No pasarán!

Я сижу на холодном полу лаборатории, прижимаясь к стене, и смотрю на него. Страшная рана, прикрытая простыней, руки вдоль тела, закрытые глаза. Он не двигается уже… Я потерял счет времени. Сколько уже прошло? Час? Сутки? Вечность? Я пытался считать. Когда Миодраг пришел и применил все, что у него получилось, я начал отсчитывать минуты. Каждую. Смотрел, как секундная стрелка на часах дергается, отмеряя время, которое, возможно, уже не имеет значения. Сорок семь минут. Потом я все же сбился со счета. И не знаю теперь, сколько уже его нет. Его нет. — Ты должен воскреснуть, — шепчу в тишину. — Ты говорил, что ты мой. А я не разрешал тебе умирать. Никола молчит. Конечно, молчит. Он мертв. Мертв. Нет. Не мертв. Просто еще не воскрес. Пока. Еще есть время. Миодраг был мертв не одни сутки. Все должно получиться. Если его клетки сработают. Если его механизм подействует. Если Траян не обманул, и это все действительно так задумано. Если, если, если… Слишком много “если”. Траян был хозяином в своей голове. Он мог просто наебать нас всех, блядь! Я закрываю глаза, и сразу — вспышка. Траян. Холод металла. Выстрел. Взрыв. Кровь, брызжущая из груди Николы. Его глаза, когда он падал. Те же глаза, что сейчас закрыты. И перед моими — тоже серая, плоская пустота. И я дергаюсь, открывая глаза. Сердце колотится в горле, дышать трудно. — Это не по-настоящему, — говорю вслух. — Этого не было. Ты просто спишь. Но оно было. Я все видел сам. Чужими глазами, но видел. Чувствовал. Ощущал, как палец давит на спусковой механизм. И Никола не спит. Он мертв. Если бы он мог воскреснуть, он бы уже встал. Это единственная мысль в моей голове, затертая до дыр пластинка. Он должен был уже встать. Джордже больше не приходит. Никто больше не приходит. Потому что я закрыл дверь на замок. Я хочу быть один, когда все станет окончательным. Я хочу, чтобы никто не помешал мне не существовать, когда я точно пойму, что мне больше незачем. Смотрю на часы. Две минуты. Новый отсчет. Очередные две минуты без него. Стрелка двигается, бежит, минуты снова сливаются — в час. В два. В бесконечность. Надежда, словно напряженная, обезумевшая птица в моей груди. Она трепещет у моих ребер каждый раз, когда мне кажется, что палец Николы пошевелился. Что дыхание взбаламутило пыль у его губ. Я наклоняюсь вперед, затаив дыхание. Сейчас. Сейчас он встанет. Ничего. И птица умирает медленно. Умирает не сразу. Она теряет перья с каждой тихой, неподвижной минутой. Ее крылья становятся тяжелыми. Ее песня превращается хрип. Я пытаюсь вспоминать тепло Николы, но холод бетонного пола проникает в кости, вытесняя и это воспоминание. Я начинаю дрожать. Он не встает. И эта мысль — бездна. Я заглядываю за край, и моя душа кричит. Слезы больше не текут. Просто огромная, оглушающая пустота. Я кое-как встаю и подхожу к нему. Смотрю на него сверху. Такой спокойный. Такой чужой. Без своей вечной насмешливости. Без взгляда, которым он смотрел на меня — как будто я единственное, что имеет значение. — Я не хочу без тебя, — мой голос срывается. — Не смей бросать меня так! Ты мне нужен. Я не знаю, как это начинается. Просто вдруг перестаю видеть его лицо — оно расплывается, тонет в серой пелене. И я понимаю, что это не слезы. Это что-то другое. Пустота внутри разрастается так быстро, что застилает глаза. Мир сужается до одной точки — его руки, которую я сжимаю. Если я ее отпущу — я вообще перестану существовать. — Я без тебя не могу! — я почти кричу. — Я не знаю больше, как! Я пойду в подвал, слышишь? Я, блядь, куда скажешь, пойду! Только вернись, пожалуйста! Тишина. Я падаю на колени рядом с каталкой. Крепче сжимаю его руку — холодную, неподвижную — и прижимаю к своему лицу. И сижу так, чувствуя, как реальность начинает плыть. Мысли путаются. Я то вижу Николу живым, то снова — выстрел, кровь, падение. То слышу его голос, то — только шум вентиляции. Картинки в сознании закидывают меня все дальше, я то попадаю в собственную голову, где Никола рассказывает мне, насколько правильно чувствует себя со мной, то проваливаюсь в полный безумия разум Траяна, где за каждой дверью — кошмар, разъедающий мой рассудок. И все это я вижу через твердое осознание, что все. Николы больше нет. Он не вернулся, не воскрес, его нет. И я не могу дышать. Я тону на суше. — Ты… обещал… быть… со мной, — я бормочу, но сам уже не верю. Птица вздрагивает в последний раз и умирает. Шум. Слова Траяна. Смех, выстрел, взрыв, кровь. Снова и снова. Замкнутый круг, и нет из него больше выхода. И я больше не борюсь. Щелчок. Движение пальцев, очередная галлюцинация, я столько раз уже это представил, поэтому больше не поднимаю голову. Мне даже не страшно. Даже если сейчас этот новый фантом тоже начнет резать меня, издеваться надо мной — мне все равно. — Йован. Его голос. Я слышу его отовсюду и ниоткуда. Как в кошмарах. Это очередная бесконечная пытка, я даже умереть не могу. Мои глаза пытаются сфокусироваться хоть на чем-то, но не могут. Мой разум меня предает. — Йован, бля, посмотри на меня! Я выполняю команду. Смотрю. Он перед моим лицом, в этой самой простыне. С этим самым взглядом. Как будто только я важен. Он как будто бы жив. Как будто бы. Я не знаю, как понять, что реальность. Мой мозг не может обработать данные. Я чувствую его руки. Но чувствую и холод металла. Дергающийся механизм. Огромная рваная рана. Смерть. Никола дышит как человек, только что пробежавший марафон. Я дышать не могу. — Ты… — голос не слушается, воздух скребет по легким, резко и больно. — Ты… — Здесь я, блядь, здесь, Йован, — он хрипит. Я смотрю на него. Боюсь моргнуть. Боюсь вдохнуть, в груди все жжет. И облегчения нет. Радости тоже, вместо нее что-то разрывается внутри. Последняя нить связи с рассудком. И я начинаю дрожать снова. Сильно. Зубы стучат. Все тело вибрирует от глубокой, до костей, дрожи, которая, кажется, просто разорвет меня на части. В ушах свистит, высоко и тонко. И мир вертится, границы размываются, я вижу Николу живым, но это словно сквозь стекло смотреть, все искажается. Он по другую сторону реальности, а я потерян в этом бесконечном, гудящем и дрожащем никогда. — Йован… — Я… вернулся… а ты нет… — Я тоже теперь вернулся, — я слышу его голос. Грубый. Настоящий. Он должен был вернуть меня тогда, стать якорем, к которому бы я стремился. Но его не было. Он должен вернуть меня сейчас. Но он лишь делает стекло толще. Потому что все это может быть не взаправду. Траян делает это со мной. Все разрушает. Все уничтожает. Ничего не оставляет. Я протягиваю руку, пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю ему на щеку. Кожа горячая. Живая. Но я знаю, как по-настоящему это бывает, я знаю… — Я здесь, Йован, — он перехватывает мою руку, вжимает в свою щеку, резко и сильно. — Все, я здесь. Я вернулся. Смотри на меня. Я пытаюсь. Я широко раскрываю глаза, не моргаю, но не могу сфокусироваться. Вижу татуировки на его груди, но это всего лишь фигуры. Они не означают Николу. Не означают реальность. Спускаю взгляд ниже, туда, где на моих глазах стягивается кожа на ране. Я не знаю, как это должно происходить. Возможно, я просто хочу, чтобы так было. Возможно, это все происходит только у меня в голове. — Блядь! — он бормочет и слегка встряхивает меня. — Йован! Ты слышишь? Я слышу слова, но это просто звуки. Дрожь не прекращается. Меня тошнит, голова кружится, тело не шевелится. Меня или вырвет сейчас, или я потеряю сознание, хотя как можно потерять его там, где все нереально. Я просто растворюсь. Я, наверное, все же умираю. Выражение лица Николы вдруг становится жестче, беспокойство сменяется чем-то темным. Расчетливым. Таким, какое было только в Тюрьме — когда он резал меня, потому что должен был. Когда знал, что нужно сделать, и делал, не сомневаясь. — Хорошо. Я видел такой взгляд, — он наклоняется ближе, его голос звучит низко и словно обходит мои мысли, вливаясь сразу в позвоночник. — И я, блядь, не дам тебе провалиться в это, я тебя верну. Ты понял? И я киваю. Не потому, что понимаю, я ничего не понимаю — просто не могу не кивнуть. Он так близко. Его запах, его тепло, его голос. Все кажется таким настоящим, все похоже на то единственное, что может удержать меня на плаву в этом разрывающемся на части мире. Но я знаю, каким реальным это все бывает там, где ничего этого нет… — Словами скажи, — он требует. — Понял. — Хорошо. Он резко поднимается, тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь. Не могу. Мое тело — просто оболочка, которая выполняет команды, пока сознание мечется где-то в другом месте. — На колени, — он командует. — Руки на пол. Я упираюсь ладонями в холодный, шершавый бетон. Пол ледяной, дрожь тут же пронизывает до костей, но это ничего не меняет. Я все еще там. Выстрел. Кровь. Он падает. Никола наваливается сзади, тяжелый, горячий. Я чувствую его дыхание на своей шее, чувствую, как он стаскивает с меня штаны с трусами. Холодный воздух обдувает мой член и ягодицы, но я этого почти не ощущаю. — Чувствуешь это? — он вдруг прикусывает мое плечо. Сжимает зубы, сильно, до боли, которая вспышкой прорезает муть в моей голове. — Да. — Хорошо. Я тебя вытащу. Но будет больно. Терпи. Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Мне все равно. Пусть будет больно. Пусть будет что угодно. Пусть в этой серой пустоте, которая разъедает меня изнутри, я буду с ним, даже если он не реален. Хоть еще немного — но с ним. — Терпи, — он повторяет. Потом поднимает мою голову и целует. Грубо, требовательно, почти жестоко. Кусает губу, пока не выступает кровь. Я чувствую вкус металла на языке и зачем-то облизываю его губы, размазывая. — Хорошо, — он выдыхает мне в рот. — Я не пропадаю, Йован. Это реально. И я застреваю взглядом на его окровавленных губах. Я никогда не делал так, не видел их такими. Никогда. Реально. Или… все же… Он смотрит мне в лицо, видит в нем что-то, что отражает на его собственном выражение, какое бывает у человека, собирающегося прыгнуть в ледяную воду. — Готовься, — он толкает меня, заставляя упереться лбом в пол. И я жду. Знаю, что будет больно. Он так сказал. И он никогда не делал. А тот, другой, делал. И я не знаю, кто из них сейчас сзади. И где сейчас я. Он входит одним пальцем. Глубоко, резко, без подготовки. Я вздрагиваю, втягиваю воздух сквозь зубы, он сбивается в груди непривычным, незнакомым комом. — Терпи, — Никола говорит, его голос ровный, без жалости. — Так надо. Второй палец. Растягивает, причиняет боль. Настоящую, острую, от которой хочется выгнуться и закричать. Я сжимаю зубы, впиваюсь пальцами в бетон. Боль вышибает мысли, все ужасы, воспоминания, страхи отступают, оставляя одно подавляющее желание. Чтобы она прекратилась. — Это не наказание, — Никола продолжает, двигая пальцы внутри меня. — И не пытка. Это якорь. Ты будешь чувствовать это, пока не вернешься. Потому что по-другому ты не слышишь. Он убирает пальцы. В следующую секунду головка его члена прижимается ко мне. И он входит сразу же. Боль вспыхивает, острая, обжигающая, почти невыносимая. Я прижимаюсь лбом к холодному полу и все-таки ору. — Терпи, бля, — он выдыхает мне в затылок. — И кричи. Это поможет. Его зубы снова смыкаются на моем плече, рождая еще одну точку резкой отвлекающей боли. И это то, что нужно, потому что в этот момент он начинает двигаться. Глубоко, резко, без жалости. Каждый толчок — жгучее вторжение, сквозь которое пробивается что-то другое. Я чувствую его. Каждое движение. Каждое. Я терплю. Цепляюсь за боль, она единственная сейчас реальна в серой пустоте моего разума. Тело содрогается от каждого толчка, мысли рассыпаются в пыль. Я не могу понять. Кто он. Голос не дает крючков, фантомы умеют говорить. — Ты помнишь, что я говорил? — его рука вдруг сдвигается с моих бедер, ложится на горло, застывает там. — Что никуда тебя не пущу. Ни в свою башку. Ни в его. Никуда, где ты можешь исчезнуть. Потому что ты мой. Только мой. И ты будешь, блядь, жить и дышать. И вдруг сжимает руку. Я застываю. Воздух перекрывается, не полностью, но достаточно, чтобы в глазах потемнело. И тут же вспыхивает инстинкт, который велит бороться. И мир сужается. До мучительного растяжения от его члена внутри меня и давления его руки на мое горло. И в этот момент черноты перед глазами его голос заглушает мой внутренний крик. — Ты никуда не уйдешь, — он продолжает, его ритм не сбивается. — Я тебя не отдам. Ты будешь здесь. Со мной. Чувствуешь меня? Я мычу, ничего не могу сказать в ответ, воздуха нет. Но я киваю, насколько позволяет хватка. — Хорошо, — он чуть ослабляет пальцы, прохладный воздух тут же влетает в мои легкие прерывистым, отчаянным вдохом. Первым полноценным за долгое-долгое время. — Посмотри на меня. Я не хочу. Боюсь увидеть кривую ухмылку. Пустые глаза. Или еще хуже — смерть. Он хватает меня за волосы, тянет назад, заставляя повернуть голову. Я вижу его профиль. Вижу, как его губы сжаты в тонкую линию. Как на лбу выступил пот. Как он прикрывает глаза — на секунду, словно он сам не может на это смотреть. А потом он открывает их. И я вижу. Не пустоту. Не насмешку. Боль. Настоящую, человеческую боль. Он смотрит на меня, и в его глазах — ужас. От того, что он делает. От того, что не может иначе. — Я знаю, что делаю, — он выдыхает. Голос срывается. — Еще. Он сжимает руку снова. Я проваливаюсь в это состояние. Между болью и удушьем, между его телом и полом. И в голове пустота — благословенная, выжженная пустота. Ни Траяна, ни крови, не смерти. Только Никола. Только его взгляд, отпечатавшийся на сетчатке, я не придумал бы такого, нигде в моем сознании он не делал ничего подобного с таким взглядом. Никакие фантомы не способны на это, у них нет своей боли, только та, которую они причиняют. А этот Никола… Я снова ощущаю его руки. Пропускаю через себя его голос. Слышу его сердце, бешеное, неровное биение там, где он прижимается ко мне. И боль уходит. Трансформируется во что тягучее, горячее, переполняющее. Яркое и настоящее. Он. Живой. Вернулся. Он отпускает. Воздух врывается в легкие, и вместе с ним — волна такого острого, почти невыносимого удовольствия, что у меня подкашиваются руки. Я едва не падаю, но он держит, трахает меня жестко, не останавливаясь, не давая передышки. Я не контролирую свое тело — оно живет само, подчиняясь его ритму, его желанию. Я не контролирую ничего. Я только принимаю. Только чувствую. Он сжимает. Отпускает. Сжимает. Отпускает. Потом убирает руку с горла, и я жадно хватаю воздух ртом, сладкий и болезненный. Легкие горят, в глазах все плывет. Никола перехватывает мои руки, заводит их за спину, фиксируя одной ладонью. Другой продолжает сжимать бедро. — Теперь кричи, — говорит он. — Я хочу слышать. И я кричу. Потому что не могу иначе. Потому что каждый толчок выбивает из меня звук, который я не в силах сдержать. Кричу в пол, в пустоту, в него. Кричу все, что накопилось — ужас, боль, облегчение, любовь. — Да, — шипит Никола мне в затылок. — Да, блядь. Еще. Он двигается во мне с какой-то неистовой, отчаянной силой, будто хочет впечатать себя в меня навсегда. Будто боится, что если остановится — снова умрет. Или умру я. Исчезну навсегда. Мы оба. А ведь мы живы. Теперь, когда я снова могу дышать, я вдруг понимаю это остро. Мы живы. И ему больно. — Тебе больно, — я выдыхаю, воздух царапает сорванное горло. — Что? — он замирает на секунду. Перестает дышать. — Тебе больно, — повторяю. — Ты не хотел так делать никогда. Сейчас тебе больно. — Блядь, Йован, — он отпускает мои руки, скрещивает собственные у меня на груди, и поднимает, прижимая спиной к своей. Вжимается лицом мне в шею. — Ты здесь, блядь. Ты здесь. И да. Я здесь. Я с ним. Он контролирует мой кислород, управляет ритмом моего сознания, и с каждым рывком его бедер мое внимание все больше погружается в ощущение его. Живого. Моего. Я его, полностью, мое тело, мое здравомыслие. Он просто сшивает меня заново. И с каждым его толчком удовольствие накрывает головокружительным, всепоглощающим потоком. — Я сейчас кончу, — вырывается из меня коротким всхлипом. — Кончай. Его толчки становятся короче, сильнее, и я даже не понимаю, что происходит. Просто волна накрывает — с головой, с потрохами. Оргазм вышибает остатки воздуха, выжимает тело в судороге, размазывает, и я опять кричу — не слова, просто звук, освобождение. Мир на секунду рассыпается в белый шум. Сперма брызгает на бетон, на мои колени, мне плевать. Никола выдыхает мне в спину — хрипло, рвано — и я чувствую, как он дергается внутри, заливая меня горячим. Его пальцы до боли впиваются в мои бедра, удерживая на месте, не давая упасть. Он тут же выходит из меня, медленно, будто не до конца уверен, что можно отпустить. Разворачивает и прижимает к себе. На мгновение я снова теряюсь — в запахе, в бешеном стуке его сердца, в шуме дыхания. Потом он отпускает, и реальность складывается наконец в стройную статичную картину. В которой у меня болит задница и горло. Но я дышу. Глубоко. Рвано. Воздух проходит в легкие болезненно, но проходит. Я дышу сам. А Никола сидит передо мной со сбившейся в ногах окровавленной простыней и смотрит перед собой взглядом, в котором не утихает шок. Его руки, которые только что так жестко меня фиксировали, лежат на коленях, пальцы мелко подрагивают. Разум обрабатывает все. Медленно. Но справляется. Никола вернулся. Когда я окончательно поверил, что его больше нет. Он вернулся и нашел меня таким. Он смотрел на меня и понимал, что меня тоже больше нет. Он сказал, он знает, что делает, но я по лицу его сейчас вижу, что нихуя он не знал. Он в ахуе сейчас. Я видел его разным. Смеющимся. Злым. Холодным. Уставшим. Сосредоточенным. Даже беспомощным. Но никогда не видел таким растерянным. Словно его мозг тоже не догоняет, что сделало тело. Словно он сам с трудом дышит. — Долго меня не было? — Никола произносит жестко, будто все внутри него борется с огромным, всепоглощающим страхом. — Не знаю, — вылетает из моего ободранного горла. — Сутки. Или больше. Не знаю. Я сбился. Я мотаю головой, он поворачивается ко мне. Скользит взглядом — по моим плечам, на которых следы зубов, на шею, туда, где наверняка краснеют сейчас отпечатки его пальцев. Его челюсть сжимается. — Долго. Слишком, — я добавляю. И меня не накрывает, я все осознаю теперь, но возвращающаяся мысль о том, как я почти лишился его, все равно ранит. Никола кивает медленно. Облизывает пересохшие, со следами моей крови, губы. — Ты меня душил, — я не обвиняю, просто констатирую. — Угу. Он не оправдывается. Не шутит. Не отворачивается. — Я видел твои глаза, — он говорит глухо, делает вдох, будто слова даются ему тяжелее, чем воскрешение. — И как ты болтал с моим трупом. Я такое видел в Тюрьме. Я понял, что потеряю тебя. Не знал, что сработает. Он сжимает кулак, смотрит так, словно это не его рука. — Я не хотел так. Никогда. Я снова чувствую то острое и убедительное, что уже вошло в мой разум однажды. Фантом не стал бы сожалеть. Этот — переживает. — Тебе больно, — я повторяю тихо. Он резко поднимает взгляд, в нем нет отрицания. — Да. Блядь, да, — он проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя что-то. И снова смотрит мне в глаза, не прячась. — Но я бы повторил. Если бы пришлось. Чтобы меня спасти. Я понимаю отчетливо. Потому что дрожи больше нет, голова ясная. Есть только это место. Пыльный бетон, простыня, он. И я хочу спастись. И дышать. Как угодно, это инстинкт, он сильнее меня, сильнее всего. — Я хочу в подвал. Он вздыхает сквозь зубы. — Конечно, блядь, хочешь. И все-таки притягивает меня к себе, прижимает крепко, я вминаюсь лицом в чернильные буквы на его плече и не хочу отлипать. Он не сидит на месте, шарит где-то свободной рукой, я не смотрю. Просто чувствую, как иголка шприца врезается в бедро, и вскоре перестает быть больно. — Я его урою, — Никола говорит спокойно, не громко. — Он заебал меня убивать. Заебал делать это все с нами. Но сперва… Сперва просто посижу. Его лоб касается моего виска. — Пять минут. Воскрешение и само по себе — та еще хрень, Йован. А когда вот так… Он не договаривает. А я не могу ничего сказать. Могу только прижиматься. Ощущая, что впервые за вечность мир не рассыпается. — Найдем штаны, — Никола говорит уже привычным тоном. — И покурить. Потом подумаю, как урыть его. Я не отвечаю. Только вздыхаю и киваю. Я снова могу дышать. *** На балконе Никола прикуривает третью сигарету подряд. Его пальцы больше не дрожат. — Он ее уже убил? — он спрашивает тихо, выдыхая дым в заснеженное небо. — Я не знаю. Я рассказал все, что знаю и понял, хотя мне ужасно не хотелось сбрасывать на него сразу такой пласт ответственности. Но это то, о чем невозможно и нельзя молчать. То, с чем нам всем теперь придется жить. — Где он сейчас? — Не знаю. И мне страшно об этом думать, на самом деле. О том, что где-то там сейчас человек, который принес в жертву свой мир, чтобы у моего был шанс выстоять. Страшно смотреть ему в глаза. — Надо найти, — Никола говорит твердо. Поворачивается, передает мне сигарету и устремляет взгляд в стену. Он понимает цену. И возможно, как и я, не понимает причину. И, как и я, догадывается о ней. Но это ничего не меняет. И когда мы идем по коридору, я малодушно надеюсь, что мы никого не найдем. Что все просто спят, и Миодраг в том числе. И в этом устаканившемся времени, где ничего плохого больше не происходит, мне удастся побыть хоть немного дольше. Но право на минуту слабости закончилось, когда дотлела сигарета. Мы находим Миодрага в одной из комнат, он сидит на полу, прислонившись к стене, и вертит рукой пустую бутылку из-под воды перед собой. Он поднимает взгляд. И я не вижу в нем того, что так боюсь увидеть. У человека, у которого нет осязаемого, физического якоря. У человека, который может рухнуть в безумие просто от того, что его некому удержать. Этого нет. Только усталость, молниеносно сменяющаяся облегчением, когда его взгляд останавливается на Николе. — Все-таки воскрес, — его губы растягиваются в улыбке, медленно, словно она дается ему с большим трудом. — Да, — Никола кивает. — Вот и славно, — Миодраг отводит взгляд, снова прокручивает бутылку. — Видео уже видели? Я чувствую, как напрягается плечо Николы рядом. Но смотрю только на прозрачный пластик в руках Миодрага. Видео. Значит, все-таки было. Пока мне было не до этого. Пока я сходил с ума. Траян убил ее. И показал это. — Нет, — говорит Никола. Миодраг не глядя нашаривает пульт от телевизора и толкает к нам, он проскальзывает по полу и останавливается у ноги Николы. И я не знаю, отчего ощущение жути во мне сильнее — от того, что я увижу сейчас, когда Никола включит ящик, или от того, что уже вижу — даже не на лице Миодрага, там ничего нет. В его движениях. В воздухе вокруг него. В самом ощущении его. Он не сломан. Не в гневе. Он даже вроде бы здесь. Но все вытравлено в нем. Истерзано. И нет больше никаких попыток сражаться. Никола медлит, не включает телевизор. — Ты точно хочешь снова смотреть? — я нахожу в себе силы задать вопрос. Миодраг опять улыбается, резко, спустя секунду улыбка исчезает. Бутылка вращается снова. Никола кивает задумчиво. И жмет кнопку запуска. Экран загорается. И я хочу закрыть глаза. Но не могу. Траян появляется сразу. Знакомая комната. Женщина в кресле — седая, безумная, та самая, которую я видел уже не раз. По ящику. В голове Траяна. Мать Миодрага. И нож в ее руке. — Блядь, — я выдыхаю. Чувствую, как Никола каменеет рядом. Нужно выключить, зачем мы смотрим вообще, зачем? Траян говорит. Про то, что Миодраг не пришел. И кровь стекает с проткнутой насквозь шеи женщины. Не пришел. Выбрал не ее. Выбрал друга. Не просто друга. — Ты ведь не просто так спасаешь, ты на что-то надеешься? Я чувствую, как липкая дрожь прокатывается по телу. И воздух в комнате густеет. Я не смотрю на Миодрага. Не могу. Я смотрю на Траяна, который продолжает: — О, что же ты не сказал раньше, брат? Если б я знал, я бы помог тебе. Разобраться с одним маленьким препятствием на твоем пути. По имени Йован Ристич. Сердце пропускает удар. Я ощущаю, как воздух вибрирует от того, что Никола становится жестче. Злее. — Тогда все равно возникли бы проблемы после воскрешения. Но как знать, вдруг тебе бы удалось заменить Йована. Ты ведь любишь быть пародией. Слова падают в тишину комнаты, как камни в воду. Круги расходятся, и я физически чувствую, как они задевают Миодрага. А он не говорит ничего. Молча крутит пустую бутылку. — Пародией на сына. Пародией на любовника. Пародией на бога. Я хочу выключить. Сейчас, немедленно. Рука дергается, но я останавливаю себя. Миодраг смотрит. Значит, нужно досмотреть. Траян заканчивает. Экран гаснет. Тишина такая глубокая, что в ней словно тонешь. И я не знаю, куда смотреть. На Миодрага? Там такое, что глаза можно выжечь. На Николу — мне страшно увидеть, что там. Он сам смотрит в стену, и его дыхание ровное. Слишком ровное. Миодраг крутит бутылку. Медленно. Ритмично. Смотрит сквозь нее. Молчит. Ни слова. Ни взгляда. Никакой реакции. И я не выдерживаю. — Он… — голос срывается, приходится прокашляться. — Он специально. Это же очевидно. Он хочет, чтобы ты… — Я знаю, — перебивает Миодраг. Тихо. Спокойно. Бутылка продолжает вращаться. — Он всегда так делает. И все. Больше ничего. Я открываю рот. Закрываю. Что сказать-то? “Это правда? То, что Траян рассказал всем про твои чувства к моему парню”? “Мы не будем это обсуждать”? “Все нормально”? Ничего не нормально. Я жду, что скажет Никола. Но он тоже молчит. И это все невозможно просто, невыносимо. — Миодраг, мы… — я начинаю. — Твой брат улетел на Глизе, — Миодраг перебивает. Будто не слышит. Будто я ничего не говорю. — С Виорелом и Кайлером. У них там операция. Блядь! Я застываю. Информация не укладывается в голове. Джордже на Глизе? В самом сердце доминиона? Как? Нахера? Что он удумал, пока меня не было? Господи Боже! — Нахрена? — спрашивает Никола. Это первое, что он вообще говорит после видео. — Не знаю, — Миодраг пожимает плечами. Бутылка все крутится. — Сказал, хочет подменить эфир. Вломиться в систему Траяна. Я не вникал. Меня все равно не пустили. Ужас планомерно заполняет мои внутренности. Джордже полез туда, он наверняка что-то придумал, а я не знаю, что, и только от мысли, что он сейчас там, так близко к Траяну, который может взять его, навредить, уничтожить, меня мутит. Я ушел в себя. Не уследил. Не запретил. Нет-нет. Я открываю рот, хочу спросить еще, хотя и не знаю, что именно. Но Миодраг ставит бутылку вертикально и поднимается на ноги, резко, но без суеты. Смотрит на Николу, впервые с начала показа видео, коротко, не задерживаясь. — Ну, раз ты воскрес, то все. Я пойду. И идет к двери. И это неправильно все. И я не знаю, что говорить и делать. — Миодраг, — Никола говорит. Миодраг замирает у двери, не оборачивается. — Что? Никола молчит. Секунду, две. Миодраг стоит неподвижно, держа руку на дверной ручке. Потом Никола говорит, тихо, но твердо: — Я знаю, что ты сделал. И не знаю, как с этим жить. Но ты — не пародия. Миодраг поворачивает голову, совсем немного, в профиль. — Ага, — он не улыбается. И выходит за дверь. И в комнате становится пусто и так тихо, что мне кажется, будто я резко оглох. Я поворачиваюсь к Николе, он смотрит на меня тяжелым взглядом. — Что? — Ничего, — я мотаю головой. Он вырвался из ада смерти, прошел через ад помутнения моего рассудка, чтобы попасть в этот. В тот, в котором он впервые не знает, что сказать. И я тоже не знаю. Что делать дальше, что теперь будет. Как вообще теперь жить. Джордже на Глизе, Миодраг смотрел на Николу так, будто он — последний глоток воздуха перед смертью, Никола на него так, словно видит впервые. И я знаю, что ничего не будет. Но от этого — не легче. Потому что вот это все — оно есть. Оно висит между нами, словно сигаретный дым, и дышать этим — все равно что травиться. И самое поганое — я даже разозлиться на Миодрага не могу. Потому что он пожертвовал матерью, чтобы Никола жил. А я… просто его люблю. И это даже не выбор, это что-то простое и естественное. Как дышать. И за то, что я все еще дышу, кто-то другой заплатил такую цену.