готовить медотсек, — продолжает Кайлер. Убил. Его. Воспоминание всплывает в голове, чужое, но яркое. И меня начинает трясти. Все тут же принимаются суетиться, но Срджан остается рядом, его рука лежит у меня на плече. — И он засек Йована, — добавляет Кайлер. — Мы еле ушли. — Хуево, — произносит Срджан. — Но вы выяснили, где женщина? — Он убьет женщину, — отвечает Кайлер. — Он, скорее всего, прямо сейчас направится к ней. И успеть можно, но это должен быть Миодраг, никто другой не откроет там дверь. И если он полетит за матерью, Никола точно не воскреснет. Все завязано на его клетках, и Траян уверен, что он разберется, если узнает об этом. Но это займет время, и ни у Николы, ни у женщины его нет. И мысли, одна ужаснее другой, тут же одолевают мой рассудок. Женщина. Теперь, когда Траян раскусил наш замысел, он наверняка устроит ей кошмарную, показательную смерть. И продемонстрирует это. Только нам или всем, не важно. И Никола. Рвущийся сейчас ко мне своим расколотым на миллион кусков сознанием. И запертый внутри него из-за блокировки регенерации. Сколько это вообще может продлиться? Через какое время его сознание угаснет и смерть станет окончательной? Блядь!.. Я все же нахожу в себе силы и переворачиваюсь. Вижу Кайлера. На его лице по-прежнему нет эмоций, хотя я слышал, как он кричал в моей голове. Что-то точно прорвалось, но сейчас… Он пойдет и скажет все Миодрагу. Все, что мы увидели и узнали. И мой жалкий, разваливающийся на части разум требует умолять. Пусть он молчит, пусть Миодраг займется Николой, потому что если он узнает об этом выборе, он точно выберет мать. И все поддержат этот выбор. Потому что это была изначальная цель. И моя собственная идея. Все ради победы в войне. И очередной невозможный выбор, который теперь стоит не передо мной. И я не могу заставить другого человека выбрать, кому жить — его матери или моему парню. Я больше ничего не могу. *** Я помню, как Никола умер в первый раз. Помню, что чувствовал тогда. И вся эта пустота возвращается ко мне в трехкратном размере сейчас, когда я сижу на краю койки и смотрю на него. Его разорванная грудь прикрыта простыней, его глаза закрыты. И можно представить, что он просто спит. Если не знать. Но я знаю. Что сегодня мы закончимся с ним оба. Потому что я вернулся к нему, как и обещал. А он не может вернуться ко мне, хотя я уверен, что он только этого и хочет. Пока его сознание еще может к чему-то стремиться. Но это ненадолго. Потому что прямо сейчас Кайлер рассказывает все Миодрагу. А я даже не пытаюсь сопротивляться пустоте, планомерно поглощающей мою душу. Все. Хватит. Они вернулись со станции совсем недавно. Миодраг в пламенной ярости, Джордже в шоке. А Никола — мертвым. И мне больше ничего не нужно знать. И в принципе ничего не нужно. Еще немного, совсем чуть-чуть — и незачем мне будет больше отвоевывать каждый вдох. — Ты не хотел вообще сюда лететь, — я сползаю на пол, нащупываю его руку, потому что мне проще так. Не видя лица. Помня, каким оно было, когда он еще был живым. — Я думал, что смогу что-то изменить. Что мы можем победить. А теперь… Ты обещал не уходить… Я сжимаю его ладонь в своих, прижимаюсь к ней лбом. Она еще не остыла. Можно представить, что все еще может произойти. Но я знаю, что не может. И никакие кошмары из головы Траяна, которых мы так боялись и которые там реально были, не захватили мой рассудок. Потому что в нем царствует теперь один-единственный. О потере. Которую я не в состоянии пережить. — Ты обещал… Подвал…. И навсегда… И я обещал… Прости… Блядь! Блядь, прости! И оказывается, умею я все же рыдать. Прорывает так, как не было за всю жизнь, и этот безудержный поток скручивает меня всего, и нет ему конца. Он будет, похоже, только когда я тоже перестану жить. Когда уже… Дверь открывается и закрывается, электронный замок издает писк. Я почти ничего не вижу, перед глазами все плывет и трясется, мне все равно, кто это, что он от меня хочет, мне просто все равно… — Я искал ее десять лет. Я вижу ноги. Синие джинсы в каплях крови. Пытаюсь задрать голову, но хватает только на то, чтобы увидеть вымазанного алым волка на белой футболке. И я ничего не могу ответить, рассудок сбоит. Он пришел сказать мне лично. Он сделал выбор. Он имеет право. Это его мать. Это мой мир. Мой мир разлетается в клочья. — Уходи, — я выдавливаю из себя дрожащее. Голос чужой, сломанный. — Я разозлил его, — цедит Миодраг сквозь зубы. Злость в его голосе — не на меня. На себя. И я не хочу слушать. Не хочу объяснений, оправданий, они не нужны мне. Ничего не нужно. Капли слетают с ресниц, когда я моргаю. Но сказать я уже больше ничего не могу. А он все стоит, не уходит. — Ебаный, блядь, психопат!!! Грохот. Металлический, оглушающий. Я все же задираю голову. Стол, который был привинчен к полу, валяется перевернутый, с огромной вмятиной посередине. Все, что лежало на нем, разбросано у моих ног. Миодраг стоит, сжимая и разжимая правую руку, и я вижу, как костяшки уже начинают синеть, а кожа на них лопнула. — Кажется, сломал, — он произносит натянуто. Я поднимаю взгляд выше. Его лицо тоже мокрое. И губы дрожат, когда он открывает рот, пытаясь что-то еще произнести. Я вижу в его глазах боль, такую знакомую. Такую свою. И с секунду она пылает между нами, тихая, всепоглощающая. А потом он говорит. Предельно жестко. Как приказ. — Возьми у меня кровь. Я пока не смогу сам. И кивает на один из столов с медицинскими принадлежностями. Я застываю, все кажется нереальным. Он проходит и садится на стул у стены. Сотрясается в рыданиях, но пытается их сдержать — плечи ходят ходуном, челюсть напряжена. Снова смотрит на меня, взгляд рваный, как открытая рана: — Быстрее, блядь, Йован, — голос срывается, но он давит, старается говорить четко. — У него, может, совсем мало времени. И я вскакиваю. В голове пусто. Двигаюсь в прострации, тело будто отдельно живет. Задираю рукав, протираю кожу, устанавливаю катетер. Руки даже не трясутся, хотя внутри я — одна сплошная неверящая дрожь. Закрепляю трубку, соединяю с пробирками. И, не спуская глаз с алого потока, несущегося по прозрачному пластику, оседаю на пол у ног Миодрага. Он запрокидывает голову, поджимает губы — сдерживает взрыв внутри, чтобы катетер не слетел от тряски. Но не может терпеть долго. — Прости, мамочка. Прости, — он бормочет тихо. Слезы стекают по его щекам, он не пытается их стряхнуть. Потом переводит на меня взгляд. Отчаянный и разбитый. Взгляд человека, который только что пожертвовал своим миром, чтобы попытаться спасти мой. В нем нет сожалений. Только боль. Только знание цены. И он все равно может не успеть. И тогда мы оба потеряем все. Но в этот короткий миг его боль вытесняет мою собственную. Вышибает дыхание. Ломает что-то там, где я все считал уже сломанным. Я смотрю на него. На этого безумца, который искал мать десять лет. И должен мчаться туда, спасать, надеяться. А вместо этого сидит здесь. С иглой в вене. Смотрит на меня. И плачет. И я не знаю, что сказать. Слов нет. Вообще. Я просто протягиваю руку и сжимаю его здоровую ладонь. Крепко. До хруста. Он дергается. Секунду смотрит на наши переплетенные пальцы. А потом прижимается мокрым лицом к моему плечу. Молча. Тяжело. Всем телом. Я чувствую, как его сотрясает. Как он давит в себе крик, чтобы не сорвать катетер. Как его пальцы впиваются в мою руку, оставляя синяки. И мы сидим так, в луже бессилия и слез. С пробирками, в которые по капле стекает жизнь. С разодранными в клочья душами. — Я должен успеть. Разобраться, что он там наворотил, — Миодраг хрипит мне в плечо. — Иначе… Он не договаривает. Я и так знаю, что “иначе”. Иначе он убил мать зря. Иначе выбор, который ломает его прямо сейчас, бессмысленный. Я сжимаю его руку сильнее. — Успеешь. Я надеюсь, я так отчаянно сам надеюсь, хотя обещания Траяна до сих пор гремят в моей голове. Миодраг поднимает лицо, смотрит на меня красными опухшими глазами. Пробирка наполняется, я вынимаю иглу и прижимаю тампон к его руке. Он даже не морщится. — Теперь он. Он поднимается и подходит к Николе, на этот раз ставит катетер сам. Пошатывается. Но делает все четко. — Я разберусь. Разберусь, — он бормочет, даже не мне, больше — самому себе. — Мы еще повоюем. Уроем его еще вместе. Он запечатывает пробирку. Бросает на меня еще один взгляд и уходит. Разбираться. А я остаюсь. С надеждой, что все пытается отчаянно пробиться сквозь мглу безысходности, которая душит меня. Смотрю на тело под простыней. Двигаюсь ближе, касаюсь пальцами букв на костяшках пальцев Николы. — Ты слышал. Он тебя выбрал. Он мать за тебя отдал. Ты обязан дождаться. Обязан воскреснуть. Вернись ко мне. Пожалуйста, вернись ко мне. Мне отвечает тишина. В которой Никола не двигается.