No pasarán!

— Поспи теперь. Пару часов, — я говорю Кайлеру, когда заканчиваю писать сценарии для “Геминиус”, а он возвращается после долгой совместной с Эмилем работы над донастройкой роботов. Ситуация совершила непредсказуемый поворот, но я все равно хочу, чтобы первоначальный план был готов к реализации на случай, если его придется пускать в дело сразу после переговоров. Поэтому последние несколько часов я готовил сценарии в одиночку. А теперь, когда закончил, тягостное ожидание до момента, когда Миодраг сообщит, что все сделано, нужно как-то разбавлять. И Кайлеру, судя по его измученному лицу — сон нужнее всего. Если он сможет теперь уснуть, конечно. — Хорошо, — он кивает и улыбается слабо. — Только без меня не начинайте. Тормозит перед дверью, пропуская в кабинет Николу, и только после этого выходит. Никола ставит на стол передо мной стаканчик с кофе и садится напротив. — Срджан сказал, если хоть что-нибудь выйдет из-под контроля, у нас закипят мозги, — он говорит спокойно, смотрит мне прямо в глаза. — В прямом смысле. Сварятся. — Срджан скептик, — я вздыхаю. — Он адекватно оценивает риски. — Он и с нейроэнграммой сомневался. А в итоге Миодраг меня спас. А потом тебя спас. А теперь хочет спасти Виорела. — И попонтоваться перед инженером, — Никола кивает. — Ты с ним поговорил? — я спрашиваю, отпивая кофе из стаканчика. — А должен? Я смотрю на него пристально, потом отвожу глаза. — Ты не можешь делать вид, что ничего не произошло. Или что тебе на него похуй. Потому что тебе не похуй. — Он сейчас занят слегка. Совершает научный прорыв, — Никола отвечает с усмешкой. Ловит мой осуждающий взгляд и говорит серьезно. — Я не знаю, что ему сказать. Что он красивый, когда бесится, но я уже занят? Я давлюсь кофе и закашливаюсь. Никола наблюдает за мной. И не смеется. — Нет, блядь, — я выдаю, когда снова обретаю способность дышать. — Это ему точно не говори. — Так что сказать-то? Он все и так знает. Я помогу ему спасти брата. Потому что мне на него не похуй. Чего ты еще от меня хочешь? — Хочу, чтобы в ситуации, где нам придется синхронизировать свои мозги не только с роботами, но и друг с другом, чтобы действовать как команда, не возникло непредвиденных ситуаций из-за того, что кто-то зассал решить проблему по-взрослому. — Серьезно? — Никола хмурится. — Да, — я говорю твердо. Он тут же резко встает с места, и я осаживаю. — Да не сейчас, бля. Сейчас он совершает научный прорыв. Но поговори до того, как мы полезем в роботов. Нормально поговори, а не вот это вот… Никола закатывает глаза, но возвращается на место. С минуту мы сидим молча, а потом я не выдерживаю. — У тебя все красивые, когда бесятся, у тебя фетиш такой? — Бля, Йован, сейчас самое подходящее время поговорить о моих фетишах, — Никола прыскает со смеху. И оно на самом деле неподходящее. Но это лучше, чем говорить о том, у кого могут закипеть мозги в процессе нашей почти невыполнимой миссии, и как все может в очередной раз выйти из-под контроля. — Ты сам это сказал, тебя за язык не тянули. — Я сказал про Миодрага. Не про всех. — Ты и про меня так говорил. — Ты мой фетиш сам по себе, — и его тон меняется раньше, чем я успеваю обстебать это заявление. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. — Что? Никола молчит несколько секунд, разглядывая меня. Потом протягивает руку и забирает у меня стаканчик с кофе, делает большой глоток. — Болтаешь о всякой фигне, чтобы не думать, что, возможно, мы вообще зря суем свои мозги в роботов. Слова бьют наотмашь, я чувствую, как лицо каменеет, но делаю усилие и заставляю себя расслабиться. Это та мысль, которую я все это время стараюсь не подпускать близко, потому что иначе она разъест меня, но она все равно лезет и лезет. А Никола видит меня насквозь. — Думаешь, он их уже грохнул? — я вздыхаю тихо. — Думаю, нет, — Никола отвечает спокойно. — Они живы, но… сам понимаешь. Понимаю. И это еще одна мысль, которую я отчаянно пытаюсь гнать прочь. Траян мог уже сделать с Джордже ужасные вещи. С его телом. Или с его головой. Или со всем сразу. Возможно, прямо сейчас мой брат — в том же аду, через который прошел я, или в каком похуже. — Он выдержит, — я говорю тихо. — Он сильнее, чем кажется. — Я знаю, — кивает Никола. — Я видел его в Тюрьме. И потом. Он там не согнется. Я поднимаю на него глаза. И понимаю, о чем на самом деле он думает. О чем говорит. Но он произносит раньше, чем я успеваю вставить слово. — Он — твой брат. Он точно не согнется. Я опускаю взгляд на стаканчик с кофе, который уже остыл. Никола верит в Джордже. И верит в меня, даже после всего, что происходило со мной. И он прав — Джордже выдержит. А мы его вытащим. Но мысль о том, каким он может оказаться, когда мы за ним придем, тупым гвоздем царапает мне сердце. И я правда стараюсь не думать об этом, потому что если начинаю думать, это рушит мою уверенность по принципу домино. Я сломался из-за собственных переживаний — не был рядом, когда Джордже принял решение проворачивать свой безумный план. Не уследил, не остановил, не помог. И теперь он в огромной беде, потому что меня не было с ним, когда я был ему нужен. И если с ним там случится что-то непоправимое… — Я могу согнуться, — я вздыхаю. Снова. И снова. Бесконечная череда событий, которые, одно за другим, выбивают землю у меня из-под ног. Никола смотрит на меня без жалости и без нежности, просто с холодной расчетливой оценкой. — Ага, — он говорит наконец. — Но ты не согнешься. — Почему ты так думаешь? — Потому что недавно ты уже согнулся. В той комнате, где лежал мой труп. Помнишь? — Помню. — И что я увидел, когда вернулся? — он наклоняется ближе. — То, чем ты меня чуть обратно не похоронил. Своим сломанным видом. Каждое слово — как пощечина. Я сглатываю, но не отвожу взгляд. — И что я сделал после этого? — он спрашивает и тут же сам отвечает. — Пошел к Миодрагу. Попросил вырезать из меня страх. Потому что не хотел никогда больше видеть тебя таким. Не хотел снова подохнуть и оставить тебя одного. — Никола… — Не перебивай, блядь. Я. Готов. Был. Себя перекроить. Лишь бы это больше не повторялось. Лишь бы тебя больше не ломали. Потому что твоя сломанность — это не твоя проблема, это, блядь, моя проблема. Потому что я не могу на это смотреть. Потому что меня это убивает лучше, чем любая приблуда, которую может изобрести мудила. Он замолкает, смотрит мне в глаза, и в его взгляде — сталь, которую хрен согнешь. — Ты понял, что я сказал? — Понял. — Повтори. — Моя сломанность — это твоя проблема. — Не, — он качает головой. — Ты нихуя не понял. Твоя сломанность — это моя смерть. Настоящая. А ты не хочешь моей смерти. — Не хочу. — Поэтому сейчас мы вытащим щеночка. Целым или нет — вытащим. А потом мы будем его собирать. Потому что такая хуевая у нас работа. Понял? — Понял. — Хорошо, — он кивает. — Допивай кофе и собирайся. Скоро в роботов лезть, от соплей там заржавеет все. А я поговорю с Миодрагом, да, чтобы он тоже не начал сопли пускать. И он встает и направляется к двери. Я смотрю ему в спину, а в голове вертятся его слова. Про то, что он готов был себя перекроить. И что моя сломанность — его смерть. — Никола, — я окликаю. Он останавливается, но не оборачивается. — Я не сломаюсь. Не сломаюсь больше. Обещаю. Он молчит секунду, потом оборачивается. В его глазах — больше не сталь, а то, что он показывает только мне. — Знаю, — он говорит. — Потому что если сломаешься — я починю тебя. И будешь жить в роботе. — В роботе? — Ага. Убираться, кофе варить. И никакого секса, без хера-то. — Ты первым от этого наказания завоешь, — я усмехаюсь, не сдерживаясь. — Вот и не доводи, — он улыбается мне и выходит за дверь. А я остаюсь один, смотрю на остывший кофе и чувствую, как внутри разливается странное чувство. Не спокойное, не теплое. Боевое. Как он любит. *** — Если что-то идет не так, — говорит Срджан. — Малейший сбой в показателях — мы отключаем вас сразу. Они переглядываются с Чезаром, и тот кивает. — Но тогда Джордже… — тут же вспыхивает Кайлер. — Бро, Джордже не хотел бы, чтобы у Йована или кого-то еще из-за него сварились мозги, — отрезает Срджан. Кайлер смотрит на него остро, дышит часто — я вижу, знаю, как его на части разрывает мысль, что ему придется оставаться на корабле, фактически бездействовать, пока мы будем там, смотреть в глаза ублюдку, который неизвестно что уже успел сделать с Джордже. Но он не спорит. Все слишком сложное и серьезное сейчас, и он понимает, что истерикой сделает только хуже. — Ну рассказывайте, гении, — Никола обращается к Миодрагу и Эмилю. — Как все будет? Как в башке у Йована или по-другому? — По-другому, — отвечает Миодраг. — Я старался сделать максимально интуитивно понятный интерфейс. Никаких лабиринтов. Я присматриваюсь к нему внимательно, он выглядит измотанным, но упаднических настроений я в нем больше не чувствую. То ли Никола действительно нашел нужные слова, то ли сложный вызов и работа в команде с Эмилем так подействовала — не важно. Что-то сработало, и это хорошо. — Вы подключитесь, искин подхватит мозговые волны, и если на стороне нейроинтерфейса все правильно синхронизировано, — добавляет Эмиль, поглядывая на Миодрага, — то вы вообще не должны заметить разницы между своим телом и телом робота. На уровне физических ощущений. — А не физических? — я спрашиваю. — Мы будем видеть интерфейс канала общей связи, — говорит Миодраг. — Сможем оперативно обсуждать ситуацию, не произнося ничего вслух. И эта синхронизация — самая сложная часть, ее будем отрабатывать на тестах. — То есть мы будем слышать голоса друг друга в голове? Как радио? — уточняет Ясин. — Я правильно понял? — Да, — кивает Эмиль. — Миодраг запрограммировал эту опцию, чтобы вы могли оперативно совещаться. — Эмиль будет перехватывать физическое управление в этот момент и переключать на “Геминиус”, — продолжает Миодраг. — Чтобы со стороны все не выглядело как заминка. Я киваю, с техническое точки зрения все выглядит именно так, как я задумывал. — А если что-то идет не так, Срджан нас отключает? — Да, в крайнем случае Срджан нас отключает, — Миодраг вздыхает тяжело. — Но крайний случай — это угроза жизни и здоровью, и я уверен, что она минимальная. Ну, и если он узнает, что мы в роботах… — Тогда точно отключаю сразу, — говорит Срджан. — Если Траян узнает, что мы в роботах, — я оглядываю всех по очереди, — мы лишимся козыря. И он тогда точно грохнет Джордже и Виорела. Поэтому, — я сосредотачиваюсь сперва на Николе, потом перевожу взгляд на Миодрага. — Никакой самодеятельности. Он не должен прочитать нас. Ведем себя по сценарию. Он убил твою мать, и ты вообще не хочешь там находиться. Миодраг поднимает руки и улыбается слабо: — Я реально не хочу там находиться. Я снова обращаюсь к Николе: — А ты только воскрес и больше умирать не хочешь, поэтому тоже не нарываешься. — А если он спросит, какого хера я вообще приперся, если больше не хочу умирать? — усмехается Никола. — Поглазеть на него пришел, после того как его опозорили на весь Глизе — это по сценарию? — Вполне, — я киваю. — Но без подробностей. Ты злой, заебанный и тебя бесит, что он еще жив. Но ты не провоцируешь новую бойню. — Я и прошлую не провоцировал, — Никола пожимает плечами, потом снимает с себя куртку и передает ее двойнику. — Но как скажешь. — Мы не можем лишиться преимущества. Поэтому на тестах отрабатываем связь, но там говорим я и Йован, — добавляет Ясин. — Вы отвечаете, только если он обращается к вам напрямую. Никола с довольным видом кивает, наблюдая, как “Никола номер два” надевает куртку, становясь совсем правдоподобной копией, потом поворачивается к нам: — Ладно, умники, хорош трепаться. Давайте проверять, как вся эта хрень работает в деле. *** Я сосредоточенно смотрю в стену перед собой. Когда я видел эти стены в последний раз, на них были кровавые ошметки. А я сам находился в другой голове. В голове, полной кошмаров и угнетающей, тягостной жести. Сейчас мне кажется, что я — это я. Конечности воспринимаются как мои собственные, термообмен делает их по-человечески теплыми, я двигаюсь, моргаю, слышу имитацию пульса, мне кажется, будто бы я даже дышу, хотя вот это точно невозможно. Но Эмиль был прав, чувствительность сенсоров у робота настолько высокая, что я не ощущаю никакого дискомфорта от того, что мое сознание сейчас заперто в железном теле. “Надо же, как он по нам соскучился”, — я слышу голос Николы прямо у себя в голове. — “Аж раньше приперся в кои-то веки”. И это так. Траян не стал на этот раз играть в свои обычные игры, когда мы прилетаем на станцию, он уже ждет нас в переговорной комнате. Его молчаливые охранники стоят у стены за его спиной, а сам он сидит за столом и разглядывает нас. И я ловлю себя на том, что непроизвольно сканирую его — лицо, позу, жесты, даже одежду. И вижу, что трансляция Джордже не прошла бесследно. Тени под глазами Траяна кажутся еще темнее на фоне его атласной черной рубашки. Его пальцы сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели. Я чувствую его бешенство, оно глубоко, но оно есть. Но это — обычная злость. Не признак потери контроля, не что-то паническое, показывающее, как он напуган тем, что весь привычный мир разрушился. Он все еще силен. “Он не сломан”, — голос Миодрага звучит у меня в голове, озвучивая мою же собственную мысль. — Рад, что вы прилетели, — словно в подтверждение говорит Траян ровным, почти спокойным голосом. — Садитесь. Это переговоры о мире. Как вы могли слышать из моей последней трансляции. Я замираю на долгую секунду, прежде чем подвести свое механическое тело к столу. Заявление звучит странно. Непривычно. И оттого — еще более пугающе. Он… издевается? Смотрю на Ясина, который устроился за столом в очень характерной позе, на Николу, усевшегося рядом со мной, на Миодрага. У всех на лицах одна эмоция — недоверие. — Да-да, — Траян улыбается криво. — Переговоры о мире. Настоящие. Могли бы быть, — он вдруг подается вперед, впиваясь в Ясина взглядом. — Если бы не теракты, которые ты устроил на Глизе, пока я сюда летел. И повисает тишина. В которой сердца у каждого из нас забились бы чаще, если бы они у нас сейчас были. — Я не… — начинает Ясин. Но я думаю, он и сам все уже прекрасно понимает. И я понимаю. Траян очень быстро придумал, как обернуть речь, которую Джордже показал всему доминиону Глизе, себе на пользу. Идеальный правитель, который хотел мира и полетел о нем договариваться. Но вместо договора о ненападении получил атаку на свою планету — не открытые военные действия, а что-то более низкое и жестокое. И он не пожалел собственных граждан, чтобы получить прямой повод воевать с Тигарден Б. Кто бы сомневался. — Не надо, — Траян перебивает, и в его голосе прорезается то самое излюбленное, зловещее. — У меня есть доказательства. Признания исполнителей. Что они действовали по твоему приказу. Что ты приказал взорвать ни в чем не повинных людей, которые просто пошли в церковь и на рынок, потому что ты кровожадный ублюдок, так жаждущий войны. Мне кажется, будь Ясин сейчас сам собой, он бы вздрогнул. Но в теле робота он просто сидит прямо и смотрит на Траяна холодно. А тот ничего не замечает пока, потому что наслаждается тем, как в очередной раз повернул наш ход себе на пользу. — Твои люди. Твои бомбы. Твои подписи на приказах, — он усмехается, и в этой усмешке — вся его суть. — И я все понимаю. Ты не хотел мира. Ты хотел ослабить меня перед войной. И у тебя почти получилось. Почти. Он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди, и теперь его спокойствие выглядит по-другому. Не как маска, а как уверенность хищника, загнавшего добычу в угол. — Теперь я просто обязан воевать, — он произносит почти равнодушно. — Мой народ требует справедливости. Мои генералы — крови. И я был бы слабым правителем, если б простил такое. Сам понимаешь. — Где Джордже и Виорел? — я начинаю уставать от этого спектакля. Траян переводит взгляд на меня. Изучает медленно, словно смакуя каждое мое движение. И я боюсь, что он все же увидит, что поймет что-то. Но он, кажется, слишком увлечен демонстрацией собственного превосходства. — Они живы, — он говорит наконец. — Но завтра утром я их казню. Что-то гремит в холодной пустоте моей головы. Я дергаюсь резко и сразу вижу, как рука Николы сжимается на моем предплечье. И я благодарен, что сейчас оно металлическое и я не чувствую боли. — Виорела — за госизмену, — Траян загибает палец. — Он предал свою страну, свой народ, свою семью. Перешел на сторону врага. Это не может остаться безнаказанным. А твоего брата, — он снова смотрит на меня, — за совершение теракта. Доказательства есть, все чисто. — Ты не можешь… — начинает Ясин. — Могу, — перебивает Траян. — Я сделаю это на Адаре. Завтра утром. Адара, колотится у меня в мозгу. Крошечная планета-придаток Калтера, которую Траян давно использует для одной-единственной цели. Он проводит там смертные казни. Черный камень. Пустота. Открытое пространство, где невозможно спрятаться. Системы слежения, которые фиксируют каждое движение. Спутники, которые сожгут любой объект, приближающийся к поверхности без разрешения. Адара создана не для того, чтобы держать пленников. Она создана для того, чтобы никто не мог их спасти. И туда невозможно проникнуть незаметно. Никаких дронов, никаких групп, никаких спасательных операций. Никаких чудес. Ничего. “Может, все же попробуем сейчас атаковать?” — голос Николы звучит напряженно. — “Пока он здесь, мы в роботах, может, сработает?” “Нет”, — я отрезаю жестко. Потому что понимаю, что он делает. На что рассчитывает, позвав сюда именно нас в таком составе. Обвинение в провоцировании войны — для Ясина, казнь Виорела и Джордже — удар по нам с Миодрагом. И Никола… зачем здесь Никола, я пока не раскусил. Но он хочет этого. Хочет вывести нас из себя, ждет, что мы сорвемся, его забавляет видеть нас разбитыми, загнанными в тупик. — Вы можете спасти кого-то из них, — Траян вдруг заявляет, и я чувствую, как все в очередной раз обрывается внутри. — Одного. Только одного. И смотрит прямо на меня. — Как? — я стараюсь, чтобы голос звучал твердо. — Ты, Йован, — он произносит так, словно пробует мое имя на вкус. — Прилетишь завтра, максимум с одним сопровождающим. И сдашься мне. Добровольно. И я отпущу того, кого ты выберешь. Твоего брата или моего. Второго сразу казнят. Тишина взрывается. Я не слышу ни единого слова, все замирают. А я смотрю на Траяна и не вижу в его глазах ничего. Ни насмешки, ни злорадства, ни даже ненависти, только холодный, просчитанный интерес. Он не шутит. Никогда не шутит. “Нахера ему ты?!” — наконец выдает Никола. И я не знаю, не знаю… Я перебираю варианты, пытаюсь понять, что ему может дать мое тело, мое сознание, моя… что? Зачем я ему? Месть? Он уже пытал меня в моей голове, ему этого мало, хочет по-настоящему? Или он хочет использовать меня как рычаг против Николы? Против Ясина? Против всех, кто за мной пойдет? Я не знаю. И это, наверное, самое страшное. Неизвестность. Понимание, что он что-то задумал, что-то, чего мы не можем предвидеть, и это что-то будет хуже, чем просто смерть. — Зачем я тебе? — спрашиваю, и голос звучит ровно, хотя внутри все горит. Траян улыбается. Не дерганой улыбкой, а спокойно, почти ласково. — Это не важно. У тебя есть время до завтра. Подумай. Сдашься — спасешь кого-нибудь. Нет — я казню обоих. И происходит то, о чем я успел подумать, чего боялся. И что никак не могу предотвратить. — Возьми меня, — резко произносит Миодраг. — Ты всегда хотел взять меня, ну так вот — возьми. Он не пробовал советоваться, обсуждать, потому что понимает — в этой ситуации невозможного выбора, если я все же решусь сдаться — я выберу своего брата. Не его. Он хочет вырвать у Траяна это право. Хочет сделать так, чтобы выбор не пал на Виорела. Хочет… “Да стой ты!”, — начинает Никола. — “Мы подумаем, никто еще не сдается”. Но Миодраг не слышит. — Ну же, — он настаивает. — Я прилечу. Я сдамся. Бери меня. Траян смотрит на него с интересом. Потом произносит: — Прости, братишка, но нет, — его голос сочится ленивым превосходством. — В данный момент ты мне не настолько интересен. Миодраг замирает. Я вижу, как плечи его робота напрягаются в абсолютно ровной линии, как кулаки сжимаются. Внутри него — ураган. Ярость, унижение, бессилие — все, что Траян умеет вызывать одной фразой. Он предложил себя, он готов был пожертвовать собой. И Траян сказал ему: “Ты ничего не стоишь”. Я боюсь, что сейчас он сорвется. Что скажет что-то, сделает что-то, что выдаст нас. Но он молчит. Стоит, сжав зубы так, что желваки ходят, и смотрит на Траяна с такой ненавистью, которую я даже не ожидал, что робот Эмиля способен воспроизвести. И которую Траян, кажется, даже не замечает. Или делает вид, что не замечает. “Не смей, блядь”, — мысль Николы, холодная жесткая, врезается в наше общее сознание. — “Спалишь нас всех, если сейчас рыпнешься”. “Не спалю”, — откликается Миодраг, всего два слова, но в них — такая боль, что у меня, кажется, сейчас заискрит интерфейс. — Надеюсь увидеть тебя завтра, Йован, — Траян поднимается, поправляет рукав, и в этом жесте столько наглой уверенности, что меня передергивает. — Подумай. Сделай правильный выбор. Он кивает своим охранникам и выходит, не оглядываясь. “Твою мать”, — Никола выдыхает в общий канал. Ясин поднимается из-за стола, и я вижу, как он смотрит на Миодрага. В глазах его робота — недоумение, смешанное с пониманием. Он тоже не знает, что теперь нам со всем этим делать. А я стою, чувствуя, как внутри меня — там, где должно быть сердце, — разверзается черная, холодная пустота. Он хочет меня. Я нужен ему. Зачем? Неважно. Важно только то, что я могу спасти одного. Одного. *** Я прихожу в себя не сразу. Несколько долгих минут просто лежу и смотрю в расплывающийся потолок космического корабля, пока мир перед глазами не обретает ясность. А вместе с ней не накрывает осознанием всего, что произошло и что мы услышали от Траяна. — Бро, ты как? — спрашивает Срджан, глядя на меня с тревогой. — В порядке, — я приподнимаюсь и смотрю на остальных. Никола уже сидит, сжимая и разжимая пальцы, словно желая убедиться, что он снова в своем теле. Ясин тоже приподнимается, смотрит вокруг себя пока расфокусированным взглядом. Миодраг не пытается шевелиться, просто глазеет в потолок. Однако именно он подает голос первым. — Он грохнет их завтра. Мы никак не заберем их с Адары. Это не-воз-мож-но. И он смотрит на меня. Взглядом, в котором я читаю все. Пропасть боли от решения, которое я еще даже не озвучил. Пропасть страха за брата. И где-то на дне — искра надежды, которую он сам же и гасит, потому что надеяться не на что. — Нет такого слова, — отрезает Никола. — Придумаем что-нибудь. — Что?! — Миодраг сразу вспыхивает. — Ты был там? Хоть знаешь, что это за место? Там нет ничего. Ничего! — Нет никаких коммуникаций, нет слепых зон, полностью прослеживаемый периметр, — монотонно начинает перечислять Ясин. — Мы никак не проникнем туда незамеченными. — Дроны-имитаторы? — тут же предлагает Эмиль. — Я могу перенастроить их из разведчиков в бойцов. — Бесполезно, — отрезает Миодраг. — Их засекут. Траян проектировал систему безопасности на Адаре так, чтобы не то что муха не пролетела — микроб не пролез. Засекут, сожгут лазерами — а потом грохнут заложников. Внутри меня холод. Такой, словно я все еще в теле робота. И я сразу прокручиваю в голове варианты, один за другим. Высадка с орбиты — бесполезно, нас или собьют еще до входа в атмосферу, или расстреляют. Диверсию дронами только что отмели. Отвлекающий маневр невозможен. На новые переговоры Траян не согласится, они были нужны ему только, чтобы сделать свой ход, да и предлагать ему нам нечего, это просто затяжка времени, которая его только сильнее взбесит. Подкуп кого-то из его бойцов? Это мог бы провернуть Виорел, но без него у нас нет времени искать слабые звенья. Единственный шанс — атака в лоб, попытка сыграть на эффекте неожиданности, пока Траян еще не знает про обманку с роботами и будет думать, что мы — это мы. Но так больше вероятности, что Джордже и Виорела убьют в процессе штурма — случайно или по приказу Траяна. Нет, это тоже не годится. Обмен? На что? На меня. Мысль застывает в голове, пульсирует тяжело и неумолимо. Его изначальное предложение. Он хочет меня. Я ему нужен. Я не понимаю, зачем, но это и не важно. Это — единственный рычаг, который у нас есть. — Я сдамся, — я произношу тихо. И сразу ловлю на себе взгляд Николы, глаза его темнеют, но я добавляю раньше, чем он успевает взорваться: — В роботе. Как сегодня. Он не просек. Он получит железяку, я буду на Тигардене. И это вскроет наше единственное преимущество, но на черта оно нам, если использовать его мы больше не можем? Завтра Траян казнит пленников. А послезавтра начнет войну. Роботы-двойники — последний козырь, который у нас был. И мы его сожжем, чтобы спасти одного. Всего одного. — Спасибо, — Миодраг вдруг говорит резко. Я поворачиваюсь к нему, и его взгляд — словно удар в грудь со всей силы. — Что не стал даже делать вид, что выбираешь. И тишина, звенящая между нами, осязаемая, удушливая. И все молчат. Потому что все всё понимают. — Я… — я открываю рот и не знаю, что сказать. Потому что мой младший брат сейчас там, в лапах у монстра. Брат, который всю жизнь смотрел на меня, как на бога, доверял безоговорочно и знал, что я на части порвусь, но сделаю все, чтобы помочь. И я не представляю, что должно произойти, чтобы я всерьез предпочел кого-то другого ему. Это даже не выбор, это рефлекс. И Миодраг прав. И нечего мне сказать ему. — Заткнись, — Миодраг цедит сквозь зубы. Его сжатые кулаки трясутся. — Просто заткнись. — Эй, никто еще никому не сдается, — начинает Никола, но Миодраг отрезает: — И ты заткнись. Все, блядь, заткнитесь. Вы ведь все равно уже списали его. — Мы не практическую пользу сейчас обсуждаем, — Кайлер пытается говорить мягко. И на самом деле, от него я в последнюю очередь ждал слов там, где самому мне сказать нечего. Потому что он молчал до этого времени, хотя для него все точно было очевидно. Джордже — его мир. Если бы речь шла о выборе между ним и кем-то другим, Кайлер не колебался бы ни секунды. Но он молчит. Потому что знает, что его молчание — единственное, что он может дать Миодрагу. — А зря, — Миодраг хмыкает, голос его срывается. — Это ведь здраво. Выбрать того, кто полезнее. Того, у кого критическое оружие. Да, Ясин? Ясин поднимает на него поблескивающие яростно глаза, но ничего не говорит. Миодраг соскальзывает с кресла и продолжает: — Но даже если ты вдруг отдашь другой приказ, клал он на твой приказ. Да, Йован? — он бросает на меня быстрый взгляд, но тут же отворачивается. — И я все понимаю. Но пошли вы нахуй, я больше не буду это обсуждать. Он с силой бьет по кнопке открытия шлюза, дверь захлопывается за ним с противным свистом, словно впечатывая его слова в сердца каждого из нас. И мы снова молчим. Кайлер сползает по стене и прячет лицо в ладонях. Эмиль скрещивает руки на груди, задумчиво глядя в пустоту перед собой. Срджан запрокидывает голову, уставившись в потолок. Ясин отмирает через мгновение, запускает передатчик и говорит тихо: “Взять роботов под двойную охрану”. И его голос в кои-то веки звучит не твердо, я впервые так наглядно вижу, как император в нем борется с человеком и побеждает с титаническим трудом в момент, когда он решает обезопасить наш единственный ресурс от возможных отчаянных и необдуманных действий своего друга. — Миодраг прав, — он говорит вдруг, не поднимая глаз. — Я холодный ублюдок, который просчитывает выгоду. Я вздрагиваю. Он замолкает и сглатывает, словно ему физически трудно продолжать дальше. — И я просчитал. Ты должен спасти Джордже. Виорел сам бы сказал “спасайте оружие”, — он снова говорит тихо. — Без него у нас нет шансов. Тигарден падет. Виорел знал, на что идет. И в каждой ноте его голоса я слышу отчаяние человека, который злится на себя за то, что не может предложить другой выход. А внутри меня разгорается боль, такая глубокая, что я чувствую ее физически. Потому что Миодраг не прав. И это не простое решение для всех нас. Не простое — для меня. Это выбор, который вынуждает меня спасти брата, зная, что это окончательно сломает человека, который за короткое время стал мне практически еще одним братом. И ни хера это не просто принять. Но и решить по-другому я не имею права. И что-то важное рушится. Что-то, что держало нас всех. Вот зачем это все было, вот зачем Траян позвал нас. Не для переговоров. Не для обмена. А для этого. Чтобы мы стояли здесь, раздавленные, и понимали, что единственный выбор, который у нас есть — это выбрать, кого из своих мы готовы похоронить. И я не выдерживаю. Поднимаюсь на ноги и выхожу из помещения, хотя сам не знаю, куда иду, нигде на корабле сейчас нет воздуха, который не душил бы, не пах бы отчаянием. Останавливаюсь возле панорамного иллюминатора, в котором виден приближающийся Тигарден. Крошечные точки огоньков, миллионы людей, которые даже не знают, что их шанс уцелеть в войне зависит от того, выберу ли я сейчас жизнь своего брата или чужого. — Что думаешь? — я произношу, не двигаясь с места, по шагам знаю, что это Никола. — Что завтра чемпион умрет. В его голосе нет интонаций, но фраза все равно бьет, как удар с размаху. Однозначность, которую он не ставит под сомнение. И не пытается смягчить. Я оборачиваюсь, он стоит напротив меня, глядит в глаза нечитаемо, как будто мы снова играем в сраный покер. — Какой у меня, блядь, выбор?! — мой голос срывается. — Никакого. Это твой брат, — он отвечает жестко. — А чемпион — его брат. И ты прав. Мне на него не похуй. Я ищу в его лице малейшую дрожь, хоть какую-то эмоцию, но не нахожу, и от этого еще больнее. — Предлагаешь сдаться завтра ради Виорела? — я выдыхаю. — Ничего тебе не предлагаю, — он произносит холодно. — Ты заберешь завтра щеночка. И мы все будем с этим жить. А я пойду сейчас к нему, и он будет меня бить. Хотя ему хочется бить тебя. И он не дожидается ответа. А я не останавливаю, меня даже не царапает то, что в этой ситуации он выбрал не меня, а того, кто более уязвим. Потому что завтра я сделаю свой выбор, и Никола понял и принял его раньше, чем он у меня самого оформился. И он будет рядом, когда мы будем с этим выбором жить. Но никто — ни из нас двоих, ни из тех, кто присутствует сейчас на этом корабле — уже не останется прежним.