No pasarán!

Четвертая сигарета. Пятая. Мне кажется, мы скоро жить будем на этом балконе, не уйдем с него никогда и никуда. Бесконечная мука среди хлопьев снега и сизого дыма. — Что я должен делать? — Никола даже не у меня спрашивает, он словно рассуждает сам с собой в перерывах между затяжками. — Он матерью пожертвовал ради тебя, — я все равно отвечаю. — И что теперь? — он смотрит на меня сосредоточенно. — Я не ебусь из благодарности. — Ему хуево, — я пропускаю фразу мимо ушей. — И из благотворительности тоже не ебусь. — Я не говорил с ним ебаться, — я произношу настойчиво. — Но ему хуево. У него поедет крыша. Никола тушит сигарету в банке и тут же достает новую. Я никогда не видел его в таком раздрае. Я сам боюсь провалиться в очередную пустоту, если так продолжится. Я не знаю, как помочь Миодрагу, когда все, что вокруг, не дает мне окончательно выплыть. — Иди к нему, — Никола говорит вдруг. И смотрит на меня пронзительно. — Я? — Да. — Но ему из-за тебя хуево. — Именно. Из-за меня ему хуево. Поэтому иди ты, — кивает Никола. И я не хочу. Не знаю, что говорить, я в такой растерянности ни разу в жизни не был. Я не уверен, что смогу даже просто молчать рядом и смотреть в глаза, не отворачиваясь. Потому что сейчас мне и на Николу смотреть сложно, над нами словно лезвие гильотины висит, которое вот-вот рухнет. И во мне горит острая ненависть. К Траяну. Который все это с нами сотворил. Попробовал отнять у меня жизнь и не дает даже толком ощутить ее вкус теперь, когда она снова моя. Я должен найти способ покончить с ним, я не могу нормально дышать, пока он сам дышит. Я должен. Должен пойти к Миодрагу. — Хорошо, — я забираю из рук Николы сигарету. Делаю три долгие, глубокие затяжки, чувствуя, как сердце разгоняется еще сильнее. Возвращаю сигарету, на секунду сталкиваясь с Николой глазами. И отворачиваюсь сразу же. Не могу смотреть на него такого, не могу видеть, как воскрешение прямиком в кошмар подкашивает его. Я должен помочь Миодрагу, чтобы помочь ему. И я иду. Не знаю, где искать его, где он может теперь быть. Спрашиваю у одной из сотрудниц лаборатории, она говорит, что здание он не покидал. И я ищу его, заглядывая в одно помещение за другим. И в конце концов нахожу в одной из комнат отдыха. Он сидит в кресле, опустив голову, и не поднимает ее, когда я захожу. Я прикрываю дверь на замок, чтобы никто не вломился ненароком и не помешал. Делаю шаг к нему, еще один. Останавливаюсь. — Я не собираюсь тебя “устранять”, — он говорит вдруг, так и не поднимая голову. — Я знаю. — Хотел бы, мог бы просто не помогать с нейроэнграммой. — Я знаю, — я повторяю. — Зачем ты здесь? — Тебе плохо. — Ты знаешь, как сделать лучше? — Миодраг усмехается и все-таки смотрит на меня. — Нет, — я прохожу и сажусь в свободное кресло. — Я себе помочь не могу. Признание оседает тяжелым грузом на коже. Я не справляюсь сам и при этом пытаюсь кого-то другого поддержать, это немыслимое что-то, я не знаю, что говорить. — Я не собираюсь ничего у тебя забирать, — он смотрит на меня остро. — Я не поэтому здесь. — Тогда чего ты от меня хочешь?! — Ничего, — я отвечаю. — Я ничего от тебя не хочу. Миодраг снова усмехается. Смотрит теперь в стену. Там висит старая голографическая рамка. Пустая, без фотографии. — Просто посидеть пришел? — Да. — Зачем? — Потому что Никола сказал. Он реагирует на имя чуть заметным подергиванием плеча. — Ты всегда делаешь, что он говорит? — Нет, — я качаю головой. — Но сейчас он прав. — В чем? — В том, что тебе нельзя быть одному. Миодраг долго молчит. Потом встает и подходит к окну, смотрит на снег, который все валит и валит. Белый, пушистый и такой мирный. Совсем не подходящий ко всему, что мы чувствуем и проживаем. — Знаешь, что самое поганое? — он говорит, не оборачиваясь. — Я ее даже похоронить не могу. И не знаю, что он с телом сделал. Выкинул. Закопал где-то. Сжег. Я не знаю. Я закрываю глаза. Внутри все сжимается. — Я ее десять лет искал, — его голос срывается, но он старательно давит звук. — У меня было мало возможностей, Траян меня самого с радостью бы взял и запер в своей блядской комнате. Но я как мог, искал. Виорел искал. Мы кучу мест перерыли. И я надеялся. Что когда-нибудь найду. И спасу. И спрячу где-нибудь, где он ее больше никогда не достанет. А он убил ее. Потому что я выбрал не ее. Я не знаю, что сказать. Слов нет. Вообще. Долгое мгновение я просто молчу. — Ты это не выбирал, — потом говорю тихо, чувствуя, как внутри всколыхивается такая знакомая боль. Подвал под императорским дворцом. Дардан. Никола. — Выбрал, — он поворачивается ко мне, смотрит сухими и красными глазами. — Кайлер рассказал. И Виорел просек, что это за место. И тогда я взял и посчитал. Что никак не успею смотаться туда, помочь матери и вернуться, чтобы помочь Николе. Потому что Траян не врал про блокировку регенерации. Я просчитал, как это может работать, сколько у него времени, сколько у меня, какие расстояния. Я все просчитал. И понял, что Никола реально не воскреснет. — Ты не мог знать наверняка. — Мог, — он отрезает, и в этом слове — столько боли, что хочется заткнуть уши. — И знал. Я просто выбрал. Сознательно, Йован. Мать или он. Я выбрал его. Повисает пауза. Долгая, липкая, как кровь на бетоне. — Я даже не знаю, почему, — Миодраг продолжает. — Мы дрались. Тренировались. И он шутил. Хотя злился, еще как злился, на все. На ситуацию эту блядскую, в которой ему вообще приходится переться на бой. На Виорела. На Траяна. На тебя, но по-другому. И шутил при этом. Со мной. Как будто мы всю жизнь дружим. Как будто я не жалкое дерьмо, которое трясется при упоминании имени Траяна. И я понимаю. Слишком хорошо понимаю, на самом деле. Что произошло. И как это бывает. Насколько притягательной может быть эта сила. Насколько ярко горит этот свет, даже когда ты в самой темной жопе мира. Как это цепляет, заряжает и вдохновляет. Как это — влюбляться в него. Любить его. — Он смотрел на меня как на равного, — говорит Миодраг, и в его голосе появляется что-то, похожее на благоговение. — Не как на никчемного младшего брата, не как на ученого-неудачника, прячущегося по углам. Как на равного. Как на того, с кем он хочет сражаться вместе. И я знал, что по-другому он на меня не посмотрит. Потому что есть ты. И это правильно. Я понимаю. Но от этого не легче. Я поднимаюсь и подхожу к нему, встаю рядом. — Ты его не поэтому выбрал. — А почему? — Потому что он человек. Который имеет право жить. И ты был рядом и мог помочь. Потому что ты тоже человек. А Траян — пародия на человека. Единственная пародия здесь. Миодраг поворачивается, смотрит на меня молча. — И ты не только его спас, — я продолжаю. — Ты и меня спас. Потому что я бы сдох, если бы он не воскрес. И я не знаю, как тебя благодарить, я не умею. Я даже осознаю с трудом. Но знаю, что я бы не смог. Вот так выбрать. Я бы сломался к херам. А ты не сломался. Поэтому кто тут еще жалкое дерьмо… — Думаешь, я не сломался? — он усмехается горько. — Я торчу в лаборатории который час. Не ем. Не сплю. Пялюсь на снег. Мама умерла, а я даже не знаю, где ее тело. Никола жив, а мне от этого ни холодно, ни жарко, я все равно его не получу. Я даже не знаю, зачем я здесь. И я понимаю, что под “здесь” он имеет в виду совсем не лабораторию. Здесь — в этом мире. В этой жизни, где он сделал выбор и теперь должен с ним жить. И на грудь беспощадно давит от того, насколько мне знакомо это чувство, еще недавно я сам застрял в нем и не вынырнул бы, если бы Никола за мной не пришел. — Ты здесь, потому что ты нам нужен. — Кому? — Мне. Николе. Ясину. Всем, — я говорю твердо. — Народу Тигардена. Потому что ты наш бог. Он смотрит мне в глаза и усмехается. — Боги не плачут. — Этот плачет. И ничего. — И ничего, — он повторяет задумчиво и не спускает с меня глаз. — Ты сам как? — Херово, — я говорю честно. — Вижу, — он кивает на мои руки. — Трясутся. Я смотрю на них тоже. И правда, трясутся. — Пройдет, — говорю, растопыривая дрожащие пальцы. — Все проходит. — Все проходит, — он повторяет задумчиво, словно пробуя эти слова на вкус. — Спасибо тебе. — Я ничего не сделал. — За то, что ничего не сделал, — он кивает. — Не лечил. Не жалел. Но пришел. И молчал со мной. Спасибо. — И тебе, — я смотрю на него. В его глазах — что-то теплое, живое. — За то, что не дал ему умереть. За то, что я стою сейчас здесь и могу дышать. Он протягивает руку, я жму ее крепко, задерживаюсь на несколько долгих секунд. — Ступай поспи теперь, — говорит Миодраг, когда отпускает мою ладонь. — Выглядишь совсем дерьмово. — А ты? — Посижу еще, подумаю. Что я, как бог, могу теперь сделать, — он усмехается, но в этой усмешке уже нет той безысходности, что была прежде. Я смотрю на него напряженно, и он добавляет. — Я буду в порядке. Честно. Иди, отдыхай. И я киваю и ухожу. Понимая, что один сложный вызов я преодолел, а теперь на очереди — второй. Не менее разбитый и изломанный. Тот, который теперь я должен попытаться собрать заново. *** На балконе Николы уже нет, я нахожу его в том помещении, где проходил эксперимент по переписыванию нейроэнграммы в моей башке. И Никола тут не из трепетных чувств, просто удобное место, куда никто не ворвется и где можно прилечь и побыть в одиночестве. — Ну? — он спрашивает, не отрывая голову от подушки. — Нормально, — я говорю. — И все? — А что ты хочешь услышать? Он приподнимается на локтях, потом усаживается резким движением. Смотрит на меня. — Я не знаю. Вообще ничего не знаю. Я воскрес, блядь, и сразу попал во все это. И я нихуя не знаю, что делать. — Ты про Миодрага сейчас или про меня? — Про все, — он выдыхает резко. И я вижу это — не тот взрыв, после которого он начал громить сарай, и который испугал меня до усрачки. Я вижу трещину, такую глубокую и длинную, что она словно тянется от него и врезается в меня, тоже раскалывая пополам. Разрезая нутро, из которого наружу лезут тошнотворное бессилие и удушающий гнев. — Я тоже нихуя не знаю, — выдыхаю, умом чувствуя, что нужно говорить не это. Но не могу. Соображать. Сдержаться. — Я думал, это был хороший план. Узнать, где женщина. Спасти. Получить преимущество. А потом он убил тебя и все пошло по пизде. И я не знаю больше, что с ним делать. Никола следит за мной, его глаза блестят яростно в тусклом свете лаборатории. — Забавно, год назад я думал, что красная зона в Тюрьме — это худшее, что может со мной случиться. Что хуже этого, — я рывком задираю футболку, обнажая свой усеянный шрамами живот, взгляд Николы тут же соскальзывает на него, — вообще ничего быть не может. А в итоге… он творит с нами то, что гораздо хуже. Без конца. Ему убить — легче, чем в сортир сходить. И ничего мы не можем с ним поделать, ничего! Я отпускаю край футболки, сжимаю свои так и не прекратившие дрожать кулаки и смотрю на них. Бессилие топит. Оглушает, выбивает землю из-под ног. Ничего. Ничего нам не удается придумать. Никола вдруг поднимается на ноги. Распрямляет плечи и спрашивает: — Он еще здесь? Миодраг. — Да, — я киваю. — Сказал, что пока останется здесь. Зачем он тебе? Никола молчит. Смотрит куда-то сквозь меня. В его глазах — то, чего я раньше не видел. Не злость, не усталость, что-то другое. Что-то холодное и просчитанное. — Мудила в одном прав, — он вдруг говорит таким твердым голосом, что об него можно порезаться. — Мы все слабые. Мы слабее него, он нами вертит, как хочет. И мы не победим его, пока мы слабее. Пойду к Миодрагу, пусть исследует. Пусть найдет, как разогнать мою регенерацию. Как сделать сильнее. И как убрать мою слабость. Его слова влетают в меня, но падают в пустоту, с трудом складываются в голове. — Что? — я переспрашиваю. — Ты слышал. — Убрать слабость? Какую слабость? Он смотрит на меня, и в этом взгляде — все. Вся правда, которую я не хочу видеть. — Всю, что есть. Он расколот, измучен, устал от боли, это я вижу отчетливо. Он хочет победить Траяна, чтобы тот больше не вытворял с нами все эти мучительные вещи, чтобы не ломал нас больше, не выворачивал наши тела и души. Он готов подставить себя под очередной эксперимент, хотя всегда был против новых вмешательств, готов улучшить себя, чтобы наконец сражаться с Траяном на равных. Он хочет убрать слабость. После всех своих смертей. После всех пыток над моим рассудком. После того, что ему пришлось делать то, против чего все внутри него до сих пор протестует. Он хочет драться с Траяном на равных. С той же силой, с той же способностью незамедлительно восстанавливать клетки. И отключить то, что мешает сражаться, не чувствуя ни сожаления, ни страха. Мысль врезается в грудную клетку с такой силой, что снова становится трудно дышать. Я смотрю на него и вижу — он не шутит. — Нет, — я выдыхаю. — Йован… — Нет, блядь. Я подхожу к нему вплотную, смотрю снизу вверх, хотя ненавижу так смотреть, но сейчас плевать. — Что ты, блядь, собрался убирать? Чувства, как у Кайлера? Человечность? — Я хочу убрать то, что делает меня уязвимым. — Ага, — я киваю резко. — Это я. Он молчит, смотрит на меня хмуро, и его молчание тяжелее любого “да”. — Я тебя делаю уязвимым, — каждое слово тяжелое, неподъемное. — Меня делает уязвимым страх. Когда его не было, я бил морды. Не зассал попасть в красную зону. Ничего меня не пугало. Я рисковал. Чтобы грохнуть этого мудилу, нужно не бояться рисковать. А мне нужно его грохнуть, Йован. Нам всем это нужно. Поэтому да, я уберу страх. И увеличу силу. Я отступаю на шаг назад, смотрю сосредоточенно в его скованное слепой уверенностью лицо. И нет сил протестовать. Кричать. Даже злиться. Я весь выхолощен. — А мне что делать? — я спрашиваю тихо. — Ничего. Я справлюсь с ним и… — Ты станешь, как он, чтобы справиться с ним, — я поправляю устало. — Убьешь себя. Того себя, без которого я не могу. — Только страх, Йован, — он качает головой. — Я устал бояться. — Я знаю. Я тоже устал. — И я хочу стать сильнее и сделать так, чтобы не думать о страхе. — Не боятся только машины. — Машины непобедимы. — Машины не непобедимы. Их взламывают и отключают. Их уничтожают. А людей — сложнее. Он пытался, столько раз пытался, а мы еще боремся. — Я заебался так бороться, Йован, — Никола мотает головой. — Я знаю. — Я воскрес, увидел тебя там… И бля-ядь, я не могу так больше, Йован. Я просто хочу, чтобы он сдох. А ты был в безопасности. — Я в безопасности с тобой. — Ты во всей этой жопе из-за меня! — Я сам это выбрал. — Ты не выбирал “это”, — он стискивает челюсть плотно. — Не выбирал блядские пытки. Не выбирал, чтобы тебе раз за разом сносили крышу. Не выбирал, чтобы тебя драли мордой в пылищу, пока ты не понимаешь, где находишься. Я не за этим позвал тебя с собой, я не так хотел, не так… И настоящая боль — главная движущая сила его решения — рвется из трещины, живая, острая. И впивается в меня пониманием. Что мы смотрим на все по-разному. Что для меня это был спасательный круг, без которого бы я утонул. И я испытываю благодарность, что могу стоять здесь сейчас, смотреть на него и спорить с ним. А для него — черта, которую нельзя было переходить. И то, что он перешел, вызывает только желание сделать что угодно, лишь бы пресечь любую возможность, что это снова повторится. Даже если “что угодно” грозит потерей способности что-либо чувствовать. Он не может простить себе то, за что я ему благодарен. И готов сломать себя, лишь бы мне больше не было больно. Я снова шагаю к нему, останавливаюсь близко, на расстоянии вздоха. — Ты это тоже не выбирал. Он за нас выбрал. Он это делает. Не ты. — Не я? — он смотрит на меня так, будто я не понимаю очевидного. — Это мои руки были у тебя на шее. — Да, — я отвечаю спокойно. — И ты меня ими спас. — Не оправдывай это, — его голос становится ниже. — Я не оправдываю. Я говорю, как это было. И этого бы не было вообще, если бы Траян не сделал это с тобой, поэтому это не ты виноват… — Он бы про тебя даже не узнал, если бы не я, — он отрезает жестко и с такой обреченной уверенностью, что я понимаю. Понимаю. Что это больше не то, что можно изменить словами. Не то, что можно остановить, привязав к кровати или заперев в подвале. Это то, что делает нас живыми — обоих, и разъедает насмерть, тоже обоих. То неразделимое, что он пытается разделить, потому что ненавидит того, кому я доверяю больше, чем самому себе. И если он принял такое решение, он принял его за нас обоих. — Да. Но он узнал. И мне теперь с этим жить. Потому что это, блядь, называется “вместе”, Никола. А не слабость. А если, по-твоему, это слабость, — я беру его руки и кладу на свою шею. — То тебе придется убить ее и во мне. Он смотрит в мои глаза, осознание отражается в его собственных, мгновенно сменяясь глубоким экзистенциальным ужасом. — Да, — я произношу устало. — Ты только так уйдешь. Только так сможешь перешагнуть через это и заняться своей непобедимостью. Поэтому давай. Начинай. Он не убирает руки. Не отшатывается. Не шлет нахуй. Не выдыхает “прекрати”. Его пальцы лежат на моей шее, тяжелые, сильные, горячие. И я чувствую, как они медленно сжимаются. Не до боли. Не до той степени, когда я снова лишусь воздуха. Просто факт. — Думаешь, я не смогу? — он спрашивает тихо. — Ты не сможешь, — я не думаю, я знаю. Сейчас — нет, но если он что-то изменит в себе, что-то сломает, то неизвестно, кем он станет и на что будет похож. И это все равно случится. Я уже прочувствовал, что происходит, когда его нет. — Ты не будешь управлять мной. В его голосе нет паники, нет истерики. Есть уверенность, готовность идти до конца там, где он считает, что прав. И я вижу это. Сейчас он не играет. И не сдается. Сейчас он проверяет границы — мои и свои. Никола наклоняется ближе, говорит хрипло: — Я больше не стану. Не стану ждать, пока ему не надоест разбирать нас по частям, Йован. И ты не помешаешь мне решить проблему до того, как он нас уничтожит с концами. Давление усиливается. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я понял — это не пустые слова. Но его большой палец все это время лежит под моим ухом, там, где бьется пульс. И Никола придерживает его, но не давит, не перекрывает. Считает удары. Мы смотрим друг на друга, словно ждем, кто сломается первым. — И не собираюсь я тебя убивать, дебил ты сентиментальный, — он шепчет. — Я просто хочу что-то сделать, со всеми этими функциями. — Я не функция. — Для меня — да. Его челюсть почти незаметно дрожит. Он злится, но не на меня. А на то, что я прав. Я прав. И он это знает. Знает, что, перекраивая себя, вырезая из себя что-то, может вырезать и ту часть, которая несколькими часами ранее смогла переступить через себя, чтобы спасти меня. Знает, что может стать другим. И боится этого. Но готов рискнуть, потому что еще больше боится снова увидеть меня сломанным. Он разжимает пальцы, не резко, медленно, ладони остаются на моей шее, но теперь не давят, просто лежат. — Я знаю, что чувства к тебе не исчезнут, потому что их не вызывали экспериментом, — он говорит то, что говорил уже сто раз, но никто из нас никак не может проверить это или опровергнуть. — Я хочу увеличить силу. Чтобы я тоже мог пробить его насквозь. И убрать то, от чего у меня крышу сносит от одной только мысли. — Страх? — Панику эту ебучую, — поправляет Никола. — То, что я не могу контролировать. Потому что я уже не могу. Я думаю, что ты можешь пострадать, что тебе хуево, и у меня мозги отключаются, с каждым разом, все хуже и хуже. Это не любовь, это сбой. — Это — человек, — я говорю устало. — Это ты пытаешься меня не потерять. Я же то же самое чувствую. — Это то, чем он нас берет. Он прикрывает глаза на секунду и касается своим лбом моего. Когда он начинает говорить снова, голос звучит уже мягче: — Я не стану, блядь, безэмоциональным. Не стану равнодушным. И я не собираюсь уходить от тебя, избавляться от тебя или переставать тебя любить. Я просто хочу усилиться. Я не хочу убирать то, что между нами. Я хочу убрать то, что ломает нас снаружи. Понимаешь разницу? Я молчу. Он не может знать, что уберется в процессе перелопачивания и улучшения. Никто не может. Никола усмехается коротко и проводит рукой по лицу. — Бля, вот оно. Даже сейчас. Я должен думать о нем, а думаю о том, что он, сука, с нами делает, — он замолкает на секунду, смотрит на меня прямо. — Он уже понял, куда бить. Значит, надо сделать так, чтобы некуда ему было бить. — Ты видел, что случилось со мной, — я произношу отчаянно, от мысли, что он — тот он, которого я люблю и который любит меня — просто уйдет, исчезнет, перестанет существовать, у меня самого ноги подкашиваются и разум начинает сбоить. — Если тебя не будет, это повторится. И некому будет уже прийти и забрать меня. — Я этого не допущу, слышишь, — Никола наклоняется, прижимается виском к моему виску. — Больше я такого не допущу. Он замолкает на секунду. Я чувствую, как он делает вдох, словно собираясь с силами для того, что скажет дальше. — Ничего не изменится, Йован. Я усилюсь, мы замочим ублюдка, и все будет как раньше. А ты пока побудешь в безопасности. Я напрягаюсь всем телом, хотя сил нет даже на то, чтобы отстраниться и посмотреть ему в глаза. — Что значит, блядь, “в безопасности”? — Полетишь куда-нибудь за Нембус. Туда, где вообще не знают, что происходит. Мудила не станет искать тебя, пока я здесь, будет думать, что ты тоже здесь. И ты переждешь там, пока я с ним разберусь. Его слова падают в меня тяжелыми, холодными камнями. Я слышу, но не понимаю. Не хочу понимать. — Ты меня отсылаешь? — Я отправляю тебя в безопасность. Я наконец отстраняюсь, чтобы видеть его лицо. Оно спокойное. Решительное. В нем нет сомнений — только усталая уверенность человека, который уже все для себя решил. — Думаешь, я смогу просто сидеть хер знает где, пока он тут всех убивает? Пока он тебя убивает? Пока ты сам делаешь?.. — Думаю, да, — он перебивает резко. — Я прилечу к тебе, когда закончу. — Если закончишь. — Когда, — он поправляет жестко. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то обрывается. Не с грохотом, не с болью — просто тихо отсоединяется, и я остаюсь пустой. Он отправляет меня. Как ребенка. Как обузу, которую нужно убрать с дороги, чтобы она не мешала взрослым делать взрослые дела. — Я должен его замочить. — он продолжает твердо. — Чтобы вот это все больше не происходило с нами. А для этого я должен знать, что ты в безопасности. Вот так я уберу панику. Не экспериментом, им я только усилюсь. Но это нужно сделать. Придется. Я киваю. Медленно. Потому что сил спорить действительно нет. Потому что он прав — я его слабость. Я — та самая уязвимость, от которой он хочет избавиться. Не вырезать из себя научным путем, а просто отправить подальше. С глаз долой — из сердца вон. — Йован, — он берет мое лицо в ладони, заставляет смотреть на себя. — Это не навсегда. Это ненадолго. Я просто грохну его, и будем жить дальше. Я обещаю. Я смотрю в его глаза и вижу там все, что он не говорит. Что он боится. Что он заебался. Что он готов на все, лишь бы это закончилось. Что он любит меня — так сильно, что готов отпустить, лишь бы уберечь. И от этого знания становится только хуже. — Хорошо, — говорю я. Он замирает. Видимо, ждал сопротивления, ждал, что я буду спорить, кричать, доказывать, или морду ему набью за то, что перестал верить в меня. Раньше я бы так и сделал. Сказал бы, что без меня тут никто не справится. Что мой брат сейчас проворачивает что-то на Глизе, и я должен его дождаться. Послал бы нахуй с его предложением. А теперь просто соглашаюсь. — Хорошо? — он переспрашивает недоверчиво. — Ты решил. Я устал спорить. Что-то в его лице меняется. Тревога проступает сквозь решительность. — Йован… — Я правда устал, Никола, — я отвожу взгляд. — Устал бояться. Устал ломаться. Устал чувствовать себя обузой. Устал быть причиной твоей паники. Если меня не будет рядом — может, у тебя действительно получится. — Бля, ты говоришь так... — Как? — Как будто сдаешься. Я поднимаю на него глаза. Знаю, что в них пустота, не та, от которой у меня недавно снесло крышу. Та, от которой крышу сносит у него. Но я не могу ее контролировать, у меня просто нет сил. — А я сдаюсь, — я говорю тихо — Наверное. Никола смотрит на меня долго. В его глазах мечется что-то — страх, сомнение, желание все отменить, сказать, что он пошутил, что никуда меня не отправит и ничего с собой не сотворит. Но он молчит. Потому что уже все решил. Потому что верит, что так правильно. Он целует меня в лоб, коротко прижимается и тут же отстраняется. — Ладно. Скоро, — он шепчет. — Скоро я все это закончу. А ты пока отдохнешь. Правда отдохнешь, без всего этого дерьма. Я не отвечаю. Просто стою, пока он разворачивается и идет к двери. — Никола, — окликаю я, когда его рука ложится на дверную ручку. Он оборачивается. — Если ты изменишься… если вернешься не тот… я пойму. И я не смогу… Его лицо дергается, словно я по нему ударил, и он перебивает: — Не изменит меня нихуя, Йован. Только сильнее сделает. — Хорошо, — я вздыхаю. И он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком, и этот звук громче любого взрыва. Я стою посреди кабинета и чувствую, как стены начинают давить. Воздух кончается. Пол уходит из-под ног. Я опускаюсь на корточки, потом сажусь прямо на пол, прижимаюсь спиной к стене. Он отправил меня. “В безопасность”. Как вещь, которую нужно спрятать в надежном месте, чтобы не мешалась под ногами. Он уйдет к Миодрагу, будет что-то с собой делать, вырезать, перепрошивать, становиться сильнее. А я полечу на какую-то тихую планету, где даже не знают, что происходит, и буду сидеть там, ждать, надеяться и молиться, чтобы он вернулся. Чтобы вернулся тем же. Глаза щиплет, но слез нет. Внутри сухо и пусто, как в выжженной степи. Он прав. Я не оружие. Я уязвимый. Я только мешаю. И у меня нет сил даже попробовать это изменить.