No pasarán!

Я не помню, как мы вернулись на Тигарден. В памяти — только обрывки. Кровь на моих руках. Лицо Николы, когда он падал. И этот звук. Глухой, влажный звук взрыва чего-то внутри человеческого тела. Внутри друга, который спас мне жизнь. Этот звук будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни, если Никола не воскреснет. Потом — приземление в космопорту. Суета. Стеклянные глаза Миодрага, его дрожащие руки, когда мы ехали в лабораторию. Ледяное спокойствие Виорела, который находился рядом с братом все то время, пока Миодраг не заперся в кабинете. И наступившая тишина. Тишина. Я сижу в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене. Руки все еще кажутся липкими от крови, хотя я их отмыл. Несколько раз. До скрипа. До красноты. Чуть кожу с них не стер. И все равно чувствую этот запах. Его кровь. Его смерть. Он спас меня. Снова. И теперь лежит в одной из этих комнат с дырой в груди. А Миодраг, который мог бы мчаться спасать свою мать, колдует над пробирками с кровью и формулами, потому что… Я даже не знаю, почему. И это не важно. Потому что если Никола не воскреснет, Йован… Йован не справится. И это… Из-за меня. Все — из-за меня. Если бы я там не открыл рот. Если бы не сказал Траяну то, что сказал. Если бы просто молчал, как и планировалось, Никола был бы жив. Возможно, Йован уже успел к тому моменту узнать, где искать мать. И у нас был шанс. У всех. А теперь… — Ты не виноват. Я вздрагиваю. Я не слышал, как Кайлер подошел. А теперь он сидит на корточках передо мной и заглядывает в лицо. — Траян шел туда с этой штукой, — он говорит. — Он собирался убивать Николу. Ты ни при чем. — Не надо, — я мотаю головой. Голос звучит хрипло, чуждо. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. И… не надо. — Я там был, Джордже. Видел все, что видел Йован. А он видел глазами Траяна. И да. Ты сказал ему то, что его выбесило. Но он не собирался убивать тебя. Он хотел убить именно его. Все снова прокручивается в моей голове, ужасный, навсегда впечатавшийся в память фильм. Я жмурюсь. — Если бы я не сказал, если бы Никола не бросился меня прикрывать… Он мог бы… Среагировать по-другому, уклониться, защитить себя, я… — Ты сказал правду, — отрезает Кайлер. — То, что думаешь. Сказать, что думаешь — не преступление. Преступление — то, что он сделал. Я поднимаю на него глаза. И застываю. Потому что впервые за долгое время в них есть что-то, кроме пустоты. Они не стеклянные. В них… гнев. Живой, почти осязаемый гнев. — Кайлер?.. — я выдыхаю. Он понимает, что я заметил. Секунду молчит, будто укладывая это в своей голове. — Когда я там был… — он говорит медленно. — Когда чувствовал Йована в голове Траяна… То, что Траян показывал. И что делал. Это было громко. И что-то сдвинуло во мне. Что-то теперь есть… — Гнев, — я догадываюсь. — Да, — он кивает. — Я в ярости. От того, что он сделал. Что заставил вас всех пережить. Я смотрю на Кайлера и чувствую, как внутри что-то шевелится. Сквозь пустоту, сквозь боль бессилия и горя пробивается что-то другое. Теплое. — Ты чувствуешь, — я говорю. — Ты снова чувствуешь. — Кажется, да, — он хмурится, словно сам не понимает, что с ним происходит. — Но пока только это. Только гнев. — Это уже что-то. — Этого мало, — Кайлер отрезает. — Но сейчас не обо мне. Он протягивает руку и берет меня за плечо. — Слушай, Джордже. Все, кто там был — все считают себя виноватыми. Ясин — что вообще согласился на переговоры. Миодраг — что разозлил его. Виорел — что ничего не предпринял раньше. Йован — что затеял этот план с проникновением в голову. Но на самом деле виноват только один человек. — Траян, — я выдыхаю. — Траян, — Кайлер кивает. — И чем больше мы будем топить себя в чувстве вины, тем легче ему будет нас добить. Он стискивает зубы, похоже, гнев топит его с новой силой от той мысли, что он сейчас озвучил. И я понимаю. Умом понимаю. Что не виноват. Что Кайлеру трудно без меня и с этой одной новой, но очень сильной эмоцией. Но черную дыру внутри так просто не заткнуть. — Что мне делать? — я вздыхаю, смотрю в его глаза, они злые сейчас, но не из-за меня. — Для начала, — он говорит, — иди проведай брата. Он сидит там пятый час, пусть хоть поест. И я киваю. Поднимаюсь. Рассудок постепенно возвращается в русло сиюминутных потребностей. Йован должен поесть. Это — сейчас важнее моих переживаний. И хотя я не представляю, как его заставить, как вообще можно в такой момент хотеть есть, я все равно наталкиваю энергетических батончиков из автомата по карманам, прихватываю бутылку минералки и иду туда. В помещение, совсем не подходящее для приема пищи. Потому что там труп. Труп Николы. И я не знаю, как сам посмотрю на него. И как в глаза Йовану посмотрю. Но я должен, это моя цель теперь. Когда я захожу, Йован сидит на полу у каталки и смотрит в одну точку. Он не переводит на меня взгляд, когда я подхожу и сажусь на корточки перед ним. — Ничего, — его губы слабо шевелятся. — Ничего не происходит. И я невольно поднимаю глаза, хотя и пытался удержать себя от этого. И он лежит там. Не живой. И волна тупой боли прошибает меня самого, как неистовый удар прямиком из черной дыры. Но Йовану плохо. Йовану хуже. И я решительно беру себя в руки и возвращаю взгляд на него. Протягиваю руку и касаюсь его плеча, чуть сжимаю. — Еще есть время. Миодраг же работает там. Он успеет. И мы оба знаем, что этого может не произойти. Что все реакции индивидуальны, и если у самого Миодрага воскрешение случилось спустя достаточно долгое время, то у Николы счет может идти на минуты. Что, возможно, его вот прямо сейчас уже нет. Нет, нет. Нет, блядь. Я не должен об этом думать, я должен верить. — Пять часов, — произносит Йован чуть слышно. — Он не может. Не может… И я не спрашиваю, что. Не может вернуться? Не может исчезнуть? Это не важно, все не важно. Прямо сейчас важен мой брат. Которого Траян сломал. — Пошли, ты должен поесть. Йован чуть качает головой. Слезы текут по его щекам беззвучно. — Не могу. — Нужно. — Не хочу. — Йован… — Уйди, Джордже. — Нет, Йован. — Да съеби ты, блядь! — он кричит в голос, что-то в нем трескается, и осколки обжигающе влетают мне в грудь. Я хватаю его за плечи, он пытается отпихнуть меня, короткое мгновение, а потом оседает. И трясется, мокро и беззвучно. А я просто сижу и прижимаю его к себе. Я был слишком маленьким, когда умерла мама. И слишком равнодушным, когда погиб отец. И я был рядом, когда не стало Дардана, но через месяц уже трахался с Кайлером и заставлял себя не вспоминать, я устранился на год, думая, что все нормально, хотя ничего не было нормальным. А сейчас я здесь. Хотя я не представляю, чем могу помочь я, если Никола действительно не вернется. Случись что-то такое с Кайлером, мне точно ничье присутствие бы не помогло. Но я здесь. И сейчас, когда я сижу на полу и прижимаю его к себе, полностью, ужасающе разбитого, я особенно остро понимаю, что Кайлер прав. Это Траян виноват, он один. Он творит это со всеми нами, его безумие ломает моих близких, крушит их и топчет. И я не могу просто смотреть, как он уничтожает тех, кто мне дорог. Я хочу уничтожить его сам. *** Я собираюсь пойти к Ясину и обсудить мысль, которая родилась у меня в голове и насчет которой я последний час советовался с “Геминиус”. Но когда выхожу в коридор, сразу натыкаюсь на Кайлера. — Он не стал есть, — говорю. — Он не может сейчас. А я придумал кое-что и… — У нас проблема, Джордже, — перебивает меня Кайлер и жестом зовет за собой. И я иду за ним в еще один кабинет. Ясин с Виорелом там, напряженно стоят перед включенным, но пока еще тихим телевизором. — Он снова собирается транслировать, — говорит Ясин. И мы все догадываемся, что именно. И я понимаю, почему с “проблемой” Кайлер поспешил именно ко мне. Первый раз был неожиданным, мы ничего не успели сделать, но сейчас я подготовился. Я поднимаю голову и смотрю в глазок маленькой камеры, установленной над шкафом. — Используй протокол глушилки, не дай ему взломать наше телевидение. Ясин удивленно приподнимает бровь, я смотрю на него несколько долгих секунд. А потом произношу: — Наш искусственный интеллект. Умнее, чем всем кажется. Виорел глядит на меня с интересом. Ясин медленно кивает, давая понять, что мы поговорим об этом потом. — Все будет заблокировано? — он спрашивает. — Да. Никто не увидит, кроме нас. — Миодраг тоже не должен сейчас смотреть. — Но это его мать… — И именно поэтому сейчас он не будет смотреть, — отрезает Виорел. — Он должен сосредоточиться на своем важном деле. Я киваю. Снова обращаюсь к камере: — Ты слышала. Пусти трансляцию только на этот экран. И мы все ждем. Изображение на экране меняется через несколько мучительно долгих минут. Уже знакомая нам комната. И та же самая измученная женщина. Она смотрит на нож в своих руках, ее глаза раскрыты от ужаса, в них видна отчаянная борьба инстинкта самосохранения с чужой волей. Руки движутся, медленно и неумолимо. Лезвие приближается к горлу, секунда, еще одна. А потом серебряная сталь с тихим чавканьем въезжает в плоть. Я невольно жмурюсь. Кровь брызжет, бурная алая струя. Нож не останавливает движения, пока лезвие целиком не исчезает внутри. Только тогда ее руки разжимаются. И мы что-то такое уже видели на одном из видео, которые Миодраг показывал раньше. Это происходило, но потом срабатывала регенерация, и женщина возвращалась. Но сейчас не происходит ничего. Мгновение. Другое. Потом Траян заходит в кадр, не скрываясь на этот раз. Он снял пиджак, оставшись в одной красной рубашке, он не улыбается, напротив, выглядит сосредоточенным. — Знаешь, что прямо сейчас происходит, Миодраг? — он смотрит в камеру, но ощущение, будто смотрит прямо к нам в души, вспарывая их насквозь. — Мамочка изо всех сил пытается вернуться к тебе. И она, может быть, не умерла бы. Если бы ты сейчас был здесь. Я даже не стал спешить, ждал, что ты придешь. Хотел увидеть, как ты попробуешь ее спасти. Но ты не пришел. Его голос звучит без осуждения, просто констатация факта. Он проходит к женщине, склоняется к ней и почти ласково убирает прядь волос с глаз. — Прости, мамочка, я не пришел! — он произносит передразнивающим тоном. — Потому что спасал своего друга Николу. Потому что предпочел просто друга родной матери. Или не просто друга? — он снова поворачивается к камере, его глаза горят весельем. — Ты ведь не просто так спасаешь, ты на что-то надеешься? Он выпрямляется и складывает руки на груди в жесте притворного умиления. — О, что же ты не сказал раньше, брат? Если б я знал, я бы помог тебе. Разобраться с одним маленьким препятствием на твоем пути. По имени Йован Ристич, — он смеется глухо. — Задержал бы его в своей голове, и все, путь свободен! Тогда все равно возникли бы проблемы после воскрешения. Но как знать, как знать, вдруг тебе бы удалось заменить Йована. Ты ведь любишь быть пародией. Он снова подходит к женщине, мягко кладет руку на ее безвольно опустившееся плечо. — Пародией на сына, — он начинает перечислять вдумчиво. — Пародией на любовника. Пародией на бога. У вас мог бы выйти любопытный тандем с пародией на сверхчеловека. Зря ты не сказал, я бы с интересом посмотрел на это. Он снова смотрит в камеру и на этот раз улыбается победно. — Так что, народ Тигардена, зря вы поверили этой пародии. Он даже мать родную не спас, как он может спасти вас? Когда все, что его волнует — это его жалкие попытки быть значимым. Он открывает рот, явно собираясь сказать что-то еще, но в этот момент экран гаснет. Я едва успеваю обернуться, когда Миодраг проходит мимо меня в помещение. В одной руке у него пульт от телевизора, в другой — бутылка воды. Он прислоняется к стене, не глядя ни на кого из нас, отвинчивает крышку и делает глоток, запрокидывая голову. Его глаза красные, но сухие. И какие-то пустые. Я не знаю, что он успел услышать из этой трансляции, но, думаю, все. — Я сделал, что мог, — он произносит, так и не переводя ни на кого взгляд, просто смотрит как будто куда-то вглубь себя. — Теперь остается только ждать. И мы все молчим. Это невозможное что-то — то, что Траян делает с нами, что заставляет переживать нас всех. И сейчас, когда я гляжу на Миодрага, стоящего с вывернутой наизнанку душой, мысль, которая родилась при виде разбитого вдребезги Йована, обретает особую крепость. — Мне нужно на Глизе, — я произношу, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Тишина становится еще гуще, в ней трудно дышать. Ясин поворачивает ко мне, смотрит так, будто я предложил добровольно сдаться Траяну. В глазах Виорела — то же самое. Миодраг тоже оборачивается, но словно сквозь меня смотрит. — Ты ебнулся, — ровно, без вопроса и эмоций произносит Кайлер. — Возможно. Но вот это, — я киваю на выключенный телевизор, подразумевая сразу все. — Я так больше не могу. Это надо остановить. — И зачем тебе на Глизе? — спрашивает Кайлер. — Он будет обращаться к нации, — я говорю. — Прежде, чем повести корабли на нас. Он любит спектакли. Я устрою ему спектакль. Его народ увидит не то, каким сильным и непобедимым он собирается выступить. А то, каким я хочу, чтобы его увидели. Они увидят его слабым. Все по-прежнему молчат и смотрят на меня с сомнением. Я шагаю к проектору, соединяю его с компьютером и вывожу на экран голографическую схему, которую “Геминиус” построила для меня за последний час. Спутники, зоны покрытия, источники питания, уязвимости в системе вещания Траяна. — Я подменю эфир. Внедрюсь в систему вещания на физическом уровне. Взломаю его протоколы, и вместо его великолепной речи покажу его людям, какой он жалкий. Но я могу сделать это, только находясь на Глизе. И если наши догадки о том, что его якорь — в том образе абсолютной силы, который он старательно поддерживает, верны, я сломаю его. Я выбью эту землю у него из-под ног. — Это невозможно, — начинает Кайлер, и в его голосе сквозит гнев. — Когда мы там были в прошлый раз, “Геминиус” никуда не смогла пробиться. Я киваю, понимаю, о чем он, и я об этом уже подумал. — Потому что мы лезли вслепую. Но если у меня там будет проводник… Который хорошо знает, где находятся нужные мне узлы, и сможет меня туда провести, я все проверну. И я смотрю на Виорела. Он молчит долго. Очень долго. Потом усмехается — криво, почти незаметно. — У него там абсолютная власть. Каждый второй — стукач. А я сейчас — не меньший враг, чем вы все. — Каждый второй, — я произношу задумчиво, не отвожу взгляд. — Но ты легенда там, я ни за что не поверю, что там не осталось людей, готовых тебя прикрыть. Виорел продолжает смотреть так, словно моя инициатива забавна так же, как первые шаги недавно родившегося котенка. Но не нагнетает интригу. — Допустим, остались. Но если нас все же возьмут, Траян вполне может просто казнить нас. Показательно. В прямом эфире. — Понимаю. — И все равно хочешь лететь? — Да. Виорел снова замолкает надолго, смотрит на меня оценивающе. Потом переводит взгляд на Кайлера: — Он всегда такой? — Обычно хуже, — отвечает Кайлер. — Сейчас он хотя бы спрашивает. Я усмехаюсь, но внутри все сжато в тугой узел. Времени у нас совсем немного, нужно решать все прямо сейчас. Миодраг вдруг тоже издает несколько резких смешков и смотрит на меня с каким-то диким энтузиазмом: — А мне нравится эта идея. Я в деле. — Нет, — тут же отрезает Виорел. — Ты идешь и отсыпаешься. — Вам понадобится еще один боец, если что-то пойдет не так. И я хочу помочь разъебать Траяна. — Нет. — Ты мне не запретишь! — Миодраг говорит резче и громче. — Ты остаешься, Миодраг, — подает голос Ясин. Миодраг поворачивается к нему: — Это приказ? — Нет, это совет, — Ясин продолжает спокойно. — Мы не знаем, что будет, когда Никола вернется. Ему может быть нужна твоя помощь. Короткий момент на лице Миодрага происходит борьба сомнений, которые он даже не пытается скрывать. Потом она затихает. — Хорошо. Но туда опасно соваться только вдвоем. — Да. Поэтому я полечу тоже, — кивает Ясин. И на этот раз мы с Виорелом переводим изумленные взгляды на него. — Император собирается бросить свой народ накануне войны? — интересуется Виорел. — Император собирается помочь победить в войне, — парирует Ясин. Виорел качает головой, но в его глазах — не раздражение, а какое-то странное понимание. Откуда эта бравада. И почему ей сейчас не место. — Ясин, — он говорит медленно, чеканя каждое слово. — Ты император. Если ты сгинешь там, Траяну действительно не придется воевать. Тигарден сгинет вместе с тобой. Ясин смотрит на него, я вижу, как жажда быть на острие, в гуще событий разбивается в нем об ответственность, которую он сам на себя взвалил. — Виорел прав, — вклинивается Кайлер. — Ты собирался защищать Тигарден. Кто будет его защищать, если ты застрянешь там? Ты нужен здесь. — Тогда Джордже тоже нужен здесь, — говорит Ясин. — У него оружие. И об этом я уже тоже думал, когда изобретал свой план. О том, что все может пойти не по плану. — Да. Я отдам его тебе, прежде чем мы полетим. Оно должно остаться здесь. И на этот раз Ясин поворачивается ко мне одновременно с Кайлером. И если у Кайлера в глазах только эта новая его ярость, то у Ясина — смесь разнообразных эмоций, среди которых преобладает жесткое отрицание. — Нет, Джордже, — он говорит твердо. — Оно останется у тебя. И ты вернешься. И будешь использовать его сам. И на самом деле, я и сам, придумывая свой план, старался даже не сосредотачиваться на мысли, что могу не вернуться. Хотя и исключать ее не мог. Йован бы сказал мне, в чем сильные и слабые стороны плана, или вообще придумал бы все по-другому. Он и нас бы рассортировал по степени полезности и решил, кто с кем идет. Но Йовану сейчас не до этого. А значит, я сам должен решить, как все сделать лучше. И мне кажется, что будет лучше, если оружие останется у Ясина. — Если я там сгину… — я начинаю. — Нет, — Ясин говорит громче. — Если вопрос стоит так, тогда никто не полетит. И это приказ. Блядь. Я остро ощущаю беспомощность. Все действительно выглядит слишком шатким, и нет человека, который бы собрал эти обрывки идей в единую картину и придумал, как минимизировать опасность и усилить полезность для каждого из нас. А я явно не справляюсь… Ясин переводит твердые взгляды с одного из нас на другого. Кайлер задумчиво моргает, уставившись в стену, Миодраг мрачно посмеивается. Виорел глаз от Ясина не отводит, но я словно слышу, как у него в голове вертятся шестеренки. Он обдумывает целесообразность такого риска. Тщательно. И когда снова начинает говорить, голос его звучит ровно, без тени сомнений. — Мы полетим. Я и еще двое, больше не проведу. И мы вернемся, — и добавляет раньше, чем Ясин успевает начать спорить. — А ты полетишь на Нембус. Расскажешь, что они у Траяна следующие на прицеле. И убедишь вступить в военный альянс. У тебя два дня. На короткое мгновение в глазах Ясина вспыхивает изумление от того, что кто-то, кроме него, позволил себе командный тон. Но быстро гаснет, сменяясь удовлетворением от осознания, что ему предстоит не просто отсиживаться в штабе, а выполнять невероятно важную миссию. — Я лечу с Джордже, — мгновенно заявляет Кайлер. И я в нем не сомневался. Хотя и хотел бы малодушно, чтобы он остался, чтобы не рисковал там собой. Но понимаю, что он не даст мне пойти одному, поэтому даже не начинаю спорить. — Хорошо. Через два часа вылетаем, — говорит Виорел, направляясь к двери. — Я готовлю корабль. — Виорел, — зовет Ясин, и он останавливается. — У вас два дня. Вернитесь живыми. Все. Виорел ничего не говорит, только кивает и уходит. А мы остаемся. С мыслью, что через два часа мы направимся на Глизе. В сердце вражеской территории. Йован бы придумал что-то получше. Йован бы просчитал все риски. Но Йована здесь нет. Есть только мы. И война, которой я надеюсь положить конец.